Помоги проекту - поделись книгой:
— Княже, а приглядися к Марфе — она баба сурьезная, с пониманием дела, от мене ей кой-чаво перепало. А я… Пора, зажилси я тута, тот свет зовет.
Князь неожиданно крепко обнял колдуна.
— Дядька Микола, ведаю, ошибаесси редко. Но как жеж, не стар ишо! Ох, скучать буду!
— А ничо, Гордей, ничо, — шмыгнул носом Селянин, — путем усе… Ну, давай, бывай, бусурманам спуску не кажи, честь блюди да справедливость. Иди, княже, лечи сваво посла.
Князь еще мгновение постоял в объятиях, затем споро вышел из горницы. Микола Селянин вытер мокрый нос рукавом, смахнул набежавшую слезу, а затем подошел к столу с камнем и вновь стал бормотать что-то заумное себе под нос, рассматривая углем писаные каракули.
Антибликовое покрытие монитора расплывчатыми пятнами отражало горевшую на столе лампу и лицо сидевшего рядом с ней в кресле хозяина кабинета. Михаила Степановича Кобзаря, полномочного представителя президента, это отражение начинало раздражать, особенно после того, как он увидел, что монитор показывал.
Комната, обитая моющейся тканью светло-зеленой расцветки, под которой бугрилась мягкая прокладка. Привинченная к полу металлическая мебель, лишенная острых углов, в количестве одной кровати и одного большого стола. На кровати лежал ортопедический матрас без простыни, а стол был завален различным хламом, собранным постояльцем комнаты на устроенной во дворе института свалке, которую сотрудники называли, отчего-то, Ведьмовым Торжищем. На полу, между предметами мебели, сидел сам постоялец и что-то мастерил из хлама. Человек был лыс, бородат, одет в мешковатые брюки и рубаху белого цвета, а из широко распахнутого ворота виднелась татуировка на груди и прилепленные поверх нее датчики медицинской телеметрии.
Михаил Степанович тронул джойстик, и кадр укрупнился. Слезящиеся глаза, потерянный блуждающий взгляд, губы, с которых срываются беспрестанное бормотание и струйка тягучей слюны. Прибавив громкость, представитель президента услышал плохо различимые повторяемые речитативом слова: «бенбен, у-у, елы палы, бенбен, трах-тибидох, у-у, бенбен, трах-тибидох…» Хрип, протяжный, долгий, а затем вновь речитатив, — как заезженная граммофонная пластинка.
На Михаила Степановича неожиданно накатила тошнота, и он судорожно сглотнул. Представитель по правам человека, работая в комиссии, насмотрелся всякого, да и до того, во «Врачах без границ», многое повидал, однако сейчас дурнота предательски напомнила ему первый опыт медпрактики. Тошнота отвращения. Не больного, а окружающей обстановки и людей вокруг.
Рука дрогнула, и вид из камеры заскользил вниз, показывая наколку на груди постояльца. Расправивший крылья сокол, под ним надпись «Финист». Вид продолжал смещаться, и в кадр попали трясущиеся руки, пытающиеся мастерить какой-то жуткий мяч. Сердцевиной кубла являлся угловатый камень с неровной ноздреватой поверхностью, а к нему крепились проволоки, жестяные обрезки, пластмассовые детальки детской игрушки, фрагмент электронной платы… «Трах-тибодох, бенбен, елы-палы…»
Хозяин кабинета закурил, и в отражении появилось новое яркое пятно. Михаил Степанович оторвал взгляд от монитора и открыл папку, которую до этого держал во второй руке.
— Лаборатория Николая Селянинова. Вам не кажется, профессор, что это цинично как-то, — сказал он, проглядывая записи в бумагах.
