Ванёк-дурак. Поэма

Царь допил свою посуду. «Тихо! – крикнул. – Молвить буду». Мигом гости замолчали, Закрестились, задрожали. Всех пробил холодный пот, Потому что наперёд Знали всё, что дальше будет. Ладно, бог его осудит. Царь поднялся: «Как и ранее, Счас устроим состязанье. Федя мой, ядрёна мать, Будет вас, козлы, пытать. Кто с удара устоит, Значит тот и победит. Победителю награда Из заморского из града Дивный коврик расписной Да на водку золотой. Вам, бояре, честь и слава. Нам с царицею забава. В общем, дружно все подряд Становитесь в центре в ряд. Федя милый, начинай. Для начала сосчитай, Все ли гости тут на месте? Сколько их? Должно быть, двести». Самый старый из гостей Отец Никон, архиерей, На колени опустился, Бил поклоны и крестился, А когда глаза поднял, Федю рядом увидал. Тот стоял, наморщив лоб, Вмиг попа пробил озноб: «Федя, Феденька, сынок. Что наморщился, дружок? Улыбнулся молодец: «В ряд пожалуйте, отец». «В ряд ? В какой ? Мне не пристало Становиться с кем попало. Я уж лучше тут сейчас Помолюсь за всех за вас». Никон снова наклонился И усердно закрестился. Федя выдохнул: «Постой!» И на бороду ногой Архиерею наступил. Тот от боли завопил: «Что ж ты делаешь, подлец?» «В ряд пожалуйте, отец.
А не то сейчас, ей богу, Я свою вторую ногу Вам поставлю на хребет.
Что, поставить? Али нет?» «Нет, не надо, встану в ряд.
Будь ты проклят, супостат». Федя ногу приподнял, Поп вприпрыжку поскакал. И, как каторжник, ругаясь, Стал со всеми в ряд, шатаясь. «Все, царь батюшка, на месте. Сосчитал. Да, ровно двести. Что прикажешь приступить, Этим свиньям рыла бить?» «Да, Федюша, приступай. Сделай милость, начинай». Федя всех гостей собрал, После рассортировал, Чарку водки пригубил И к работе приступил. Первых, тех кто постарее, Поплюгавей, послабее, Чтоб не тратить лишних сил, Щелбанами уложил. Тех же, кто поздоровее, Посолидней, пожирнее, Бил железным кулаком Или красным сапогом. И с удара одного Все валились у него. Вот, к примеру, князь Ямской, На него глядит с тоской, Рожу скорчил бородач Хоть реви, а хочешь – плачь. Будто свет ему не мил, Жалко, жалко нету сил. Только труд его напрасен, Федя страшен и ужасен. Федю этим не проймешь, Он колючий, словно еж. Ни креста на нем, ни веры Только злость кипит без меры. И под шепот: «Боже мой» Он Ямского пнул ногой. Тот тихонько закряхтел, Метров на пять отлетел. Головой о стенку шмяк, Ухнул, охнул и обмяк.
За Ямским стоял Егор. Родом князь, по жизни вор. Хитрый, словно старый кот. В остальном большой урод. Федя только замахнулся, А Егор уже загнулся И лежит, как неживой, Слабо дергая ногой. Ждет: «Быть может пронесет?» Но напрасно, в общем ждет. Федя князя поднимает, Балаболом обзывает. Грубо за грудки берет И по морде звонко бьет. Тот визжит, собакой лает И в окошко вылетает. Смело, радостно, легко, Благо, что не высоко. Мишка Шуйский, вот чудак, Был на выдумки мастак. Чан чугунный нацепил И под шапкой утаил. Федя сверху его бьет, Мишка корчится, орет, На пол – плюх и затаился, Бездыханным притворился. Только Федя был не глух, У него отличный слух. Ноту соль от ля-мажора Отличит без разговора. Да еще в кармане он Носит точный камертон.
Федя Мишку приподнял Шапку с головы сорвал. Чан заметив, зло скривился Грубой бранью разразился: «Ах, гаденыш, ах пострел, Провести меня хотел. Шуйский кисло улыбнулся. Федя снова размахнулся, И промолвив: «Спи, дурак». – Опустил на чан кулак. Да, осталось от бедняги Чан, да две ноги – коряги. Ну, тут занялась потеха.
У царя живот от смеха Так свело, что он свалился И под лавку закатился. И весь вечер там лежал, Всё как сивый мерин ржал. И царица посмеялась, Посвистела, поругалась. В общем, душу отвела, Опосля к себе ушла. А героев состязанья, Кои были без сознанья, Всех в телеги погрузили И в больницу спровадили. В общем, всё прошло отлично И прилично. Как обычно, Дивный коврик расписной Вновь остался в кладовой. На дороге пыльной марш – Едет царский экипаж. Две кареты в аккурат И десятка два солдат.
Лыков, знамо, был невесел Сам себя чуть не повесил. Вот язык, ядрёна вошь, Так пропал бы не за грош. Рядом с Лыковым сопел, Чертыхался и кряхтел Глупый старый дуралей, Отец Никон – архиерей. Мучила попа мигрень, Вместо носа пелемень Федя архиерею справил, И царь батюшка прибавил, Беспардонно о хребет Разломал свой табурет.
Опосля в сердцах велел, Чтоб за Лыковым смотрел. Думал поп, что, чай, придёт, Так страдать и их черёд. И зато молился богу, И крестился понемногу. Лыков вдруг чихнул, ругнулся, Архиерею улыбнулся, Выглянул в окно. Светало. Кликнул бравого капрала, И велел тому потом Отыскать Иванов дом. Только солнышко взошло, Экипаж вошёл в село. Дом нашли, Ивана тоже. Лыков думал: «Ну и рожа. Сизый нос, беззубый рот. Сразу видно идиот». И откуда у такого Золотишко, право слово? Ладно, скажет, хоть и пьян. «Будь здоров, холоп Иван. Вот к тебе приехал я Издалека, от царя. Тот узнать меня велел, Как ты, смерд, разбогател? Где взял злато, серебро, Ну и прочее добро? В общем, Ваня, не дури Да всю правду говори». Лыков Ваньке улыбнулся, А дурак в ответ ругнулся, Вошь из бороды достал, Шишь приезжим показал. Тут и архиерей запел: «Что ж ты, Ваня, оробел? Коли есть грешок, покайся И тотчас во всём сознайся. Царь наш добрый, он простит. Пожурит и наградит. Выдаст коврик расписной И на водку золотой. Но смотри, что утаишь, Вмиг на дыбу загремишь. Кости все тебе сломают, Волоса пообрывают, В рот, Ванюш, свинца нальют. И как водится, прибьют». Ванька ухо почесал, Вытер сопли и сказал: «Будет, дедушки, стращать, Мне на вас с царём плевать.
Нет нужды теперь трепаться. Я иду на пруд купаться. Ну, до скорого, ребяты». Лыков закричал: «Солдаты! Взять злодея, заковать И бока ему намять». Враз солдаты подлетели, Закричали, зашумели. Опосля гурьбой по знаку Дружно кинулись в атаку.
Ванька долго не сдавался, И брыкался, и кусался, И ногой врагов лягал, И башкой тупой бодал. А когда уж заорал, Вмиг оглох седой капрал. В общем, бился, сколько мог. Опосля ему сапог В рот засунули, свалили, Руки за спину скрутили, Крепко-накрепко связали И ногами попинали.
Дольше всех его пинал Тот седой, глухой капрал После Лыков крикнул: «Рать, Будет дурака пытать. Дом евонный обыщите, Всё добро сюда тащите». И солдаты постарались, В дом, как ураган, ворвались. Там манерничать не стали, Всё, что можно, поломали. Что нельзя, сломали тоже. «Что вы делаете, боже!» Мамка с Манькой завопили. Их оглоблями побили. Опосля без дураков Пять огромных сундуков С золотишком отыскали. Всё, конечно же, забрали И в кареты погрузили. Пригубили, закусили, Прочитали «Отче наш» И отправились в вояж. Вот пришёл в стихотворенье И момент для объяснений. Где ж добру такому взяться, Впрочем, можно догадаться.
Это золото у Вани На приданое для Мани Мамка глупая просила, Причитала, голосила, В общем, не жалела слез, Леший всё тогда принёс. Дура-баба не стеснялась И добром сим похвалялась На деревне в день и в ночь. Всё хотела выдать дочь. Но не за какие златы Деревенские ребяты Не хотели сватать Маню: Так они боялись Ваню. Мамка в слезы, снова к Ване, Чтобы жениха для Мани Леший где-нибудь сыскал. Тот утопал и пропал. Во дворце опять банкет. Снова царь собрал совет. Снова ели, снова пили, Снова речи говорили. Федя меж столов ходил, Улыбался и шутил, Думал, может, повезёт, Кто-то лишнее сболтнет. Но напрасно он старался: Всякий пьяный просыпался И в один момент трезвел, Заикался и потел, Лишь заметив Федю рядом Со своим покорным задом. Но Федот не унывал, Потому что твердо знал: Час назначенный пробьёт, Он гостям бока намнёт, Этой мысли улыбался. Вдруг на улице раздался Шум подъехавших карет. Царь тотчас прервал совет. Рявкнул матом и велел Разузнать, кто там шумел. Царский прихвостень Егор Мигом выглянул во двор.
После доложить решился, Дескать, Лыков появился, С ним и Никон – архиерей, И какой-то дуралей Весь в цепях. Его солдаты Тащат в царские палаты. Царь на Фёдора взглянул, Фёдор радостно икнул И к Егорушке подкрался. Тот не рвался, не метался, А спокойно, как бревно, С криком вылетел в окно.
(То Федот его схватил И в окошко опустил) Царь поднялся во весь рост, Предложил боярам тост: «Выпьем, братцы, за Егора, За изменника и вора.
Мне намедни сообщили, Что его разоблачили: Шведам продался злодей За три тысячи рублей». Все Егора обругали, Но меж тем, конечно, знали: Не виновен был Егор, Не за что принял позор. Двери с шумом отворились, На пороге появились Лыков с Никоном вдвоём. Опосля в дверной проём Сразу оба влезть пытались, Не смогли, но не сдавались. Злобно начали вопить, Потому что пропустить Не хотел один другого. Шум поднялся, царь взял слово «Будя дёргаться, иуды. Быстро сели. Вот посуды». Дурни мигом проскочили И посуды осушили; Пять солдат за ними тут С бранью пленника ведут. Громче всех его ругал Их седой глухой капрал. Только пленник был спокоен, Смел, уверен, статен, строен. В меру весел и плечист, И умён, и мускулист. А лицом – ну так пригож, Что на ангела похож. Кто же этот паренёк? Ванька! Но не дурачок. День назад его схватили И на дыбу поместили Там прошёл красавец наш Косметический массаж. Враз палач, мордатый жлоб, Выправил кувалдой горб. Растянул цепями ноги И избавил от изжоги, В рот залив котёл свинца. После тело молодца Окатил густой смолою. Погань вместе с бородою И другим уродством спала, И лицо прекрасным стало.
Просветлело, побелело И как будто поумнело Царь на пленника взглянул И от подлости икнул: «Это что за басурман?» Лыков выдохнул: «Иван». Царь привстал, прищурил глаз: «Что? Тот самый дуропляс?» «Да, царь-батюшка, тот самый». «Что ты врешь, кафтан дырявый. Этот смерд, ядрёна вошь, Аж до мерзости пригож. Где на нём следы от мук, От умелых ног да рук.
Раны, где и где кровища, Волдырей смердящих тыща? Что ж я вижу? Этот вид Мне испортил аппетит». Царь уже вовсю кипел. Федя к Лыкову подсел. На колени тот упал, Завопил, запричитал: «Нет вины моей ни грамма, Уж пытали мы Ивана! Били палками, цепями И дубовыми дверями, Жгли железом и смолой, И свинцом, а он живой. Восемь палачей сменили, Всех их на кол посадили. Нету боле палачей, Но целёхонек злодей».
Царь от злости покраснел И на Федю поглядел. Федя радостно поднялся, Потянулся, почесался Лавку с пола приподнял И к Ивану поскакал. Хорошо ударил Федя, Он пинком таким медведя Враз прибил бы наповал. Но Ванюша устоял. Гости этому дивились И, как водится, крестились. Царь на миг остолбенел И на Федю заревел : «Что ж ты, морда, козни строишь? Пред людьми меня позоришь? Сделай дело без помех». Тут раздался чей-то смех.
И какой-то старичок, Неказистый, как сморчок, Весь лохматый, длинноносый Без порток и даже босый, Влез в закрытое окно И сказал: «Давным-давно Здесь свершилось преступление. Я пришел дать объяснения». Царь вовсю разволновался; Обыкался, оборался, Старичка велел схватить И немедленно казнить. Стража двинулась на деда, Но за тем была победа. Дед спокойно всех солдат Уложил у стенки в ряд.
После к Ваньке подвалил, От цепей освободил, К Феде тихо повернулся И хитро так улыбнулся: «Здравствуй, Федя, милый брат. Что не весел? Аль не рад?» Царь тем временем бесился, Головой о стенку бился, Бил посуду, лил вино, Посох выкинул в окно. Гости этому внимали И, как водится, дрожали. Наконец угомонился, Снова к Феде обратился: «Череп, мол, разбей врагу». Федя пискнул: «Не могу». На колени опустился И юлою закрутился.
А когда остановился, Тоже в деда превратился. Тот же взгляд и тот же нос, Так же мал и так же бос. Свистнул, дико завизжал, Прыг в окно и убежал.
Гости выдыхнули: «Чудо!» Царь обиделся: «Паскуда». Водки треснул, закусил, В угол сел и загрустил. Леший на стол взгромоздился И к боярам обратился : «Тридцать восемь лет назад Во дворец мой младший брат, Федин лик, приняв, пробрался, Огляделся, оклемался И прижился. Опосля Выкрал царское дитя. В лес дремучий утащил, А в палаты поместил Между тем дитя другое, Кровожадное и злое, И тупое, словно дрын. Это был внебрачный сын Бабки Ёжки и Кощея». «Удавить его, злодея!» - Никон сдуру завопил. Лыков клич сей подхватил. И другие поддержали, С мест проворно повскакали, Царя батюшку свалили И чем бог послал лупили : Табуретом, черпаком, Канделябром, каблуком. Никон в ход пустил кадило, Лыков самовар и шило. Царский лекарь – купорос, Повар – золотой поднос. Шут – помойное ведро, Бравый генерал – ядро. Писарь – перья и чернила, Конюх – вожжи и удила. Бритву – царский брадобрей. Плотник не жалел гвоздей. В общем, всякий постарался. За обиду отыгрался. От царя остался блин Да зубов гнилых аршин. Гости враз повеселели И десерт подать велели. Снова ели, снова пили И о прошлом говорили. Федю лихом поминали, Всех невзгод ему желали И жалели, что зазря Столько горя от царя Самозванного хлебали, Но меж тем, конечно, знали, Царь был, в общем, неплохой, Ну и что, что малость злой, Ну и что, что портил рожи, Вынимал тела из кожи, Невиновных убивал, Барахлишко изымал, Терема в столице жёг, Но зато был крут и строг, Заграница вся дрожала, Чернь за бога почитала. И безропотно и в срок Пятачки несла в налог. Вечерело, час пробил, Леший вновь заговорил : «Гости, вам открою я Настоящего царя». С мест бояре повскакали, Загудели, заорали : «Где он? Кто он? Покажите!» Леший молвил: «Погодите. Всё открою, дайте срок. Погодите лишь чуток. Я уже тут говорил, Что мой братец натворил. Царское дитё украл, В тёмной чаще передал В руки злой Яге, она В колдовстве была сильна.
Над царевичем склонилась, Засвистела, закружилась, Заклинанье прочитала И дитё уродцем стало.
После ведьма учудила: То уродство поместила В бочку с брагой и потом Отнесла в торговый дом. Боле вас томить не станут Леший подошел к Ивану Низко в пояс поклонился: «Вот ваш царь!» – и прослезился. Первым Лыков подбежал, Ваньке ноги целовал, После вёл такие речи: «Дескать, с самой первой встречи, Как Ивана увидал, Сразу в нём царя признал».