Марафон длиной в неделю

— Не говори так, мы же за дело...

— За дело? А дело — это работа. Немцев погнали, а вы до сих пор по лесам бродите...

— Так за свободу ж... — Юрко посмотрел на Катрино раскрасневшееся от возбуждения лицо, увидел совсем-совсем рядом синие, синее неба, глаза и добавил неуверенно: — За народ мы...

— А отец в Подгайцах школу открывает, — будто между прочим сказала Катря, но Юрко понял подтекст ее слов.

— Чтобы детей учить большевистской науке?

— При немцах совсем ничему не учили. Твою гимназию когда закрыли?

— В сорок первом.

— Вот видишь! А ты в университет хотел. Во Львове скоро университет откроют.

— Может, и откроют, — согласился Юрко, но сделал вид, что это ему безразлично: даже закрыл глаза и стал покусывать какую-то травинку.

— А я поеду в Ковель.

— С ума сошла?

— Как видишь... — Девушка засмеялась будто бы беспечно, однако какое-то напряжение чувствовалось в ее смехе.

— Что ты не видела в Ковеле? — Юрко быстро поднялся, сел, положив руки на плечи Катре, и заглянул ей в глаза. — Что?

— Пойду в школу.

— А в Подгайцах?

— Здесь только семь классов, а я — в восьмой.

— Так над тобой же будут смеяться: семнадцать лет — в восьмой...

— Пусть смеются, все равно буду учиться. А потом во Львов...

— Катруся, — вдруг сказал Юрко жалобно, — и ты хочешь бросить меня?

— Давай вместе.

— Не могу, — покачал головой, — у меня долг.

— Отец говорил: кто из бандер добровольно сдается, большевики прощают.

— Так я и поверил...

— В Подгайцах на сельсовете воззвание...

— На сельсовете? — удивился Юрко. — Сорока им пропишет воззвание!

— Красные немцев добьют и за вас возьмутся.

Юрко безвольно махнул рукой. Честно говоря, он и сам так думал, но что поделаешь? Уйти от Сороки страшно: оуновцы лютуют, предателям, говорят, нет пощады. Сидел насупившись, затем решительно вскочил, вытянулся и произнес:

— Ты, Катруся, подожди. — Протянул руку, привлек ее к себе — высокий, сильный, стройный. — Подожди неделю, я вернусь, и мы все решим.

Девушка положила руки ему на грудь, подняла глаза, обожгла голубизной, и Юрко утратил всю свою решительность. А она взлохматила ему русый чуб и тихо засмеялась.

— Глупый еще, — прошептала. — Надо решать: останешься с Сорокой или со мной?

— С тобой, — сказал Юрко, — только с тобой.

Засмеялась счастливо и прижалась к парню.

— Ну не могу же я... — произнес просительно Юрко. — Ведь мы договорились, и я не хочу нарушать слово. Мужчина я или нет?!

— Куда идете?

Юрко забыл о наказе сотника, да и какие могут быть секреты от любимой?!

— В Квасово.

— Это где?

— Далеко, сто верст.

— Зачем? — посуровела Катря. — Я не хочу...

— Ты же знаешь, у меня руки чистые.

— Что за акция?

— Надо встретить кого-то... — неопределенно ответил Юрко. Подумал немного и добавил: — Если через неделю не вернусь, езжай в Ковель.

— А ты?

— От Квасова до Ковеля ближе.

— Отыщешь меня у тети. Песчаная улица, семь.

— Песчаная, семь, — повторил Юрко. — Через неделю жди меня.

4

Майор Бобренок с удовольствием стянул сапоги и, пока Толкунов влезал на дерево, дал передохнуть ногам. Смотрел, как ловко поднимается по дубу капитан, наконец тот дотянулся до белого лоскута, снял его с острой сломанной ветки осторожно, словно это был не простой шелк, а мина замедленного действия. Толкунов сел верхом на толстенную ветку, разгладил кусок материи на колене и только после этого сказал:

— Он, голубчик... Настоящий немецкий парашютный шелк.

Бобренок ничем не выразил своей радости, хотя известие в самом деле было приятным. Стало быть, они не ошиблись, и первый след наконец обнаружен.