— Ну, все лучше, чем безликий номер, — ответил сидевший за столом Виктор Сергеевич Гордеев и выпустил к потолку струйку дыма. — Или вы думаете, что лаборатория должна иметь имя руководителя? Так я лицо засекреченное, еще с советских времен. А объект… Кто его знает под именем Николай Селянинов? Финист…
— Объект находится на исследовании у вас уже около десяти лет. Полиморфное психическое расстройство было свойственно ему еще в самом начале вашей работы, однако попыток лечения не применялось. Вы же, Гордеев, не только ученый, но и врач.
— Шутить изволите? — хмыкнул Виктор Сергеевич. — Это все равно, что пытаться починить неисправную рацию, которая неожиданно стала принимать сигналы инопланетян!
— Да, но пичкать объект ноотропными препаратами и психодислепсиками! — Кобзарь поднял глаза на профессора и потряс бумажками из папки. — Это же все равно, что тушить пожар керосином! Я вообще удивляюсь, как его психика окончательно не пошла вразнос! Вы же должны понимать, какое разрушительное воздействие они оказывают, да еще в таких количествах! Я представляю, какой уровень интоксикации у Селянинова — для него каждое утро, как после пьянки! Вместо того чтобы бороться с галлюциногенным бредом, вы еще больше вгоняете его в сумрачное состояние сознания. А если ценность объекта велика, то…
— Не суйтесь не в свое дело, господин чиновник, — профессор, стукнув ладонью по столу, прервал гневную тираду проверяющего. — От меня требуют результат, я этот результат предоставляю. У нас все под контролем.
— Вы, Гордеев, бесчеловечная скотина. Мой дед, когда освобождал в Польше фашистские концлагеря, видел результаты подобных исследований. Я пойду к президенту и, клянусь, подниму вопрос о гуманности этих исследований, а затем…
— А не пошли бы на х** с вашим чистоплюйством! — Гордеев резко затушил сигарету в пепельнице и встал из-за стола. — У меня тоже дед воевал и вовсе не для того, чтобы страну развалили такие держиморды вроде вас, рассуждающие о гуманности, свободе, демократии, а сами разворовывающие все подряд. Не с представителями ли премьера вы сегодня приехали, чтобы вылечить какого-то породистого бунда, дед которого стрелял в вашего деда? О человечестве вы, видите ли, обеспокоились, о морали… Я забочусь о человечестве! Вот!
Гордеев махнул рукой в сторону книжного шкафа, набитого канцелярскими папками.
— Все это — прорывы в науке. В биологии, инженерии, медицине, физике, химии. Этот бубнящий что-то маловразумительное и гадящий под себя слюнявый идиот выдает на-гора такие идеи, что работать с ними институтам всего мира не одно десятилетие. Где плавает в это время его сознание, мне безразлично, потому что парень как будто бы с другой планеты, из другого измерения — мыслит другими категориями. Быть может, то, что он мастерит в данный момент, это термоядерный реактор, а может… Боже! Черт!
У Гордеева, показывающего рукой на монитор, расширились зрачки. Михаил Степанович обернулся и увидел, что взятая крупным планом поделка объекта ожила. Камень раскалился, вдоль проволок стали проскакивать дуги электрических разрядов, светодиод на электронной плате принялся мигать с увеличивающейся частотой. «Бенбен, елы-палы, трах-тибидох», — бормотание Селянинова становилось все громче и громче.
А затем — вспышка. Яркая, мощная, пожирающая. Взрыв потряс весь институт, бросив Кобзаря и Гордеева на пол кабинета.
Если вы служите на любой космической станции, тем более научной, то наслушаетесь историй разной степени правдоподобности вволю. Но об этом происшествии палубный инженер Ларуш Говера любил говорить, что вымысла нет и в помине, хотя верится во все с трудом. И если бы он лично не присутствовал на причальной палубе 17-А, не увидел бы все своими глазами, то не поверил бы.
