Помоги проекту - поделись книгой:
— Пан Валентин, расскажите нам про восстание тридцать первого года!
Валентин обнял мальчика и сказал тихо:
— Не доросли мы еще…
И махнул рукой, и ничего больше не сказал. А Ярек так и не понял, кто же не дорос — они ли с Теофилем или, может, кто еще… Но он знал, что хотя со времени этих восстаний — и того, русского, в Санкт-Петербурге, и польского, в котором участвовал и дядя Петр, прошло много лет, — ведь ни его, ни Тео тогда еще на свете не было, — а тем не менее все кругом полно рассказами об этих восстаниях, только говорят о них шепотом и при закрытых дверях.
В тот день, перед отъездом Ярослава, Валентин покатал мальчиков на лодке по Тетереву. Медленно плыли они между скалистыми берегами, поросшими лесом. Сидели притихшие, молчаливые, говорить не хотелось. Молчал и Валентин, только разок сказал, покосившись на Ярека:
— Так-то, брат… Значит, будешь ты офицером, барином…
Теофиль заплакал и проговорил:
— А я нет…
Ярослав, чтобы отвлечь брата от грустных мыслей, сказал:
— Тео, видишь вон ту высокую сосну?
Тео поднял свое лицо с невысохшими слезами и сказал:
— Вижу. А что?
— А видишь на верхушке скворечник?
— Вижу.
— А видишь, как сосна качается под ветром?
— Да, вижу. Так что?
— А там птичка. Как ты думаешь, ее может укачать?
Тео сразу увлекся решением этой проблемы. Валентин же улыбнулся и сказал:
— Ой, и хитер ты, Ярек. Далеко пойдешь…
Выезд был назначен на раннее утро. Еще накануне отец принес подорожную и сам заполнил ее. У него был красивый почерк, буковки стройно лепились одна к другой. Писал он медленно, тщательно, — тщательность, пожалуй, единственная черта характера, которая передалась от отца Яреку. Сначала была заполнена графа: «Маршрут». Против вопроса: «По какой надобности едет?» — отец с явным удовольствием вписал: «По казенной». Пану Виктору удалось через влиятельных знакомых достать для Ярослава официальный вызов в кадетский корпус. Далее следовала графа: «Какие лошади?» Отец со вздохом сожаления написал: «Почтовые». Ибо на курьерские не хватило бы прогонных денег. И так каждая верста обходилась в восемь копеек. Правда, платила казна, но ведь, помимо прогонных, в этом длинном пути от Житомира до Бреста сколько еще набежит дорожных расходов!
Станционный смотритель был знаком пану Виктору. Он подобрал хороший, крепкий возок. Туда положили дорожный ларец со столовым прибором, баулы с провизией, кожаный кофр с одеждой, бельем и постелями. Прихватили и два тюфячка. Отдельно поставили корзинку со сластями и домашними пирогами для пани Казимиры Пухальской. У нее-то в Бресте и рассчитывала остановиться пани Домбровская с сыном.
Уезжающих провожал один отец. Теофиль еще спал. И это лучше, сказала мама, а то ведь слез не оберешься. Отец надавал десятки советов — и сколько ямщикам полагается чаевых, и проверить, надежно ли поднят шлагбаум, и Яреку не быть на представлении господину инспектору надутым, как сыч, а постараться просиять ангельской улыбкой, и еще, и еще.
Пани Зофья покорно кивала головой и в нетерпении постукивала маленькой ножкой в грубом дорожном башмаке. «Как в ссылку уезжаем, — думала она, — никто не провожает, ни цветов, ни добрых напутствий…»
А провожающий все-таки объявился. Ярослав радостно вскрикнул и, вырвав руку из руки матери, бросился к нему навстречу. Это был Валентин. Он поставил в возок корзину и сказал:
— Рыбка на дорожку…
Отец сухо поблагодарил. Ямщик взгромоздился на облучок. Мать уже сидела в возке. А Ярослав о чем-то горячо шептался с Валентином в углу двора. Пан Виктор недовольно пожал плечами: что за нелепая дружба! Пришлось подойти к ним и мягко, но непреклонно отвести сына в возок. Перед тем как посадить его туда, отец надел на шею мальчику образок из слоновой кости — изображение матки боски Ченстоховской.
Наконец, тронулись. Мать долго глядела в заднее оконце. Отец там, вдали, махал платочком. Проехали аллею старых акаций. Загремели по доскам на мосту через Тетерев. Караульный офицер на выезде из города проверил подорожную. Прощай, милый Житомир!
Ярек с жадностью смотрел сквозь узкое оконце возка на улицы незнакомого города. У него была душа путешественника. В отличие от несколько неподвижного Теофиля, Яреком всегда владела жажда познания нового.
Долго тянулись скучные, словно бы одинаковые улицы, уставленные деревянными домишками. Изредка попадались казенные присутствия, каменные, окрашенные в желтый цвет, да помещичьи палацы с колоннами и гербами на фронтоне. Кое-где мутный Буг подходил к самым домам.
