Незнакомка в зеркале

– Никто и никоим образом не собирается причинить вред Объекту В, – заверил Эл, тщательно подбирая слова. – Ситуация под контролем.

– Я с самого начала – черт, да еще раньше – понял, что ситуация останется под контролем исключительно моими стараниями, – коротко и невесело фыркнул Ксавье. – Твоя проблема в том, что тебе неизвестно, какие меры я предпринял для своей безопасности и какие ловушки приготовил. В противном случае я был бы мертв много лет назад. Ты это знаешь, и я это знаю.

– В мои должностные обязанности не входит убийство патриотов нашей страны, – тихо промолвил Эл.

Фордж сражался за свою родину большую часть взрослой жизни, разделяя принцип Трумэна: я лично отвечаю за всё. Никогда никого не отдавал на растерзание ради собственной выгоды, при необходимости, не колеблясь, пожертвовал бы карьерой и даже свободой ради соратника. Это знали все – включая Дереона, – кто работал под его руководством. Именно непоколебимая надежность Форджа вызывала искреннюю глубокую преданность в его подчиненных … во всех, за исключением, кажется, Ксавье.

– Нет, твоя обязанность – защищать отчизну, что бы это не значило в каждом конкретном случае, – цинично хмыкнул Ксавье. – И обычно я шагал в ногу с тобой.

– Кроме данной ситуации.

– Скажем так, я доверяю тебе настолько, насколько ты доверяешь мне.

– Если бы я тебе не доверял, ты давно вылетел бы из конторы.

– Меня давно вышибли бы из конторы, если бы не страх, что я исчезну из виду или выеду из страны.

– Уверен, в чрезвычайной ситуации твои ловушки тут же сработают.

– Даже не сомневайся.

– Так что мы зашли в тупик.

– Помнишь термин холодной войны – взаимное гарантированное уничтожение? Идеально подходит в нашем случае.

– Ты нажил себе врагов. Могущественных врагов, которые задаются вопросом, почему должны тебе доверять, когда ты им явно не доверяешь. Ты сам заставляешь их воспринимать тебя как угрозу.

– Я и есть угроза, если они нарушат договоренность. Только не заливай, что мы должны держаться вместе и что по одиночке нас легче устранить, всё так, но я знаю этих людей. В один прекрасный день какой-нибудь сукин сын вообразит, что способен меня перехитрить и навсегда решить эту проблему. И здорово облажается, дерьмо попадет в вентилятор еще до того, как умник отскочит в сторону. Так что, да, несмотря на твои заверения, я буду действовать так, как сочту необходимым.

– Не считай меня своим врагом, – попросил Эл после долгой напряженной тишины. – Я серьезно. Всегда готов тебе помочь всем, чем смогу.

У Дерена лихорадочно заработали мозги. С Элом Форджем невозможно угадать, то ли он искренен, то ли ведет игру с Ксавье. Только время покажет.

– А еще во времена холодной войны говорили: доверяй, но проверяй, – раздался в наушниках все тот же невеселый смех. – Поболтаем позже, Фордж. – Легкая заминка. – С тобой тоже, Эш. Сегодня ведь Дереон дежурит, да? Или я перепутал смены?

Связь прервалась.

У Дереона кровь заледенела в жилах, он сдернул гарнитуру и уставился на босса с позеленевшим от ужаса лицом.

– О-откуда он узнал? – пролепетал Эш. – Как этот дьявол выведал мое имя?

И то, что сегодня его смена, да вообще о его существовании? Все равно что попасться на глаза хищному динозавру: ничего хорошего из этого не выйдет.

– Это же  Ксавье, вот откуда, – хмуро ответил Фордж, закрыл глаза и потер переносицу. – Дерьмо. Это означает, что у него здесь имеется крот или какие-то глаза и уши, которые пропустили наши чистильщики, или он вычислил это место, а затем проследил каждого из нас до дома. Этот упертый ублюдок вполне способен потратить недели на выяснение всего этого дерьма.

«Проследил до дома?» Тошнотворная паника охватила Дереона.

– Он знает, где я живу? Где живут мои жена и дети?

– Не волнуйся. Без необходимости он тебя не убьет.

– Очень обнадеживает! – саркастически выпалил Дереон, слишком перепуганный, чтобы следить за своим тоном в разговоре с начальником.

– А должно обнадежить, – устало вздохнул Эл. – Если бы он захотел, тебя бы уже не было в живых. Таков стиль Ксавье. Он выдал этот маленький секрет, чтобы напугать тебя до полусмерти… и преуспел.

Как руководитель, Фордж не мог себе позволить отмахнуться от паники Дереона, его люди обязаны постоянно всё держать под контролем: задания, ситуации и, прежде всего, самих себя.

– Ксавье дал понять, что на шаг впереди нас, и он, конечно, в курсе, что теперь нам придется потратить массу времени и сил на выяснение того, что и как он разнюхал. Придется перетряхнуть всю систему безопасности, перепроверить всех здешних сотрудников, перевернуть вверх дном наши автомобили и жилища в поисках жучков.

Дереон глубоко вдохнул, силясь мыслить стратегически по примеру босса.

– Следует ли нам поменять дислокацию?

– Возможно, но нет никакой гарантии, что Ксавье не последует за нами на новое место, в таком случае мы ничего не выиграем, только попусту потратим ресурсы. К тому же существует вероятность, что по нашей реакции на эту провокацию он узнает о нас еще больше, наблюдая за предпринимаемыми контрмерами.

Другими словами, Ксавье держал их службу на коротком поводке и исключительно по каким-то своим соображениям выдал им этот секрет.

Глава 4

Лизетт тихо лежала в постели и усиленно размышляла. Странно, но она чувствовала себя хорошо, словно ужасной болезни никогда не было. Слегка знобило после сильных спазмов, но в целом… вполне нормально. Ни головной боли, ни тошноты, только настойчивый порыв действовать. И что предпринять? Непонятно, но интуиция подсказывает, что следует по возможности вести себя как всегда.

Что-то серьезно не так, раз имитация обычного поведения представляется жизненно важной. Самочувствие позволяло встать с кровати, но остаться в постели прямо сейчас казалось более безопасным. Разве по-настоящему больной человек не останется в кровати? Нормальный поступок.

Так много тревожных событий произошло за столь короткий промежуток времени, что Лизетт с трудом улавливала мысль, обдумывала и переключалась на другую, требующую внимания. Итак. Она устроилась в «Беккер инвестментс» пять лет назад… наверное. Неизвестно. Марджо сказал, что за все три года она ни разу не брала больничный, значит, она работает там на два года меньше, чем привыкла считать, или мистер Уинчелл просто оговорился? Всякое случается… Марджо, вероятно, лихорадочно собирался на работу, а Лизетт перебирала в уме утренние перипетии,  не могла сосредоточиться на звонке начальнику и мысленно блуждала далеко, вот и послышалось «три года». Ерунда.

Может, и ерунда, однако, учитывая то обстоятельство, что она действительно не помнит точно, как долго трудится в «Беккер инвестментс»… возможно, это очень существенно.

Как такое можно забыть? Это же не последний визит к врачу, а первый день в новой компании… да и выбор самой компании выпал из памяти, если на то пошло. Огромный провал. Как писала заявление? Как проходила собеседование? Словно ниоткуда свалилась в этот дом и в эту должность, в обычную, каждодневную, ничем не примечательную рутину, где один день похож на другой.

День за днем живет… в этом доме. Бог ты мой, а когда она сюда переехала? Почему выбрала именно этот пригород? Просто живет, не задаваясь вопросами. Раньше Лизетт воспринимала свой уклад как нечто само собой разумеющееся – как то, что трава зеленая, – но теперь, после серьезных размышлений, провал в памяти ужасал.

Факт: лицо в зеркале не совпадает с тем, которое она помнит. Это наверняка самое важное, отложим на потом, сначала займемся чем попроще.

Факт: ей казалось, что она работает в «Беккер инвестментс» уже пять лет, а если в действительности всего три, куда делись еще два года?

Факт: Выпал из памяти первый день в новой компании.

Факт: Выпал из памяти переезд в этот дом.

Факт: Внезапная необъяснимая уверенность, что за ней следят, что все телефонные звонки под контролем, что дом оборудован, возможно, даже камерами наблюдения.

Наиболее вероятные объяснения всех этих непоняток: либо ее сразило серьезное психическое расстройство – причем скоропостижно, – либо внезапно развилось дегенеративное заболевание головного мозга, либо образовалась опухоль в голове… Логично, хотя и ужасно. Опухоль также объясняет тошноту, головную боль, даже паранойю. Вывод странным образом утешил, ведь это значит, что она заболела физически, а не сошла с ума.

Зазвонил телефон, прервав размышления, Лизетт перевернулась, чтобы вытащить беспроводное устройство из зарядки на ночном столике. Имя и номер Дианы высветились на экране.

– Привет, – гнусаво просипела Лизетт, нажав кнопку.

– Как ты себя чувствуешь? Марджо сказал, что ты подцепила желудочный вирус.

Лизетт ошеломленно взглянула на часы – уже начало девятого. Вот те раз, она пролежала в постели, пережевывая произошедшее – точнее, происходящее – намного дольше, чем казалось. Диана уже на работе и, разумеется, поговорила с Марджо, когда подруга не явилась вовремя.

– Тошнота ослабла, по крайней мере на данный момент. Но голова буквально раскалывается. Мне было так плохо, что даже испугалась, не инсульт ли меня разбил, так что пришлось немного протестировать саму себя… ну, к примеру, проверила, могу ли улыбаться, или поднять обе руки, или перечислить какие-то числа с потолка и, чуть погодя, повторить, чтобы понять, в состоянии ли я вспомнить, что сказала.

– Прости, – извинилась Диана после смешка, – понимаю, что тебе сейчас очень скверно, но так и вижу, как ты все это проделываешь. Проверяешь улыбку. Проверяешь, поднимаются ли руки. Бормочешь номера. Даже во время болезни тебе непременно нужно разложить все факты по полочкам.

– Факты непредсказуемы, иной раз приходится кнутом загонять их на место, иначе они способны взбунтоваться и вызвать всевозможные проблемы.

– Твои факты – самые высокоорганизованные в мире, – заверила Диана и снова хихикнула. – Ладно, своему доктору позвонила?

– Нет, прилегла в постель и, похоже, задремала. В любом случае у меня нет своего доктора. Если не полегчает, пойду в аптеку и куплю что-нибудь от тошноты. Или загляну к любому врачу.

– Тебе нужен свой доктор.

– Эскулапы нужны больным людям. А мне – нет, раз я здорова.

Кстати… в юности у нее был постоянный врач, доктор Казински, который регулярно ее осматривал, вакцинировал от гриппа, брал мазки из шейки матки и посылал на маммографию, в общем, целиком отвечал за ее здоровье. Но потом она переехала и по какой-то причине не обрела нового терапевта. Интересно, почему… боль прострелила голову, Лизетт выгнала опасные мысли как незваных гостей. Разумеется, страдания тут же ослабли, дав возможность сосредоточиться на словах Дианы.

– Нет, сейчас ты совсем не здорова, и вот, пожалуйста, у тебя даже нет своего доктора.

– Это просто вирус. Пройдет сам собой. Единственная опасность – заполучить обезвоживание, но за этим я прослежу.

– Ну, заставить тебя обратиться к врачу я не могу, – вздохнула Диана. – Но еще раз звякну после работы, хорошо?

– Хорошо. И… спасибо.

Спасибо за заботу. Спасибо, что нашла время позвонить, поинтересоваться. Вдруг Лизетт осенило, что, кроме Дианы, в ее жизни нет никого, кто стал бы за нее переживать.

Как же так получилось? И когда? В детстве и в колледже у нее было полно друзей. Была семья, пусть немногочисленная, пока не умерли родители. Дядя в штате Вашингтон… кажется. Они годами не общались, так что он, возможно, переехал, черт, или даже умер. Имелись и еще какие-то родственники, которых Лизетт не видела с тех пор, как пошла в начальную школу. Вряд ли удастся вспомнить их имена, неизвестно, кто из кузин вышел замуж, неизвестно, где они живут. Следовало бы приложить больше усилий, чтобы поддерживать контакты, но и родственники могли бы постараться. Но раз они с самого начала не были близки, то теперь уж и ни к чему.

Лизетт исполнилось восемнадцать, когда погибли родители, так что дядя Тед и тетя Милли, приехавшие на похороны, очевидно, сочли ее вполне взрослой, потому что не предложили никакой помощи - кроме банального «позвони, если что-нибудь понадобится» - прежде чем улетели на самолете домой. Она осталась предоставленной самой себе. Закладную на дом оплатила за счет страховки жизни родителей, да еще и осталась значительная сумма вдобавок к фонду на обучение, так что финансовых трудностей не испытывала.

А вот эмоциональные – да. Так внезапно лишиться семьи… это был невыносимый шок. Весь последующий год Лизетт по большей части сидела дома, неохотно разговаривая с друзьями, но постепенно контакты сошли на нет. Она не хотела покидать единственное место на земле, где чувствовала себя в безопасности, не хотела общаться, не смеялась, хотя часами смотрела сериалы, отвлекавшие от действительности, и иногда с тоской вспоминала, какой была ее жизнь до того, как родители погибли в груде смятой стали и пластика.

В конце концов друзья перестали звонить. Медленно, но верно, Лизетт начала вытаскивать себя из пропасти. Маме и папе не понравилось бы, что дочка утонула в горе и перестала жить своей жизнью только потому, что они ушли навсегда. Они вместе с ней обсуждали разные колледжи, выбирали, куда ей пойти учиться, какая карьера ее интересует. В общем, в девятнадцать Лизетт начала потихоньку возвращаться во внешний мир и посылать туда сигналы в виде заявлений в колледжи. До аварии она очень хотела поступить в Южно-калифорнийский университет, чтобы оставаться поближе к родителям,  а теперь это был самый практичный вариант, так как дом полностью оплачен. Вытащить себя из кокона оказалось нелегко, но она справилась. Пусть школьные друзья и исчезли, но как только Лизетт снова начала жить реальной жизнью, появились новые подруги и приятели уже в колледже. Забавно, как быстро они тоже отпали, очень редко, может, раз в год, присылали электронное письмо или рождественскую открытку.

От дяди Теда и тети Милли вообще ничего не приходило, и когда-то это сильно огорчало. Однако теперь Лизетт крайне редко о них вспоминала. А когда вспоминала, то не чувствовала ничего, кроме отвращения. Она не хотела иметь с ними ничего общего, с этими бессердечными уродами, бросившими осиротевшую восемнадцатилетнюю девушку на произвол судьбы, даже без еженедельных телефонных звонков, чтобы проверить, как она поживает. Черт с ними, с их детьми и прочими кузенами, чьих имен она даже не помнит. Закончив колледж, Лизетт продала отчий дом и переехала в другую часть страны, не удосужившись сообщить родственникам свой новый адрес.

Стало быть, круг замкнулся. Вся жизнь как на ладони, подробности, переживания, все важное и разные мелочи, типа пленки с кадрами в голове. Так почему же она забыла, когда начала работать на Беккера? И почему не помнит покупку этого дома? Это ведь ее дом. Она каждый месяц за него платит. Но… нет. Ничего.

Лизетт уставилась в потолок. Насколько велик пробел в памяти?

Дотошно начала все сначала. Ладно, первые два года жизни можно отбросить. Сколько людей помнят хоть что-то из младенчества? Чертовски мало. Если честно, встречался только один такой уникум…

Боль взорвалась в черепе, настолько ослепляющая, что заставила схватиться за голову и застонать. Следом нахлынула тошнота. Лизетт выскочила из кровати, споткнулась, помчалась в туалет и зависла над унитазом, кажется, на целую вечность. Самый тяжелый приступ, оставивший ее выжатой и обессиленной. Лизетт сидела на холодном полу в ванной комнате, от слабости слезы текли по щекам.

Она ненавидела слабость.

Но… черт, не вызван ли этот припадок какими-то неуловимыми воспоминаниями, которые стучатся в дверь сознания, пытаясь прорваться к рассудку? Может, поэтому она не завела собственного врача на новом месте. Лизетт не стала насиловать память и припоминать последние мысли перед пароксизмом, опасаясь вызвать очередной припадок. Вместо этого постаралась сосредоточиться на другом, чтобы подобраться к проблеме не в лоб, а сбоку, как поступала в детстве, когда не удавалось добиться желаемого.

Бессильно откинулась головой на стену. Ладно, в любом случае, вероятно, лучше не отходить далеко от унитаза.

Итак, какие самые ранние воспоминания в жизни?

Может, когда ей было три. Вспомнилось великолепное розовое с белым платье с пышными кокетливыми юбками, которое надела на Пасху, и даже фотография с мамой – Лизетт в этом наряде, тянется ладошками вверх, мама держит ее за руки. Вспомнилось, как любовалась платьем и колышущейся юбочкой при каждом шаге вприпрыжку. Тогда она часто бегала и прыгала.

Ладно, с этим возрастом все ясно. Как насчет четырех лет?

Детский сад. Или, может, подготовительный класс. Неважно. Она сидит на маленьком стульчике за небольшим круглым столом рядом с девочкой, у которой густые рыжие локоны, и мальчиком по имени Чад, которого Лизетт ненавидела, потому что тот смахивал сопли ладонью, а потом вытирал эту ладонь об ее платьице… по крайней мере до тех пор, пока Лизетт не треснула сопливца по носу. Наверняка там были другие дети, но она вспомнила только девочку с рыжими волосами и шмыгающего Чада, мелкого гаденыша.

В пять Лизетт научилась читать. Она сидела за кухонным столом и с гордостью водила пальцем по странице, озвучивая слово за словом, пока мама готовила ужин.

Шесть – первый класс, драка со старшей девочкой, которая сначала обозвала, а потом толкнула, в результате Лизетт ободрала колени. Но тут же вскочила, набросилась на обидчицу и вцепилась ей в волосы.

Семь – несколько первоклассников отравились в школьной столовой, потом началась цепная реакция, пострадали очень многие ученики и даже несколько учителей.

Лизетт перебирала год за годом, вспоминая то выходки одноклассников, то собственные, иногда в памяти всплывали родители. Когда ей исполнилось девять, они вместе ездили на Рождество в гости к бабушке и дедушке в Колорадо, снег там был удивительным.

В общем, каждый год чем-то запомнился, кроме событий пятилетней давности.

Лизетт решила заглянуть за стену в мозгу, там явно что-то прячется, но побоялась очередного взрыва, потому что именно попытка проникнуть за эту стену вызывала головную боль и тошноту. Пять лет назад – пустота. Четыре года назад – пустота.

Три года назад – живет в этом доме, работает на Беккера, так безмятежно, словно двухлетнего провала в жизни не существует.

Может, опухоль в голове выжрала такой четко определенный временной интервал? Разве амнезия не должна быть более «пятнистой», включая последние воспоминания? Незначительные детали труднее всего сохранить… следовательно, и кратковременные воспоминания легко рассеиваются. Однако переезд на новое место, в новый дом и устройство на новую работу – это очень важные события, которые из краткосрочных перемещаются прямо в долговременную «базу данных». Это неизбежно.

Кстати, а откуда она сюда переехала?

Вспомнила! Какое-то время жила в Чикаго, обосновавшись там в возрасте двадцати трех лет.

Хотя… Может, она двинула сюда не непосредственно из Чикаго. Неизвестно. Что же происходило в эти два года, если рассудок наглухо заблокировал память о них? И что, черт возьми, случилось с лицом?

Внезапно Лизетт осенило, как можно убедиться, что у нее действительно чужое лицо – самое странное обстоятельство из всех зафиксированных. Схватившись за край раковины, она поднялась на ноги и уставилась на лицо, которое не ее. Вдруг она все же попала в какую-то ужасную аварию и подверглась пластической операции… Отодвинула волосы и наклонилась к зеркалу, выискивая шрамы.

Есть. Боже мой, есть.

Вдоль линии волос, тоненькие, но определенно имеются. Оттопырила вперед уши, пытаясь увидеть что-нибудь за ними – бесполезный номер. Расстроившись, схватила ручное зеркальце, постаралась разглядеть за ушами, и… да. Еще шрамы.

Ошеломленная, опустила ручное зеркальце. Потом снова подняла и еще раз посмотрела за уши. Да, шрамы есть. Очень тонкие, едва заметные. Кем бы ни был пластический хирург, мужчиной или женщиной, он – настоящий мастер.

Стало быть, лицо все же её, пусть и переделанное. Теперь самый животрепещущий вопрос – какого черта с ней сотворили, и как это выяснить?

Глава 5

«Я испугалась, не инсульт ли меня разбил».