Майор заученно бросил взгляд на часы. Восемь часов тридцать четыре минуты. Посты противовоздушной обороны впервые засекли немецкий самолет в два часа ночи, а через шесть с половиной часов у них уже появилось первое подтверждение того, что самолет выбросил парашютистов. Неплохо, даже очень неплохо, иногда такой поиск затягивается на сутки, а то и больше.

Пока Толкунов спускался с дуба, Бобренок аккуратно перемотал портянки и обулся. Взял у капитана кусок шелка, внимательно разглядел:

— Парашют зацепился за сук, пришлось дергать. Вот и оборвали.

— Или оборвал, — уточнил Толкунов.

— Да, может, он был и один, — согласился Бобренок. — Во всяком случае, не повезло ему... — Огляделся вокруг. Действительно, если бы парашютист спустился на несколько метров в стороне от дуба, попал бы на полянку. На рассвете выбрал бы подходящее место, закопал парашют — и ищи его в этих лесах хоть целую неделю.

Но один ли парашютист? Немцы, как правило, забрасывают группы из трех — пяти человек. Диверсанты или шпионы со взрывчаткой, рацией, оружием... Правда, на этот раз мог быть и один. Полковник Карий говорил, что из разведывательных данных стало известно: немцы готовят какую-то важную акцию в зоне расположения тылов армии. Приблизительно на линии железной дороги Сарны — Маневичи — Ковель... Тут одному не справиться. Если, конечно, это диверсия. Шпиону тоже трудно одному — с рацией хватает хлопот. Хотя может иметь явки, связных, оставленных здесь во время отступления.

Однако что бы ни было, их надо искать. Другого выхода нет — только искать. Осмотреть каждый квадратный метр вокруг, и не только вокруг — весь лес. Диверсанты не могут не оставить следов, должны ведь закопать где-нибудь парашюты...

Толкунов мрачно посмотрел на майора.

— Разойдемся? — предложил хмуро.

— Разойдемся, — согласился Бобренок и положил в сумку парашютный лоскут. Топнув правой ногой, проверил, хорошо ли обернул портянку, достал карту. — Ты возьмешь этот квадрат, — очертил на карте, — будем двигаться в направлении Жашковичей, встретимся, если ничего не случится, в одиннадцать на дороге — третий километр от Жашковичей.

Шел Толкунов устало, засунув пальцы за ремень, добротный, почти новый. Капитан раздобыл его вместе с портупеей у какого-то интенданта. Кобуру, правда, не сменил — повесил на новый ремень старую и потертую, с обыкновенным офицерским ТТ. Большинство разведчиков отдавали предпочтение наганам, но Толкунов не расставался со своим ТТ. С ним он пришел в Смерш — пехотный лейтенант, командир взвода, которого приметил полковник Карий.

Капитан уже исчез в кустах, и Бобренок медленно двинулся в обход поляны. Вряд ли здесь закопан парашют: трава и цветы нигде не примяты — майор сразу увидел бы следы человека на поляне.

Обойдя колючие кусты, Бобренок вышел к небольшому оврагу, дно которого заросло папоротником, а песчаные склоны — кустарником. Неплохое место для тайника. Майор двинулся по дну оврага, но не обнаружил никаких следов и, только выбираясь наверх, заметил что-то беловатое. Бобренок остановился: неужели еще один парашютный лоскут? Приблизился к нему сверху, чтобы ничего не вытоптать вокруг.

На траве лежал кусок бинта, грязная марля, и кровавые пятна проступали на ней. Человек, пользовавшийся бинтом, нашел укромное место — трава низкая, будто скошенная, сидя на такой, не оставишь следа. Наверно, человек присел на бугорок, спустил ноги. И раненный... Майор понюхал повязку: еще не выветрился запах лекарства.

Бобренок спрятал бинт в сумку. Теперь надо найти следы. Сделал большой круг и ничего не заметил. Второй, третий — и наконец его настойчивость была вознаграждена: след четко просматривался в низине, поросшей мхом, — влажный грунт осел под ногами человека, обутого в сапоги, это майор знал сейчас абсолютно точно. Шел человек из леса на дорогу, поскольку метрах в трехстах пролегала проселочная дорога к большому селу Жашковичи. А из Жашковичей рукой подать до шоссе на Маневичи.