Брест-Литовск был, на взгляд Ярослава, далеко не так красив и уютен, как Житомир. И этому глинистому Бугу далеко до светлого Тетерева.
Пани Зофья дремала в углу возка. На ухабе ее тряхнуло. Она открыла глаза, зевнула, припала к тусклому оконцу.
Возок катил вдоль реки. Пани Зофья вдруг оживилась.
— Там, за Бугом, — шепнула она мальчику, — там настоящая Польша…
Ярек глянул вдаль. Такие же серые поля, такие же деревянные домишки… Никакой разницы. Разве только высокое деревянное распятье на холме.
Пани Казимира Пухальская приняла их с распростертыми объятиями. Пошли поцелуи, расспросы, бессвязные восклицания, даже слезы. Полякам есть о ком поплакать после несчастного восстания тридцать первого года — кто убит, кто загнан в Нерчинские рудники, а кто скитается на Западе, тоскуя и голодая. А сладкие воспоминания детства! А школа при монастыре Сестер-Визиток в Варшаве, на Краковском Пшедместье, где учились обе пани. И вдруг — лукавые улыбки, всплеск руками, мужские имена. Внезапный шепот, полузадушенный смех.
Ярослав пожал плечами и отошел к книжному шкафу. Ему претила эта хаотичность, эта повышенная женская чувствительность. Он предпочитал плавный рассказ, стройность. Огонь? Да, огонь. Но — невидимый. Где-то в самой глубине души. Тишина, и в нужный момент вдруг — ослепительный взрыв. Так чувствовал этот не по возрасту серьезный и рано сложившийся мальчик.
Он вяло листал книги, почему-то все русские. Он говорил на этом языке, но читал с трудом.
Когда он заговорил по-русски, пани Пухальская всплеснула руками.
— Иезус Мария! — вскричала она. — Разве это русский язык!
Она объяснила растерявшейся пани Зофье, что на вступительных испытаниях и без того косо посматривают на польских мальчиков, придираются к ним. Плохой русский язык может помешать определению в кадетский корпус.
— Нужен репетитор, — решительно сказала пани Казимира.
Потом подумала и прибавила:
— Есть у меня один на примете. Он сделает из Ярека настоящего москаля.
Пани Зофья робко осведомилась:
— А это не очень дорого? Дело в том, что у меня…
Пани Казимира с негодованием прервала ее:
— О чем ты говоришь, Зоська!
Голос у нее был властный, и вся она была крупная, с резкими движениями больших красивых рук.
— Но… — заикнулась пани Зофья.
— Это моя забота! — крикнула пани Казимира. — Разве мы с тобой не старые подруги!..
Тут голос пани Казимиры стал снова нежным, воркующим, и снова пошли слезы, объятия, полушепот…
Репетитор пришел на следующий день. Невысокий паренек в очках и с круглой шкиперской бородкой вокруг юного лица. На рыжеватых кудрях его едва держалась студенческая фуражка.
— Он родственник местного коменданта, — шепнула пани Казимира, — здесь на побывке.
— Из офицерской семьи? — ужаснулась пани Зофья.
Пани Казимира глянула на нее с насмешливым удивлением:
— А кем будет твой Ярек? Разве не русским офицером?
Пани Зофья вздохнула и опустила глаза.
Святослав Михайлович — так звали студента — стал приходить каждый день. Надо было спешить, до приема в корпус оставалось немного времени.
— Мы будем изучать язык практически, — заявил Святослав Михайлович. — Будем много разговаривать. Грамматику оставим в покое. Русская грамматика сложна и путана. Она состоит почти целиком из исключений. У нас в России все исключительное, вплоть до правительства.
Ярослав посмотрел на учителя. Лицо его было непроницаемо.
Они быстро подружились. Студент был так юн, что из него еще не выпарилось детство. А Ярослав так не в меру развит, что с ним можно разговаривать, как со взрослым. Они то бегали по саду, гоняя мяч, то сидели и подолгу разговаривали о «судьбах народов».
— Во встрече нашей есть что-то предопределенное, — сказал как-то студент. — Смотри: ты — Ярослав, я — Святослав. Имена древние, славянские. Мы ведь самые юные народы на этом материке. Все у нас впереди. Мы, русские, даже не успели еще образовать имени существительного для обозначения своего народа. Есть французы, немцы, поляки. А мы — русские… Что это? Имя прилагательное. Атрибут!
Ярослав делал успехи. Студент восхищался его способностями. В речи Ярека уже не было ошибок. Труднее было с произношением.
— Ты слишком отчетливо произносишь каждую букву. А ведь русское произношение гласных неопределенное: — не то
Но эти наставления Святослава мало помогали делу.
— Да… — с грустью говорил он. — Произношение невытравимо. Это как цвет кожи. А говоришь ты правильно. Молодец! Быстро!
И прибавлял:
— С такими способностями идти в офицеры! Тебе в науку надо, Ярек. Я поговорю с твоей матерью.
— Не надо!
— Чудак! Ты пойми…
— Я хочу быть военным!
— Почему?
Ярослав не отвечал. Студент посмотрел на его решительно сжатые губы, на устремленные вдаль глаза, в которых были упорство и мечтательность, и после короткого раздумья сказал медленно:
— Что ж, может быть, ты прав…
Уже был назначен день приема. Накануне спохватились:
— Ярек не пострижен!
Так и пошли.
Инспектор классов, дряхлый полковник, задал Ярославу несколько вопросов. Мальчик отвечал быстро и четко. Он старался подражать московскому говорку Святослава. В углу, волнуясь, стояла мать. По неподвижному лицу полковника нельзя было понять, одобряет он или порицает ответы Ярека. Кивком головы инспектор отпустил мальчика. В приемной было еще несколько родителей. Они успокоили пани Зофью. Оказалось, что инспектор глуховат и почти не слышит, как ему отвечают на вопросы. Да и вообще «испытания» — пустая формальность. Высокий учтивый господин со светлыми усами, державший за руку очень похожего на него такого же светловолосого мальчика, сказал:
— В нынешнем году наплыв в корпус оказался небольшим, и, стало быть, все будут приняты.
— Зря только выбросили деньги на репетитора, — с досадой сказала пани Зофья.
— О, нет! — сказал высокий господин, улыбаясь. — Это поможет вашему сыну успевать в учении.
Он отрекомендовался: Врочиньский, помещик из-под Гродно. Мальчики тоже подали друг другу руки.
Действительно, через некоторое время в приемной были вывешены списки принятых в Александровский Брест-Литовский кадетский корпус. Там значились среди других имена Домбровского Ярослава Викторовича и Врочиньского Петра Федоровича. Назавтра всем принятым назначено было явиться в корпус.
Мать не знала, радоваться или плакать. Ведь предстояла разлука с Яреком на семь лет!
— Зося, кохана, каждое лето он будет приезжать домой на каникулы, — утешала ее пани Казимира.
Ярослав был доволен. Исполнилась мечта его: он будет военным!
Вечером, выглянув в окно, пани Казимира удивилась: на улицах зажигали плошки. Синие, желтые, зеленые, они протянулись цветными цепочками вдоль главных улиц. По какому случаю? Никто не знал. Такое бывало только в особо торжественных случаях — в честь побед русского оружия или в дни тезоименитств членов царствующей фамилии. Но сейчас нет войны и никакой знаменательной даты.
Вскоре все разъяснилось.
Случилось так, что в Брест-Литовск почти одновременно прибыли два человека, бесконечно далеко отстоявшие друг от друга: маленький польский мальчик Ярослав Домбровский и всемогущий император всея Руси Николай I. И все же великой шутнице-судьбе угодно было, чтобы они встретились.
Ярослава так и не успели постричь. Командир роты капитан Столбиков недовольно на него покосился, но стричь сейчас не было времени: ждали императора, пожелавшего посетить кадетский корпус. Кадеты были выстроены в большом рекреационном зале. На левом фланге стояли — еще в своем платье — мальчики нового набора. Среди них недалеко от замыкающего — Ярек. Начальник училища генерал князь Тенишев взволнованно откашливался, готовил голос для командного приветствия. Императора ждали с минуты на минуту. А он все не являлся.
Томительно было ждать. Стоявшие во второй шеренге незаметно переминались с ноги на ногу. Генерал то и дело посылал офицеров проверить, не заснули ли дозорные, выставленные на дороге. Прошел час обеда, и голод давал себя знать бурчанием в животе. Горнисты в десятый раз от нечего делать натирали свои фанфары, доводя их до солнечного блеска. От неподвижного стояния у кадетов млели ноги и кололо в пояснице. Несколько мальчиков упали в изнеможении. Их быстро вынесли и сомкнули ряды. Ярослав стоял прямо, как тростинка. А император все не являлся.
Капитан Столбиков вопросительно и тревожно посмотрел на инспектора классов. Тот, поняв безмолвный вопрос, сухо сказал:
— Его величество ничего не забывает. Дела государственные. У вас одна рота, а у его величества вся империя.
— Так точно! — сказал капитан и вытянулся, щелкнув каблуками.
И верно. Император был занят. Он сидел в своих покоях за большим столом, на котором лежали листы с цветными рисунками. Рядом, почтительно склонившись, стоял свиты его величества генерал Дубельт, сопровождавший императора в поездке.
— Я думаю, — сказал Николай задумчиво, — что для конногвардейцев хороши будут малиновые, а? Твое мнение?
— Лучше не придумаешь, ваше величество, — сказал Дубельт восхищенно.
Поделиться книгой: