Семь часов до гибели

Шульгин взял с книжной полки большой фотоальбом. Из чемодана достал и стал раскладывать на столе привезенные из деревни фотографии: родители — с ним и без него, лес, поля, река с отраженными облаками, дорога.

— Помнишь? — показал он фото с дорогой жене.

— Да уж, — невесело улыбнулась она, — там после дождя такая грязища, что трудно забыть.

— Не, — улыбнулся Алексей, — я не про то. Это ж знаменитая дорога. По пей татары на Европу шли. А из Европы немцы всякие наступали. Наполеон. Потом опять немцы. Старая Смоленская дорога…

Некоторое время он вглядывался в фотографии и, помолчав, продолжил:

— А наши, деревенские, по пей в город уходили. Учиться. Или в солдаты. И я уходил… Слушай! — Он вдруг перебил сам себя, смахнул в ладонь хлебные крошки и, подойдя к окну, высыпал их в птичью кормушку, висевшую снаружи. — А, может, действительно, бросить все к чертям собачьим. Уехать домой… Поступить на какие-нибудь курсы… Я ж не старый еще, — как бы оправдываясь, сказал он. — А ты бы там учительницей была. Не все ли равно, где учить? Дети — есть дети. Верно, а?

— Ты долго будешь нас мучить, Шульгин? — устало спросила Ирина.

— В каком смысле? — изумился он.

— В прямом.

— Да что я такого сделал? — совсем по-детски спросил Шульгин.

— Ничего, — грустно ответила Ирина. — В этом все дело. И я не хочу, чтоб наш сын тоже ничего не сделал к сорока годам. Слава богу, что он хоть видит тебя не часто.

— Погоди… — как от боли поморщился Шульгин. — Почему — ничего? Я же…

— Операции делаешь хорошо? — перебила она его. — Даже случается, отлично делаешь, да? Ты это хотел сказать? — Лицо ее стало жестким. — На то ты и врач. И если бы ты делал их плохо, это было бы просто преступлением…

— Да что я еще-то должен делать?! — почти закричал он.

— Подумай, — вздохнула она. — Получается, как в старой байке, Шульгин: вся рота идет не в ногу, лишь один поручик идет в ногу. И еще подумай, почему ты, способный человек, а все на вторых ролях.

— Я, понимаешь ли, не в театре, — закипая раздражением, начал Шульгин, — и ролей никаких не играю…

Он опустил глаза и все бездумно перебирал фотографии: лес, поля, родители, река с плавающими в ней облаками, дорога…

И снова — дорога, река…

Издалека, из-за затянутого белесой мглой горизонта, донесся тугой, гулкий удар. Затем еще, еще…

— У военных учения, — сказала жена, — вчера по радио объявили.

У входной двери позвонили, пришел Прокофьич, сосед, громадный человек, губастый и басовитый.

— Здоровенько, Лексей, — Прокофьич присел на подставленный Ириной стул. — Дельце у меня к тебе, Алексей Васильевич… У дочки, у Маринки, свадьба завтра… Спиртиком у тебя нельзя ль разжиться? Ты погоди, — ожидая возражений, Прокофьич упреждающе поднял руку. — Мне шурин с Анадыри канистру везет, а погода, как назло, нелетная. Так что уж выручай, сосед…

— Алексей! — нарушила неловкую паузу Ирина.

Он вышел к ней в другую комнату.

— Тебе не стыдно? — жарким шепотом начала она. — Ты ж Маринку вот с таких… — она показала чуть от пола, — знаешь.

— Так не мое же, — Шульгин умоляюще прижал руки к груди.

— Так Прокофьич отдаст.

Внезапно резко зазвонил телефон. Шульгин кинулся к нему, как к спасителю.

— Так ты… если сможешь, — Прокофьич поднялся и направился к двери. — Я вечерком тогда…

Шульгин кивнул ему как-то неопределенно и поднял трубку. По привычке взглянул на часы — 8.01.

— Шульгин слушает. Здравствуйте, товарищ контр-адмирал. Ясно. Конечно, будем готовы. — И зажав мембрану, повернулся к жене: — К нам корабль с пострадавшим идет. Требуется срочно хирургическое вмешательство.

— Чаю попей. Когда они еще придут.

— Ты уж мне лучше в термос, Иринушка.

— А почему военные моряки сюда? — спросила жена, отвинчивая крышку термоса. — У них же и врачи и госпитали…

— Мы ближе, понимаешь? А парню очень худо.

8.01. Военный аварийно-спасательный корабль «Витязь», приземистый, похожий спереди на ширококостного, упрямого здоровяка, шел полным ходом.

Тяжелые волны поднимали его к серому, низкому небу, сочащемуся противной мелкой изморосью, и снова бросали вниз резать форштевнем густую, плотную воду.

Под порывами студеного ветра на снастях дрыгались сосульки. Срывались и расшибались в мелкую пыль о стальную палубу.

Красный столбик спиртового термометра полз вниз.

Пошел снег. Вернее, налетел, будто кто выстрелил.

Командир корабля, капитан-лейтенант Гаркуша, натянул на глаза козырек фуражки, с которого соль давно сняла нарядный лаковый глянец.

— Пятнадцать градусов влево, — сказал Гаркуша помощнику.

— Есть пятнадцать градусов влево! — откликнулся тот.

Гаркуша тронул помощника за локоть, извещая, что уходит, и стал спускаться с мостика. Помощник понимающе посмотрел ему вслед и невесело вздохнул.

…В тесном кубрике восемь матросов, широко расставив ноги и плотно вжавшись в холодные клепаные стены, держали на весу за веревочные концы несколько надувных матрацев, связанных наподобие люльки. В этой люльке лежал Миша Королев, бледный, до горла укрытый одеялом.

Гаркуша снял щегольские, тонкой кожи, перчатки и, с трудом разминая онемевшие пальцы, поднес их к губам. Глядя на раненого, с придыханием дул, согревал руки.

По другую сторону люльки стоял пожилой фельдшер Максимыч, прощупывал пульс раненого Королева.

— Давление скачет, товарищ капитан-лейтенант, — удрученно сказал фельдшер, когда Гаркуша вопрошающе посмотрел на него. — А так Королев молодец, не стонет даже…

Качка усиливалась.

Гаркуша, упершись для устойчивости в плечо ближайшего матроса, склонился над Королевым. Тот медленно открыл глаза. Увидев командира, попытался подняться.

— Ты что? — Гаркуша положил ему руку на лоб, прижимая к подушке голову раненого. — Что ты, Королев! Тебе, брат, надо лежать.

— Товарищ капитан-лейтенант, — тихо, с трудом проговорил Королев. — Вы уж извините… Так получилось…

— Что ты, — Гаркуша проглотил внезапный комок. — Вот поправишься… В отпуск поедешь…

— Мне еще не положен… отпуск… — И после паузы, прикрыв глаза, с надеждой сказал: — Очень жить хочется, товарищ капитан-лейтенант…

Гаркуша как-то нелепо дернул головой, повернулся и вышел из кубрика. Фельдшер заторопился за ним.

— Пульс учащается, товарищ капитан-лейтенант, — встревоженно заговорил он. — Боюсь, как бы не начался отек легкого…

— Сколько он продержится? — спросил Гаркуша.

— Не знаю, — ответил фельдшер. — Располосовано, не дай и не приведи… Может, часа два-три. На молодость вся надежда.

— Идите, Николай Максимович. — Гаркуша натянул перчатки. — Передайте на берег состояние пострадавшего. Будете сообщать каждые пятнадцать минут…

…В штурманской Гаркуша склонился над картой.

— Хода нам еще два с половиной — три, товарищ капитан-лейтенант, — сказал штурман и вздохнул, будто был в чем-то виноват.

— А точнее? — нахмурился Гаркуша.

— Волна большая, — опять вздохнул штурман. — Скорость у нас падает. Если хотя бы так будет, как сейчас, тогда два… Два пятнадцать…

Гаркуша поднялся на мостик. Из-за снега и быстро густеющего тумана видимость становилась хуже.

— Самый полный! Прибавить обороты! — скомандовал Гаркуша.

— Товарищ капитан-лейтенант, — через несколько секунд обратился к нему помощник, — механик передает, что машины на пределе. Из-за волны.

— Он тоже на пределе, — Гаркуша мотнул головой в направлении кубрика и отер мокрое от снега лицо. — Прибавить обороты!

8.17. В этом районе Карского моря было объявлено радиомолчание. Теперь имели право переговариваться лишь «Витязь» и берег.

На всех судах принимали радиограммы о состоянии раненого и немедленно докладывали своим капитанам как о событии чрезвычайном.

Ледокол «Мурманск» тем временем вел рыбацкие сейнера через ледяное поле.

— Пульс сто сорок пять, температура тридцать восемь… В сознании. «Витязь» швартуется через час сорок пять… — докладывал молоденький радист капитану Нечаеву.

— Девяносто миль за час сорок пять, да еще в шторм… Неплохо, — сказал Нечаев. — Как курьерский… А что берег?

— Берег готов, — ответил радист. — К ним еще профессор Романов из Ленинграда летит — он уже в Мурманске.

— Знаю такого, — кивнул Нечаев, — Юрий Иваныч. Золотой мужик. Где надо пришьет, где надо отрежет. Потом соберет, почистит — и все как было. Даже лучше.

На мостик поднялся капитан Петрищев.

— Что там произошло, на «Витязе»? — спросил Петрищев Нечаева.

— Трос лопнул. Обледенел и лопнул. — Нечаев поднял голову, оглядывая свои снасти. — А парень заметил, да поздно… Только и успел прикрыть собой командира. Ну, и… волна. Видать, здорово разбило малого. Кто из врачей будет принимать его на берегу? — спросил он у радиста.

— Хирург Шульгин.

— Черт бы его драл… — с неприязнью сказал Петрищев. — Как я его не люблю. Такие в свое «не положено», как моллюск в раковину уходят. «Не положено»! — Петрищев пристукнул ладонями, будто створки раковины захлопывал. — И все.

— «Моллюск»… — усмехнулся Нечаев. — Вы, капитан, вроде как лошадник тавро — прижег, и гуляй лошадка. На всю жизнь.

— Я не прав? — холодно спросил Петрищев.

— Не знаю, — с деланым равнодушием сказал Нечаев. — Вообще-то каждый прав. Для себя.

8.56. Шторм крепчал. Жег мороз.

Снежные заряды слепили и сбивали с ног людей на палубе «Витязя». Началось обледенение корабля.

— Товарищ капитан-лейтенант! — Помощник старался перекричать вой ледяного ветра. — Локаторщики. Прямо по курсу ледяное поле! Битый лед, товарищ капитан-лейтенант!

— Малый вперед! — скомандовал Гаркуша и сквозь зубы пробурчал: Вот везуха…

«Витязь» медленно пробирался вперед, лавируя среди больших и малых льдин, которые шторм сталкивал, разбивал, громоздил друг на друга, бросал на приступ корабля.

Шульгин сидел на подножке санитарного «рафика» и рассеянно смотрел на морс, которое затягивал туман.

Студеный ветер с моря усиливался. Шульгин поднял воротник. Рядом с ним склонился над рацией военный моряк.

— Запросите-ка, пожалуйста, аэропорт, — попросил Шульгин. — Что профессор Романов?

— Аэропорт? Я — «Берег», — начал моряк в микрофон. — Вопрос товарища Шульгина: прилетел ли профессор Романов? Прием… На подлете, товарищ Шульгин.

— Это хорошо, — кивнул Шульгин. Задумался.

Два пацана лет восьми стояли неподалеку от «рафика» в ожидании всяких интересных событий и, попеременно шмыгая носами, хрустели картофельными ломтиками из целлофановых пакетов.

— Что грустный, Васильич? — спросил Шульгина шофер, рыжий, длинноволосый, похожий на стрельца с суриковской картины.

Шульгин только поежился, но ничего не сказал.

— Ну и правильно, — по-своему истолковал его молчание «стрелец». — Это кому доведись — отпуск не дали отгулять…