Вдруг Бобренок даже свистнул от неожиданности и опустился на колени прямо на сырой мох, забыв, что может запачкать совсем новые галифе. Правый след вырисовывался четче, был глубже левого чуть ли не на сантиметр, а это значило: человек хромает. Итак, мужчина ступал на левую ногу осторожно, перенося всю тяжесть тела на правую. Из этого следовало...

Майор почувствовал, как запылали у него щеки. Да, из этого следовало, что человек поранил или вывихнул левую ногу: неудачно приземлился, парашют запутался в дубовых ветвях, диверсант обрезал стропы и упал. Могло так случиться? Какое это имеет значение, главное — надо искать хромого человека.

До одиннадцати оставался еще час. Бобренок дошел до проселка и, поняв, что хромой направился к Жашковичам, повернул назад. Наверное, диверсант еще до выхода на проселок спрятал парашют, и, может, удастся найти его.

Целый час майор шарил в кустах, осматривая укромные участки леса, однако сегодня фортуна уже отвернулась от него. Он опоздал к условленному месту на пять минут. Толкунов уже поджидал его — сидел на обочине дороги и смотрел осуждающе: привык к точности и даже пятиминутное опоздание считал разгильдяйством.

Не обратив внимания на укоризненный взгляд Толкунова, Бобренок спросил:

— Ну что?

— Ничего, — мрачно ответил Толкунов. — Я обыскал каждую кочку, — ударил ребром ладони по колену, — и ничего. Проклятие какое-то...

Майор присел рядом, достал из сумки бинт и, еще раз понюхав его, протянул Толкунову.

— Где? — сразу понял тот.

— Метрах в трехстах от дуба. Перевязывал ногу.

— Почему именно ногу?

Бобренок высказал свои предположения, и лицо капитана просветлело.

— Надо расспросить людей в Жашковичах, может, кто-нибудь видел хромого. — Толкунов встал легко, словно отдыхал не пять минут, а по меньшей мере час. — Пошли в село.

Бобренок внимательно наблюдал за дорогой, стараясь обнаружить знакомые следы, но безрезультатно. Совсем недавно в Жашковичи проехали возы с сеном, его клочья виднелись на обочине дороги.

Село показалось неожиданно, первая хата стояла среди леса, и только за ней деревья были выкорчеваны — там виднелись огороды. Крытая щепой, срубленная из старых, потемневших бревен, хата казалась меньше, чем была на самом деле, выглядела какой-то печальной, будто тосковала о чем-то. Крыльцо перекосилось, щепа на крыше замшела, калитка скривилась и стучала на ветру.

Майор вошел в хату. В сенях стояла бочка, на веревке висело какое-то тряпье, пахло затхлым жильем, борщом, прошлогодней капустой или огурцами. Бобренок хотел постучать в грубо сколоченную, тяжелую дверь, но она раскрылась сама, и на пороге показалась пышногрудая красивая молодая женщина с заплетенными и аккуратно уложенными на голове косами.

— Заходите, — пригласила гостеприимно и даже как-то поспешно, — прошу пана офицера заходить...

В комнате стоял стол, несколько табуреток и лавка вдоль стены. Но за хлопчатобумажной пестрой занавеской Бобренок заметил роскошную для бедного полесского села никелированную кровать с большими блестящими шарами на спинках и платяной зеркальный шкаф, который украсил бы любую квартиру. Это несколько удивило майора. Сел на лавку, снял фуражку и спросил у хозяйки, что стояла в ожидании, прислонившись к печке:

— Ваша хата крайняя в селе, рядом дорога. Не видели ли вы сегодня утром военных? Нескольких или одного? Разминулись мы, а договорились встретиться именно в Жашковичах.

— Нет, не видела... А вы сами откуда? — бесцеремонно поинтересовалась женщина.

— Ну, знаете, военные...

— Тайна, значит, — улыбнулась насмешливо.

— И никто из чужих не проходил?

— Может, и проходили. За всеми не усмотришь.

— Сегодня сено возили, — не сдавался майор. — Откуда?

— А с Григорьевских лугов.

— Видели, как везли?

— Ну видела.

— И никого не подвозили?

— А бес его знает...

Майору показалось: женщине что-то известно, но она почему-то отмалчивается.

— Вы когда сегодня встали?

— Как всегда, на рассвете.

— Коровы же нет, для чего так рано?