Героя конфликта с сиринами десятилетней давности, руководителя научного подразделения «Финист» Ника Селяйни знали многие. Он, как-никак, спас станцию, его голографический портрет висел в Аллее Героев. Объединенный флот Содружества заканчивал масштабную наступательную операцию по уничтожению крупных сиринских войсковых групп, нанося одновременные удары в нескольких планетных системах. Вслед за военными по горячим следам шли ученые, пытающиеся разобраться в сиринском вооружении, инженерии космических кораблей чужих. Возле Сириуса Б, где сиринский флот был разбит наголову, расположилась научная станция «Финист», а военные ученые начинали зачистку и исследования обломков флота. Откуда вынырнул недобитый сиринский крейсер — до сих пор неизвестно. Вероятно, он двигался в составе уничтоженной группы, но в пути отстал и теперь шел по пеленгу. Станция, оставшаяся без прикрытия, была беззащитна, а рассеянный москитный флот с учеными не успевал собраться в ударную группу для отражения угрозы. И тогда Ник Селяйни, катер которого был ближе всех к крейсеру, пошел на таран.
И у людей, и у сирин есть оружие последнего удара. Конечно, просто направив маленький катер в двигательный отсек крейсера, Селяйни не добился бы существенного результата, но, включив реактор в режим активного распада, Ник превратил свое суденышко в ядерный брандер. У сирин же было вероятностное оружие — выворачивающее время и пространство наизнанку, плетущее в новый узор причинно-следственные связи. Оно применялось исключительно редко, потому что никто не знал, что происходит с теми, кто попал в радиус поражения. За пару секунд до столкновения и взрыва реактора сирине все же его применили — терять им, скорее всего, было нечего. И крейсер, и катер Ника просто исчезли из реальности.
И вот спустя десять лет дежуривший палубный инженер «Финиста» стал свидетелем необычного, ставшего в последствии легендарным, явления.
Ларуша Говера оторвал от починки сервопривода сигнал тревоги. «Внимание, всем службам стороны „А“, приближение неопознанного объекта!» — противным голосом скрежетал селектор. Говер обернулся к распахнутым причальным створкам, за которыми серебрилось россыпью звезд космическое пространство. Станционные орудия уже начали заградительный огонь, росчерки выстрелов прочерчивали темную бездну. Не обращая на выстрелы внимания, прямо на причальную палубу несся огромный огненный метеор. Он стремительно приближался к Говеру, и инженер замер, одновременно завороженный зрелищем и ожидающий смертельного удара. Секунда, и огненный шар распался, а на палубу упал никто иной, как Ник Селайни собственной персоной.
— А, елы-палы, ну и поездочка! — воскликнул герой. — Бенбен, это что-то! Фуф, скорость и траектории, конечно, круты. А, ха-ха, трах-тибидох, мать вашу!
Авторская справка.
Современные египтологи предполагают, что в основе древнеегипетских верований в загробное существование лежит легенда об огненной птице Феникс и возрождении ее из яйца, камня Бенбен. Ученые предполагают, что камень Бенбен — это железный метеорит, оплавившийся в конусообразную форму, а птица Феникс, или Бенну по-египетски, — огненный хвост от падения. Современная наука, правда, никак не объясняет, что значит «возрождение из пепла», однако достоверно известно, что в городе жрецов Анну, называемым древними греками Гелиаполем, существовал храм Феникса, где стоял обелиск — колонна Атума, с расположенным на верхушке конусообразным Бенбеном. Сооруженные позднее пирамиды, по сути, являются более продвинутой версией колонны Атума — на вершине каждой из них располагался камень Бенбен. В современности можно встретить множество обелисков, повторяющий самый первый. Пожалуй, наиболее знаменитый расположен в Вашингтоне. Эти обелиски, по сути, символизируют полет возрожденной души к двойной звезде Сириус, или бессмертности духа.
Олег Давыдов
Мир — орех
Соо лежало, свернувшись калачиком. Его трясло крупной дрожью. Все свои четыре глаза-бусинки оно надежно прикрыло мохнатыми лапками. Открыть их — значит снова провалиться в бездну безумия и отчаянья. Но и в этой полной темноте никуда нельзя было скрыться от Желтой Смерти — она царила над всем, лезла в голову, пожирала мысли… почему оно еще живо?
Раскат отдаленного грома еле донесся из-за всепоглощающего воя ветра. Желтого. Дрожь земли, словно волна, окатила лежащее Соо и ушла дальше.
«Не может быть, чтобы это было на самом деле, — простая и логичная мысль внезапно принесла успокоение. — Я, видимо, переело ягод Кадаги, и всё окружающее меня — сны наяву».
— Не надо делать столь поспешных выводов, молодое оку, — раздался мягкий, обволакивающий голос Аэно.
Соо удивленно приоткрыло глаза. Оно по-прежнему находился в прозрачной сфере посреди бушующей бури Желтой Смерти. Иначе и быть не могло. Ведь Аэно давно умерло. Соо зашипело, заметалось по сфере от навалившейся бессильной ярости: на себя, на Желтую Смерть и несправедливость бытия. Песок поблизости вспучился. Несколько потревоженных орехов выкопались и, смешно покачиваясь под порывами ветра, отошли в сторону, где снова зарылись, ожидая конца шторма. Соо с ненавистью проводило их глазами. Вот они — его овеществленные проклятия. Желтые проводники. Или проводники через Желтую Смерть? Хотя… все началось гораздо раньше — с Аэно.
Сказать, что Аэно было самым любимым танаку для Соо, значит, ничего не сказать. Мать оно почти не видело — она вечно была на охоте. Отец тоже редко бывал в гнезде — постоянно что-то тесал, плел, тащил. Так что Аэно было центром мироздания для Соо и его брата с сестрой. Однако для молодого оку оно было еще и Учителем.
Однажды вечером Соо застало Аэно на верхней ветке родового дерева, где оно смотрело на небо через прозрачные речные камушки.
— Аэно, что ты делаешь?
— Смотрю на звезды, Соо. Вот, возьми вот этот, со щербинкой — он лучше всех приближает небеса.
Маленькое восхищенное оку словно впервые увидело небо во всем его величии и многообразии.
— А теперь посмотри на Желтый Глаз…
Соо от неожиданности выронило камушек. Ему стало страшно. Все четыре глаза уставились в кору дерева, подальше от запретных небес.
— Нельзя смотреть на Глаз Смерти… можно самому стать желтым.
— Взгляни на меня Соо, — засмеялось Аэно. — Вот видишь, я смотрю — и нисколечко не желтею.
— Смотрю, и нисколечко не желтею… — прошептало Соо в прозрачной сфере, глядя на бушующий Желтый Ветер снаружи…
— Взгляни во-о-он туда… в самом краю диска — красное пятно.
— Откуда оно взялось, Аэно?
— Само хотело бы знать, Соо. Я долго наблюдало за небесами, и пятно каждый раз разное. Ну что, пора спать?
— Давай еще посмотрим — я не думало, что это так увлекательно.
— Завтра будет новый день. У тебя все еще впереди. Скоро у Соо будут свои воспитанники, и ты будешь передавать новому оку то, чему я тебя научило.
— А как же ты? Мы ведь всегда будем приходить сюда и смотреть на звезды?
— Не думай о том, что со временем желтеет. Не надо. Лучше посмотри песню.
Аэно поднимает лапки кверху, устремляя их к Желтому глазу…
…сорванный цветок таури мгновенно вянет…
…Аэно трясет ветку, и тысячи листьев, медленно кружась, уносятся ветром…
…раскрывает трехпалую лапку — а там орех. Медленно сбрасывает его в сгущающийся мрак внизу…
Тишина. Только уйдар пилит ветку своим зубчатым клювом.
— Красивая песня. Ты само ее придумало?
— Нет, мне ее передало мое оку. А ему его оку. Знаешь, в чем-то ты право, Соо. Мы вечно будем приходить сюда и смотреть на звезды. Учитель и Ученик…
«Ты ошибался Аэно, — отрешенно подумало Соо, снова свернувшись в клубочек на дне сферы. — Кто-то должен был разорвать порочный круг. Ты — желтое, Аэно. Твои идеи — желтые. Но почему мне так не хватает твоего спокойного голоса, твоих песен?»
— Но почему?! — этот вскрик даже не походил на вопрос.
— Потому что вы выросли, Соо. Скоро вы обзаведетесь своими семьями, у вас будут дети. Их надо будет чем-нибудь кормить. Кому нужно старое, бесполезное оку…
— Бесполезное?! — шерстка Соо встала дыбом от возмущения. — Таких знаний, как у тебя, нет ни у кого! Я вчера смотрело в «гляди-трубу», которую мы смастерили вместе! Твоя мысль верна — все небесные тела имеют шарообразную форму! И это ты называешь бесполезным?
— Знания… — Аэно вздохнуло и, протянув лапку, поймало проплывающую пушинку. — Знания это ветер. Их нельзя пощупать, их нельзя съесть. Чем ты будешь кормить своих малышей, Соо? Небесными телами? Не переживай о том, что желтеет, молодое оку. Я танаку-со, Древо Знаний. Надеюсь, что ухожу, дав обильные плоды в тебе, Соо…
Вечером Аэно и еще шесть танаку, достигших предельного возраста, отправились в сторону Желтой Смерти. Один отказался сам идти навстречу неизбывному ужасу и попросил соплеменников помочь. Его прибили колышками к танакуру, родовому дереву, и пустили кровь. Желтая жидкость, стекающая по коре, запах Смерти и прозрачный камушек со щербинкой в пустом гнезде Аэно… эти образы навсегда отпечатались в сознании Соо. А еще было неизбывное чувство протеста против несправедливости бытия.
Дни пошли нескончаемой вереницей, не оставляя ничего в памяти. Для Соо имело значение только темное время суток, когда оно взбиралось на верхушку дерева и наблюдало ночное небо, размышляло, анализировало. Вскоре наблюдения и мысли начали путаться, и чтобы систематизировать их, оку принялось делать разнообразные зарубки на коре, давая им смысловые и образные значения. Наконец теория оформилась. Спустившись вниз по реке, Соо нашло пласты прозрачного речного камня. Работа закипела. И снова ощущение времени потерялось для одинокого оку. Но так длилось недолго.
— Соо! Ты где? — раздался снизу голос Ка-та. Оку помнило его еще ребенком. Он был его лучшим другом. Они вместе мечтали основать семью. Соо нехотя отложило «гляди-трубу» и спустилось.
— Вот ты где, Соо! — Ка-та просто дышал радостью. — У меня хорошая новость для нас обоих! Большинство дало одобрение созданию нашей семьи!
— Вот как… — Соо выглядело ошарашенным. — Так быстро? А как же…
— Уже нашлась! Ты ее знаешь — это По, знаменитая охотница! Ты бы знало, как я рад! У нас будет лучшая семья… но самое главное — наших детей будет воспитывать самое умное и доброе оку, которое я знаю. Это ты — Соо!
Ненадолго, фактически на миг, оку испытало счастье, представив три пары лапок, вцепившиеся в его шерстку… но перед глазами встало Аэно. Три пушистых комочка растаяли, пожелтели, не успев появиться на свет.
— Извини, Ка-та. Тебе придется искать другое оку…
— Но почему?!
Соо до сих пор помнило озадаченное выражение мордочки Ка-та. Не надо было ему ничего говорить, нельзя… однако прошлое не вернуть. Не горюй о том, что пожелтело.
— У меня есть задача поважнее, чем растить детей.
— Что может быть более важным для оку?!
Соо внимательно посмотрело на Ка-та.
— Ладно, тебе я расскажу, потому что ты мой лучший друг. Пойдем, я покажу тебе кое-что.
Увидев среди кустов прозрачную сферу, Ка-та осторожно обошел ее, обнюхивая.
— Что это? На гнездо не похоже…
Поделиться книгой: