Помоги проекту - поделись книгой:
Набираю три девятки. В Англии это универсальный номер для вызова всех служб спасения. И скорой помощи, и пожарных, и полиции. Первым делом вы слышите внимательный, но строгий женский голос, без церемоний требующий от вас быстро ответить: какая из трех служб вам нужна. И как только вы произнесете слово «Ambulance», «скорая помощь», ближайшая свободная машина получит сигнал и двинется в вашу сторону. Но вы пока об этом знать не будете, строгий голос продолжит вас допрашивать, выяснять подробности, с кем и что конкретно произошло, при каких обстоятельствах, в сознании ли пациент, много ли потерял крови. И что вам известно об общем состоянии его здоровья. Ну и еще вы услышите просьбы-рекомендации: в ожидании медиков попытаться остановить кровь, вести разговор, успокаивать больного, но и не давать ему заснуть. И вывод в завершение: не паникуйте, помощь уже совсем близко!
На мое счастье кровотечение замедляется, почти прекращается, в кресле Питер устроен относительно удобно и засыпать явно не собирается. Он настойчиво пытается угостить меня чем-нибудь. Может быть, виски со льдом? У него есть отличный «Джеймисон».
Все никак не успокоится, все переживает, бедняга, что ничем не отблагодарил своего спасителя, а теперь добавилось еще и чувство неловкости оттого, что доставляет хлопоты нам, своим соседям и друзьям. Питер уговаривает нас оставить его одного, отправиться по своим делам. Нет, ведь правда, у нас же куча дел, не так ли? И вообще уже поздно. А он наверняка и сам справится с ситуацией, ничего такого страшного не произошло…
Да уж, ничего страшного… Хорошо, что Питер не видит себя со стороны.
Потом, с трудом выговаривая слова, он пытается обсудить со мной «деликатное дело»: нельзя ли меня попросить… нет, не солгать, лгать, конечно, невозможно… но… может быть, я мог бы в наименее драматической форме сообщить о произошедшем его жене Китти? Ведь она нездорова сама, она в больнице, у нее микроинсульт, ей нельзя волноваться… Ну поскользнулся, ну упал, шишку набил, с кем не бывает, дело житейское… Может быть, даже отложить на максимально возможный срок информирование Китти о событиях этой ночи? Если только это не поставит нас с женой в ложное положение, конечно…
Я как могу успокаиваю Питера, заверяю его, что мы придумаем, как сделать так, чтобы Китти не слишком обеспокоилась.
Питер смотрит на свой старый, но совсем еще недавно чистый пиджак и замечает на нем темно-красные пятна. В лице его что-то дергается. Он разглядывает свои руки и видит, что они все в крови — наполовину запекшейся, а наполовину алой, свежей.
Говорит:
— Вам, наверное, неприятно на меня смотреть…
Действительно, что уж тут может быть приятного… Но я улыбаюсь, и он улыбается в ответ. Ничего, и не такое переживали.
Но в горечи, звучащей в его голосе, я слышу и другое: Питер понимает, что впереди его не ждет уже ничего хорошего. Ему восемьдесят пять лет, и он очень болен. В последний год под ударом оказалась его психика: видеть наступление старческого слабоумия на человека, совсем еще недавно поражавшего своей энциклопедической эрудицией и блестящим острым умом, куда тяжелее, чем наблюдать сколь угодно обильное кровотечение. Э-эх!
На днях Питер сказал мне доверительно: «Я знаю, я схожу с ума, прошу меня извинить». И добавил: «Но, по крайней мере, могу гарантировать: буйной фазы у меня не будет!» После чего присовокупил еще что-то по-французски (кажется, цитату из Бодлера) и засмеялся.
Скоро уже одиннадцать лет, как мы живем с этой парой стенка в стенку. Вот какое везение: купили дом (строго говоря, полдома, он из категории «
Если и встречал я в Англии нескольких действительно безупречных, совершенных джентльменов, то Питер, пожалуй, возглавляет этот список. Всегда выдержанный, улыбчивый, элегантный, даже дома неизменно при галстуке, что, возможно, есть некий перебор. Долгие годы он маскировался, стараясь как можно меньше говорить о себе и как можно больше — о том, что интересно собеседникам, о России, например, к которой проявлял горячий интерес. Впрочем, как настоящему интеллектуалу, ему было любопытно все вокруг.
Только относительно недавно мы узнали, что до того, как выйти на пенсию, наш сосед был крупным светилом в области истории лондонской архитектуры, что он окончил с отличием один из самых знаменитых и престижных колледжей Кембриджского университета — Тринити-колледж. Тот самый, в котором в свое время учились Исаак Ньютон, лорд Байрон, Владимир Набоков, несколько принцев, ставших затем королями, шесть премьер-министров и множество других знаменитостей. Причем услышали мы об этом от общих знакомых, сам Питер упорно избегал всего, что сколь-либо отдаленно могло напоминать хвастовство.
Его скромное благородство, мягкое чувство юмора, вечная готовность посмеяться над собой (но ни в коем случаем не над другими людьми) — все это было органично, не натужно, это была не поза, а натура или нечто ставшее не второй, а уже первой натурой.
И жутко видеть, как сегодня под влиянием болезни эта замечательная личность претерпевает странные изменения. Мир Питера переворачивается вверх тормашками, разрушаются причинно-следственные связи, и нас всех он видит сквозь искажающую призму. И пытается улыбаться при этом. И острить по-французски.
В самые сложные, самые тяжелые моменты, вроде истории с падением на улице, в Питере неизменно снова проявляется джентльмен. Даже если это принимает иногда несколько гротескную форму. Его пример убедил меня: большая и злая неправда, что, отскоблив с человека нанесенные обществом, воспитанием, чужим примером слои, обязательно получаешь примитивного дикаря или зверя. Ничего подобного. Отчасти ребенка, да. В случае Питера — этакий наивный детский вариант джентльмена.
Пока Китти была в больнице, мы с женой каждый вечер приносили соседу горячий ужин, поскольку подозревали, что в течение дня он забывает поесть. Питер трогательно благодарил, тонко льстил «повару», пытался угостить чем-то в ответ. И всегда шутил. Но в его голубых, по-прежнему выразительных и умных глазах читалась страшная тоска. Иногда он не выдерживал, всхлипывал, закрывал лицо руками. Ему было стыдно своей неадекватности, того, что он причиняет нам беспокойство, — вот что его мучило. Но, взяв себя в руки, Питер снова улыбался и опять пытался шутить.
Поразительная вещь: оказывается, даже сходить с ума можно по-джентльменски! Но от этого еще больнее наблюдать происходящее.
Машина «скорой помощи» приехала очень быстро. Это был совсем небольшой легковой автомобиль, и медбрат сам сидел за рулем. Очень спокойно, доброжелательно, интеллигентно он принялся за Питера. Прежде всего надел ему на палец крохотный прибор — в две трети спичечного коробка. Мы видели такой впервые. Оказывается, эта штуковина измеряет частоту и проверяет наполняемость пульса. Потом, щелкнув еще каким-то портативным прибором, медик взял анализ крови и уже через несколько минут знал, что у Питера нет инфаркта. И острой сердечной недостаточности тоже. Перевязал больному голову. Заодно быстро и ловко вымыл ему лицо, руки; насколько это было возможно, очистил от крови волосы. Потом связался с координирующим центром и договорился о госпитализации — надо было проверить, нет ли у Питера сотрясения мозга и, кроме того, рану на голове требовалось зашить.
Питер попытался отказаться. Стал уверять, что все и так чудесным образом устроится. Дескать, он и без того причинил всем достаточно хлопот. Мол, он прекрасно сам справится, вот повязка, столь любезно сделанная медбратом, вполне решит проблему. Ну никак невозможно Питеру отправляться посреди ночи в больницу: жена очень расстроится, а ее огорчать нельзя.
При всей внешней мягкости, интеллигентности формы в нем проглянуло некое новое для меня упрямство. Но все же он был чересчур джентльменом, чтобы долго сопротивляться нашим совместным с медбратом усилиям. Мы его уломали. Кажется, в конце концов Питеру просто стало неудобно, что столько людей так горячо его уговаривают. И в итоге, опять сострив (что-то насчет старых упрямых ослов, которых не загонишь в стойло), он все-таки позволил увезти себя в больницу. Напоследок умоляя нас с женой пощадить Китти, сообщить ей о случившемся в максимально мягкой форме.
В этом эпизоде, кстати, английская система государственного бесплатного здравоохранения выглядела более чем достойно. Но мы неоднократно сталкивались с менее приглядными ее сторонами.
Поговорите с недавно переселившимися в Англию иностранцами, и они вам немедленно начнут рассказывать ужастики на медицинские сюжеты. И как в больницах люди в коридорах валяются, пока у врачей до них руки не дойдут. И каких жутких, ничем не вытравимых микробов вы можете в местной больнице заполучить. И что лекарств нормальных в Англии не выписывают. И даже аспирин местный какой-то странный: не действует, как положено, и все. А иностранный «Байер» сюда не пускают… И при этом в Великобритании тратятся безумные деньги на странные вещи — на роскошные дома для престарелых, например, или на широчайший выбор еды в меню для пациентов в больницах. На фантастические заведения для матерей с детьми. И очень, чрезвычайно дорого обходится менеджмент здравоохранения.
Недостатки существующей сегодня системы во многом результат не очень удачной попытки внедрить этот социалистический по сути институт в разливанное море рыночной экономики и рыночного, коммерческого образа жизни.
Но отчасти довольно равнодушное отношение к боли и страданиям пациента — как ни странно, оборотная сторона все того же комплекса джентльменства. Замученные невозможным наплывом обслуживаемого на халяву народа, местные «участковые терапевты»
А что касается всего остального — примите обезболивающее или антибиотик. А если не помогает? Ну, тогда терпите. Боль да неудобства не считаются. Ерунда. Стисните верхнюю губу.
Ну и смерти тоже не надо так уж панически бояться, возьмите себя в руки. Ведь все рано или поздно там будем. Одному моему коллеге совершенно спокойно, деловито так сообщили, что у него рак. (Здесь вообще с такими делами особенно не рассусоливают — некогда.) Будете оперироваться, спрашивают? Операции ждать придется довольно долго, ну и вообще… вероятность благополучного исхода невелика. Может, лучше дожить, сколько получится? Все же это несколько месяцев вполне терпимой жизни. Ну, может, разве что кроме самых последних недель… А? И смотрят на больного с надеждой, что он согласится. Слава богу, коллега мой жив до сих пор, и рак то ли рассосался и отступил, то ли как-то вылечился.
Несколько лет назад у меня вдруг «замерзло» плечо. Малейшее движение отзывалось пронзительной болью. Пристроить руку ночью было крайне трудно, спал я урывками, по нескольку часов. Так продолжалось несколько месяцев, английская государственная медицина ничем не могла помочь, и я, кажется, уже сходил с ума и завидовал приговоренным к смертной казни. А местные эскулапы только пожимали своими здоровыми плечами: потерпите, пройдет. Нурофен примите… Ах, не помогает? Ну, тогда потерпите еще.
Но что делать, если нет у меня жесткой верхней губы, если я не в деда пошел: слабак разнеженный, не способен ни работать толком, ни жить с постоянной болью? Пришлось поехать в Россию, где мне тут же, за один день, поставили диагноз и очень быстро вылечили. Правда, не бесплатно, за деньги. Но я уже и всех коней, и полцарства, и все, что угодно готов был отдать за исцеление, не то что пару сотен долларов…
И вот что оказалось прекраснее всего: уже на второй день правильно назначенные уколы и еще какие-то средства сняли острую боль, и я впервые за много месяцев уснул полноценным, глубоким сном и, проспав часов этак четырнадцать, проснулся в состоянии полнейшего безмятежного счастья… Много ли человеку надо…
Много не много, а британцы в середине сороковых годов были лишены самого элементарного. Так получилось, что послевоенные годы оказались чуть ли не тяжелее военных, они были самыми трудными в новейшей истории страны. Не хватало продуктов и товаров первой необходимости, например теплой одежды и обуви, чулок. Все распределялось строго по карточкам. И пайки были весьма скудными, население ходило полуголодным и раздетым. Да еще, как нарочно, и зимы выдались в эти годы какими-то небывало свирепыми, с бесконечными снегопадами и метелями… Из-за заморозков многие районы остались без угля и других видов топлива. Это было самое унылое, самое несчастливое время, эпоха свинцовой беспросветности и тщательно скрываемого уныния. В соседней Франции уже вовсю пили-гуляли и плясали, даже в СССР отменяли карточки и снижали цены, а в Англии всё сурово делили жалкие запасы маргарина, дешевых конфет, примитивных консервов. Британия отменила карточки самой последней в Европе — только в 1953 году.
И главное, самое ужасное — это был холод. Англичане замерзали. И грела их тогда только одна мечта: о бесплатном, всеобщем здравоохранении, таком, как в Советском Союзе. Эта идея была настолько популярна, что даже оказавшиеся в оппозиции консерваторы не осмелились эти планы торпедировать.
Причин бедственного положения было множество: война вымотала все силы, страна наделала долгов, нарушились глобальные экономические связи, взаимодействие с колониями. Да и вообще это дорогое удовольствие — содержание империи — было англичанам более не по карману. (Времена, когда империя, напротив, была прибыльным предприятием, канули в лету.)
Британии, единственной из стран Западной Европы, не досталось помощи по плану Маршалла, а вместо этого она получила кредит на очень скверных условиях, под процент, который надо было погашать в долларах, а долларов-то и не было… Зато удалось выстроить
В значительной мере это был коллективный акт нации джентльменов, которым казалось, что пора уже воплотить до конца великий английский принцип «справедливой игры» — обеспечить беднякам точно такую же медицинскую помощь, как и состоятельным классам. В какой-то степени эта мечта осуществилась, но, как и всякая мечта, она не выдержала в итоге столкновения с грубой реальностью. Мысль изреченная есть ложь, и точно так же мечта воплощенная есть нечто куда менее привлекательное.
Причем создание
Страна будет долго и упрямо двигаться по этому пути, то отступая на несколько шагов, то снова решительно устремляясь вперед. До тех пор, пока и эта мечта не закончится крахом в конце семидесятых, и правительство Маргарет Тэтчер не будет вынуждено прибегнуть к жестким, непопулярным мерам, чтобы вывести страну из глубочайшего кризиса.
Но вот что интересно: уже и после окончания Второй мировой войны возникало впечатление, что Англия отброшена куда-то на задворки истории навсегда. Казалось, что остановить упадок уже невозможно. И это в стране, считавшейся на протяжении многих десятилетий и даже веков самым богатым, могущественным и процветающим государством мира, магнитом для эмигрантов со всей Европы, эталоном свободы и прогресса. Тем более болезненным стало сокрушительное падение. И теперь, оглядываясь назад, не совсем даже понятно, каким образом Британии удалось выбраться из той глубокой рытвины на дороге истории. Для этого Англии не в первый и далеко не в последний раз пришлось изобрести себя заново.
Интермедия (из дневника Генри Феофанофф)
Чтобы понять англичан, нужно знать, что они:
Пытаются не допускать физического сближения с посторонним человеком, да и с непосторонним тоже («правило шести дюймов»);
Стараются не подавать виду, если огорчены, но и восторг свой скрывают тоже; всё преуменьшают и вечно недоговаривают, недосказывают; не восхищаются ничем, кроме погоды, а хвастаются только успехами в садоводстве;
Играют в игру «Расследование убийства» по выходным;
Не заговаривают с незнакомыми на улице или в общественных местах, сколько бы раз ни сталкивались с ними (например, в поезде или метро);
Смотрят телесериал «Доктор Кто»;
Говорят «извините», если вы наступите им на ногу;
Лучшие из них жалеют (а худшие — презирают) всех иностранцев. Между первыми и вторыми — довольно большой слой недоумевающих: как такое вообще возможно — не родиться англичанином?
Глава II. Страна моя Блайти
Сантименты и привязанности
Страна, в которой я живу почти уже двадцать лет, называется Блайти. Вряд ли вам удастся разыскать ее на карте, но если вы прогуглите английское слово
Уж не знаю, встречается ли такое где-либо еще в мире — кажется, нигде больше посмеиваться над собственными патриотическими чувствами не принято. Так что, возможно, это чисто местный лингвистический феномен. Мыслимое ли дело: взять слегка пренебрежительное прозвание вашей родины в одной из бывших колоний, основательно его исказить и так называть свою страну. Нет, такое бывает только в Блайти.
Сколько себя помню, всегда мечтал в Блайти побывать. Вернее, я долго не знал настоящего названия этой страны и по наивности именовал ее Англией. Тем более что появившаяся в моей жизни удивительная женщина Елена Александровна Васильева меня в этом наивном убеждении всячески поддерживала.
Елена Александровна казалась мне в мои восемь лет очень взрослой, чуть ли не пожилой тетей. А на самом деле ей было слегка за двадцать, она совсем недавно закончила иняз и начала работать в «Интуристе» переводчицей. Опыта преподавания языка у нее не было никакого. А потому и брала она за свои уроки совсем немного, что очень устроило моих небогатых родителей.
Теперь-то я понимаю, что мне тогда просто очень повезло. Елена Александровна оказалась феноменально талантливым педагогом от Бога (о чем наверное, и сама не подозревала). И центральной, главной составляющей этого таланта была, уж не знаю откуда взявшаяся, пылкая, неистовая любовь — к языку и к стране, в которой ей так и не довелось побывать. Так что любовь была заочная, платоническая. Но, наверное, именно поэтому — страшной силы, на грани одержимости. И было в ней невыносимое желание, которое буквально жгло ее изнутри — передать эту любовь, этот сумасшедший восторг еще хоть кому-нибудь. И тут я и попался под руку.
Заразила она меня англофильской бациллой — навсегда. Даже двадцать лет жизни в Англии меня от этой болезни не излечили. Хотя, конечно, восторг несколько поумерили. На смену страсти пришла ровная, теплая привязанность: так любишь близкую родственницу, тетушку, например, или сестру, к которой прикипел сердцем с детства, и мила она тебе, даже если видишь все ее недостатки и склеротические изменения. Что же поделаешь, возраст, а все равно — родная душа, и связывающая с ней ниточка прочна, не разорвать.
И все это еще наложилось у меня к тому же на пример моего деда, дедуси, как было принято его называть, в соответствии с украинско-польским происхождением семейства. Именно он, Порфирий Феофанович, занимался моим воспитанием, так как родители были заняты на работе с утра до ночи. Дедуся же был на пенсии и всю недорастраченную жизненную энергию и тоску по недосостоявшейся, недосбывшейся своей жизни обратил на внука.
Но в том-то и было все дело, что тоска эта тщательно, самым непроницаемым образом скрывалась. Потому что дедуся мой обладал ярко выраженным и довольно редким в России характером английского типа (о чем я, конечно, при его жизни не знал, да и сам он вряд ли догадывался).
Неправильное социальное происхождение (из священников). Неправильное образование — филолог и историк, да еще закончивший Варшавский университет. Наличие неправильного близкого родственника — православного епископа, причем с той же фамилией, да еще объявленного опасным врагом советской власти — все это надо было тщательно скрывать всю жизнь, не только от чужих, но и от семьи, от своих собственных детей. Дедуся правильно рассудил, что «лишнее знание» может погубить юное поколение — пусть себе безмятежно растут пионерами и комсомольцами, ни о чем не догадываясь. Сам «переквалифицировался» в бухгалтеры и упорно отказывался от постоянно предлагаемых повышений (чтобы не заполнять анкет). И никогда и ни при каких обстоятельствах, ни на работе, ни дома — ни слова, ни намека, ни полунамека о политике. Только с внуком, в шестидесятые годы, начал себе кое-что позволять, отдельные ядовитые реплики подавать, не понятые мною тогда, но глубоко запавшие в душу.
Какими же воистину английскими свойствами характера надо было обладать, чтобы всю жизнь свою вот так зажать в кулаке? Беспощадно загнать вглубь, захоронить свои взгляды, вкусы и интеллектуальные запросы, запрятать всего себя истинного и так держать в железной узде всегда и везде, ни разу не сорвавшись. Благодаря этой железной воле и выдержке дедуся исхитрился не попасть под каток репрессий, ушел, как Колобок, от ЧК-ГПУ-НКВД, спас себя и семью, хотя чемоданчик со сменой белья и сухарями всегда стоял наизготовке: вероятность ареста он все же считал очень высокой.
К окружающему миру дедуся — тоже вполне по-английски — относился с легким, скрытым презрением. Чего стоили одни только прелести обитания в большой коммунальной квартире, в которую превратился предназначавшийся когда-то для его семьи отдельный домик в Замоскворечье. Грязь, пьяная ругань, клопы и тараканы, мелкое и крупное хамство со стороны случайных, неряшливых и полуграмотных соседей (не все они были такими — но большинство). Все это близко знакомо, без сомнения, моим соотечественникам старшего поколения. Ничего нового я им тут не открою, это англичанам надо объяснять, что такое коммуналка и почему она сыграла столь значительную роль в формировании советского образа жизни и мышления…
Все терпели, все как-то выживали, хотя душа и протестовала иногда яростно. Но дедуся переносил все невзгоды и превратности судьбы стойко и гордо, отвечая ей, этой несправедливой, нелепой жизни, лишь все тем же внутренним молчаливым презрением, раз и навсегда запретив себе всякие жалобы и нытье и неизменно демонстрируя ту самую знаменитую «жесткую верхнюю губу», которой так гордятся англичане.
Лишь в одном он нарушал неписаные правила джентльмена — позволял себе иногда открыто саркастические, издевательские реплики в ответ на хамство и оскорбления. Мог, например, витиевато, с никому вокруг не понятными аллюзиями, извиняться перед пьяным жлобом, отдавившим ему ногу в трамвае. Настоящий англичанин в такой ситуации просит прощения искренне, без всякого сарказма, просто даже машинально, так крепко в него это вбито с детства — говорить «сорри», если тебя невзначай толкнули или наступили тебе на что-нибудь.
А мой дед доводил иногда жлобов почти до исступления и рисковал спровоцировать их на насилие. Но в большинстве случае хамы просто терялись, не понимая такого языка и не зная, как на него реагировать. Иногда даже имел место желаемый педагогический эффект, когда обидчик решал вдруг повиниться: «Ну что вы, это же я вас толкнул, а не вы меня».
Сарказм — штука в Англии весьма популярная, но применяемая обычно за глаза. Очень даже принято в разговоре с общим знакомым поиздеваться над отсутствующим или — и того лучше — над правительством, местными властями или, например, глупой модой. Но почти никогда, даже в легкой форме, сарказмом не бьют человеку в глаза: это запрещенный прием, удар ниже пояса. Несколько раз я попадал впросак, и друзья и даже начальники в ужасе восклицали:
Реакция при этом была такая, как если бы я выругался в чей-то адрес трехэтажным матом. Поначалу мы с женой недоумевали: разве не лучше сострить, пусть едко, чем прямо сказать резкость? Нет, не лучше, утверждают англичане. Ведь сарказм — по определению — преувеличение, нечто противоположное традиционному преуменьшению, недосказанности. Здесь на такое попрание неписаных правил хорошего тона идут разве что, когда хотят кого-то сильно обидеть…
Но посмотрел бы я на англичан с их «недосказанностями» в России! Хотя почему — «бы»? Собственно, я на них там смотрел, и не раз. Видел, как округляются их глаза и раскрывается в недоумении рот.
Впервые я увидел живых англичан в конце шестидесятых годов. Это были лондонские школьники, мои ровесники, подростки, приехавшие в Москву по обмену. Я был прикреплен к замечательному, веселому, контактному парню по имени Клайв Камберс.
Уже тогда меня поразило совершенно взрослое достоинство, с которым держались наши гости. Не надменность, но именно достоинство, при неизменно спокойной, улыбчивой доброжелательности. Сильный, сдержанный, уверенный в себе Клайв неожиданно чуть было не расплакался, когда я завел ему дома на своей скрипучей «Яузе» сомнительного технического качества запись «Битлз» — «Клуб одиноких сердец». Для него это был просто шок и невероятный сюрприз — на окраине коммунистической Москвы, в хрущевской пятиэтажке, в самый разгар холодной войны — и вдруг любимый диск любимой группы. А для английского подростка того времени «Битлз» были не просто увлечением, а иконой, знаменем, смыслом жизни.
Глядя из дня сегодняшнего, видишь, что, произведя полнейшую революцию во всем мире современной популярной музыки, подняв ее на принципиально новый, более сложный и художественный уровень, «Жуки» доказали своей стране и всему свету еще кое-что. Англия только что лишилась своей империи и казалась теперь уже маленькой хиленькой страной, не имеющей больше особого значения для остального мира. (Говорят, что Хрущев якобы как-то сказал английскому премьеру: «Десятка наших ракет хватит, чтобы от вас осталось мокрое место, но на всякий случай мы приготовили для вас в несколько раз больше».) И вот всемирный феномен «Битлз» убедительно доказал: нет, Англия еще много чего значит, страна все равно остается одним из законодателей и лидеров мировой культуры — совершенно непропорционально ни своей территории, ни размеру, ни даже ВВП. Но, видимо, вполне пропорционально чему-то другому, не исчисляемому в цифрах.
Например, музыкальному гению Маккартни и Леннона. Или величию души британских лидеров, таких как министр обороны Денис Хили, который в разгар холодной войны решил для себя: даже если Британия будет уничтожена в результате внезапного советского ракетного нападения, ответного ядерного удара наносить не нужно. Какой в этом смысл: взять и убить в отместку несколько миллионов русских, большинство из которых — мирные жители. Ведь погибших британцев все равно уже не вернешь… Так считал не он один в британском руководстве, но до поры до времени об этом нельзя было говорить вслух, иначе перестал бы работать фактор сдерживания. Тайна эта была раскрыта только после окончания холодной войны.
И еще величие страны в ощущениях, которых не выразить словами. Иногда даже в каких-то пустяках, в мелких деталях бытия. В том, какие безупречные манеры и произношение у кондуктора в поезде, как остроумен и приветлив твой слегка ироничный дантист. Как часто ты слышишь диковинное слово «сэр» в свой адрес. Как прекрасны старинные улицы Лондона, например Флит-стрит. Сколько бы раз ни ходил я по ней, она никак не может мне надоесть. Несмотря на то, что мне иногда приходится идти по ней к зубному врачу и, честно говоря, веселее любоваться ею бывает на обратном пути. Хотя нелепо мне бояться своего дантиста, но это, видно, какое-то древнее и подсознательное, иррациональное чувство. Неизбывный рефлекс, приобретенный в детстве. А ведь Тимоти Блэкни, которого когда-то порекомендовали мне коллеги по «Файнэншл таймс», выполнил свое обещание, данное восемнадцать лет назад: за все эти годы мне ни разу не было больно. Он давно лечит всю нашу семью и сам стал для нас кем-то вроде родственника. Иногда я говорю, якобы в шутку, что ради одного этого — возможности поручить ему заботу о своих зубах — стоило переехать жить в Англию.
И все равно приятно бывает сознавать, что визит к зубному позади, что теперь я не увижу друга Тимоти целых полгода. А если еще погода выдастся приличная, если выглянет солнце, ветер стихнет… Флит-стрит предстает во всем своем великолепии. Никогда не устаю от этого сюрреалистического зрелища — готических силуэтов на фоне бледного нежного неба, особенно любо смотрятся они, когда солнечные лучи ласково обтекают их со всех сторон, подчеркивая торжественность линий. Знаю, знаю, готика не настоящая, стилизация более поздней игривой эпохи, но все равно красиво. И узкие разноцветные трехэтажные дома словно декорации в кукольном театре, все вокруг как будто чуть-чуть игрушечное, однако дела здесь, на Флит-стрит, всегда творились нешуточные: и в адвокатских конторах и, тем более, в банках, где ворочали миллионами, и в редакциях газет, которые теперь, впрочем, все отсюда переехали подальше, уж очень здесь дорого… Вон «Брэкен-хаус», где долгие годы размещалась моя родная «Файнэншл таймс», открывшая мне ворота в Англию. Здесь, в этом здании, газета обрела свою всемирную славу. А здание, кстати, удивительное. Некоторые говорят: уродство, а мне кажется — поразительной красоты! Классический, фундаментальный фасад и необычная, из стекла и черного металла, «гармошка» с боков… А каким мрамором отделан холл! Любой банк позавидовал бы… Ну и дозавидовались — здание купили богатые японцы. Вырученных денег хватило на то, чтобы построить неподалеку, на южном берегу Темзы, модернистский черный куб, вызывающий у меня ассоциации с квадратом Малевича — квадратом в квадрате, в кубе. Когда-то работая здесь, в редакции, я постепенно добился того, что меня перестали замечать, перестали оглядываться на меня, как на некий чужеродный элемент. Именно тогда я почерпнул для себя много новых английских выражений, которых, может, и сама Елена Александровна не слыхивала. Например, узнал, что
И это странное слово: Блайти, его я там тоже впервые услыхал. Не сразу разобрался, что это такое. Постепенно выяснилось, что мне его лучше не употреблять никогда — неизбежно получится и не к месту, и с неправильной интонацией. А откопали его англичане в Индии, где слово «билайати» стало означать иностранца (возможно, придя от арабов через Турцию и Иран и несколько раз по пути трансформировавшись и поменяв смысл).
Особенно широко стали это слово-замену употреблять в окопах Первой мировой войны, где всех мучила тоска по Англии, но нельзя было в этом признаваться. Никак невозможно было выговорить высокопарное слово «родина», вот и приходила на помощь
Тем не менее в 1916 году, в разгар войны, одним из хитов сезона стала песня «Как я рад, что заполучил небольшую Блайти». Содержание: солдат вполне откровенно выражает свой восторг по тому поводу, что вражеская пуля, не убив и не покалечив, отправила его на родину.
И вот что весьма показательно: подобную совсем не героическую песню не позволили бы распевать ни в России, ни в Германии, да и во Франции вряд ли бы это допустили. Ни в Первую, ни тем более во Вторую мировую войну. Да и вообще нигде, кроме Англии, такое, наверное, невозможно. Английским генералам, кстати, эта песня тоже активно не нравилась, но они могли ворчать по этому поводу сколько угодно — запретить ее они все равно не могли.
И еще хорошее название модного мюзикла тех же времен:
При этом англичане хорошо воевали. Хотя случались и у них, разумеется, дезертирство и самострелы.
Во время Второй мировой войны слово «Блайти» снова стало очень популярно. Но вот за последние пятьдесят лет правила дополнительно усложнились. Теперь в живом разговоре, скажем на улице, этого слова вообще никогда не услышишь, однако изощренная интеллигенция, вроде моих коллег по «ФТ», использует его, но в очень сложном и запутанном контексте — этакой двойной иронии. Потому что как слово-заменитель «Блайти» уже больше не работает. Оно само теперь стало звучать слишком сентиментально для сегодняшнего иронического века. Но если есть желание подтрунивать над нравами прошлого, над ностальгией, над империей и так далее, тогда оно вполне сгодится. Или если хочешь посмеяться над смеющимися… В общем, двойной, тройной смысл.
Дружба по-английски
Прямо напротив кафе «Гугиз» в самом центре Фолкстона стоит несколько странно здесь смотрящееся здание со стеклянными стенами. Раньше в нем размещалась пиццерия (с претензией), но претензия не сработала, и заведение разорилось. Теперь тут находится ресторан восточной кухни, работающий по принципу «ешь до отвала» — и днем, и вечером — так называемый шведский стол. С неограниченным количеством подходов. Около шестидесяти блюд китайской, индийской, индонезийской, сингапурской, таиландской и прочей азиатской кухни.
Таких заведений довольно много в графстве Кент, а тем более в Лондоне. Таких, да не совсем. Прежде всего здесь необычный обслуживающий персонал.
Долгое время, регулярно встречая в поезде группы молодых, подтянутых, серьезных, молчаливых мужчин ярко выраженной азиатской внешности, я терялся в догадках: кто это такие? И не китайцы, и не японцы, и не корейцы. И на филиппинцев тоже не похожи. И почему они всегда передвигаются группами? И откуда взялась выправка?
Оказалось, что это непальцы. Гуркхи. И у них тут, на окраине Фолкстона, «гнездо» — официальная штаб-квартира.
Гуркхи — это непальские солдаты, издавна составляющие особое подразделение британской армии. Славятся отчаянной, феноменальной отвагой, строжайшей дисциплиной и в то же время страшной свирепостью. Они всегда на самых опасных участках фронта, первыми идут в прорыв, и, говорят, нет ничего страшнее, чем штыковая атака гуркхов.
Много десятилетий порядок был такой: британское правительство заключало контракт с молодыми непальцами, которые, отслужив и провоевав за Альбион лет двадцать, не имели права затем остаться в Англии, а должны были отправляться восвояси. Деньги им платили достаточно скромные, но, учитывая нищету в Непале, солдатские переводы кормили большие семьи.
Однако постепенно порядок смягчался, стали делать все больше исключений — для женившихся на британках, для награжденных высшими военными наградами и тяжело раненных в бою и так далее. Сейчас, кажется, уже всем, выполнившим условия контракта, предоставляется право поселиться на Британских островах: им платят пенсии и так далее. Но это — недавнее достижение английской общественности, организовавшей мощную кампанию в поддержку гуркхов.
Еще несколько лет назад в Фолкстоне образовалась небольшая колония, и дело дошло до того, что отставные гуркхи открыли в городе свой ресторан. Они здесь и повара, и официанты, и уборщики, и администраторы. И все организовали с присущей им военной четкостью — и обслуживание, и неукоснительное следование рецептам, и идеальную чистоту обеспечили. Правда, обстановка — тоже по-военному аскетичная, без излишеств, украшений и выкрутасов. Но главное, еда: все очень качественное, свежее, вкусное.
Недавно в Фолкстоне снова побывали наши друзья — Уилл и Лори. Мы ждали их приезда целый год, и все, слава богу, прошло без сучка и задоринки.
Поначалу мы с женой и дочкой собирались потчевать гостей образчиками русской кухни, но в последний момент передумали. Во-первых, весь наш русский кулинарный репертуар Уилл и Лори уже перепробовали, а изобретать вариации на одну и ту же тему довольно скучно. Во-вторых, удалось выяснить, что оба они любят восточную кухню, которая еще не успела им надоесть, поскольку супруги вращаются в основном в кругах, где такая пища не очень принята. Так что для них в утке по-пекински, королевских креветках в чесночном соусе, лапше по-сингапурски и прочих подобных блюдах сохраняется элемент еще не поблекшей экзотики. И вот пришло нам в голову пригласить друзей в ресторан гуркхов.
Через неделю, как полагается, пришло благодарственное письмо, адресованное нам обоим.
Помню, как мы удивились, когда такое случилось в первый раз: мы получили тогда эпистолярное послание от Лори после их первого с Уиллом обеда в нашей лондонской квартире. Откуда нам, приехавшим из России, было знать про это английское правило: после домашнего обеда, ужина и так далее надо обязательно послать хозяевам подробное письмо с выражением благодарности. Это как раз одно из редчайших исключений из правила недосказанности и недоговоренности. В таких письмах, наоборот, допустимы и даже необходимы преувеличения. Полагается выразить определенный восторг по поводу угощения. При этом надо довольно подробно перечислить основные блюда, напитки и так далее. Написано письмо должно быть непременно от руки и дамой, супругой гостя, а не главой семьи.
Судя по всему, это правило действует теперь уже только в высших слоях английского общества, а средний современный британец в лучшем случае пришлет пару слов по электронной почте или скинет короткую эсэмэс-ку на мобильный, а то и вовсе забудет поблагодарить хозяев.
Но в особых, торжественных или печальных случаях это правило — отправлять написанные от руки послания благодарности (или соболезнования) — все еще широко соблюдается.
Например, однажды на Би-би-си неожиданно умер молодой и талантливый русский журналист. Отпевать его надо было по православному обряду, нашелся замечательный священник, но английское начальство пребывало в замешательстве, не зная точно, как себя вести и как следует держаться, чтобы не нарушить наших, неведомых им правил. И мне выпало быть чем-то вроде неформального лидера во время этой грустной, но красивой церемонии.
Я далеко не специалист в таких делах, но вроде бы справился: все прошло гладко. Через пару дней я получил подробное благодарственное письмо, написанное от руки лично директором-распорядителем Всемирной службы Би-би-си Марком Байфордом. Из чего я сделал вывод: такие вещи здесь обязательны.
А вот воспоминание, относящееся к тому периоду, когда «Файнэншл таймс» сотрудничала с «Известиями». Тоже, кстати, связанное с траурной темой. Скончался один из технических руководителей российской газеты. Англичане немедленно послали партнерам свои соболезнования. И удивились, когда не получили на них ответа. Один из директоров «ФТ» даже спросил меня потихоньку: не является ли это признаком охлаждения отношений? Уверен ли я, что «Известия» хотят продолжать сотрудничество? Вот такие далеко идущие выводы были почти уже сделаны из молчания российской стороны. Я, конечно, заверил директора, что это ровно ничего не значит, что это лишь проявление различий в культурах и традициях двух стран. В России редко отвечают на официальные соболезнования, разве что в каких-то исключительных случаях. Хотя, кстати, до революции, насколько мне известно, такая традиция существовала. (А в советское время отвечали всем скопом через газету.)
Благодарственное письмо есть, конечно, лишь дань вежливости, но все-таки нам с женой показалось, что гостям ресторан гуркхов на самом деле понравился. Все-таки разнообразие по сравнению со всеми этими фуа-гра, перепелками в трюфельном соусе, фазанами и всяким таким прочим. (Фазанов, кстати, они разводят в своем поместье в Суссексе).
Помню, как много лет назад, во время их первого визита в наш английский дом, мы угостили Уилла и Лори болгарским красным вином — что-то на уровне достославной «Гамзы» (во был позор, но я совсем ничего не понимал еще тогда в винах).
Поделиться книгой: