Любовь и разлука. Опальная невеста

– Эх, такие сокровища лежат втуне! – сокрушался Бабинов. – Прислал бы государь добрых рудознатцев проведать медные и железные жилы. Ныне немцы привозят слитки из-за моря, а свое железо даром пропадает.

– Далеко везти железо из ваших мест, – возражал пятидесятник. – Мы вот тащим телеги, груженные бабьими телогреями и книгами, и то едва доползли. Ну как тут железо волочь!

– Будто из-за моря путь легче! – гнул свое Бабинов. – Надобно своим пользоваться, а не гоняться за заморскими товарами. Слышал, на Москве покупают за деньги привозное вино. Немцы продают и увозят в свои страны полновесную монету. А что взамен? Вино выпить и выссать, а потом снова немцам платить?

– Добрых рудознатцев в Московском государстве нет, – вступил в разговор дядя Иван. – Придется выписывать из немецких земель. Обойдется в копеечку, а какую прибыль для казны обрести? Откуда ты ведаешь, что здесь водится руда? Всяк кулик свое болото хвалит!

Но вож Сибирской дороги не уступал. Он говорил о наболевшем:

– Вестимо, во всяких делах московские бояре за кроху умирают, а где тысячи рублев пропадают, то ни во что поставляют. Про железо и медь не от тихости ума молвил. Хаживал на зверя, натыкался в безлюдных местах на старинные медные копи. Осыпались уже, но зримо, что рыли медь. Бают, чудские копи. Жили по обе стороны Камня стары люди, а как русские пришли, они сгинули, словно затворились внутри гор. Редко когда стары люди выходят наружу, а ведают про них по особливым знакам. Встречаются в камне тесные проломы, из коих струится дымок. Приклонишь ухо и услышишь, как стары люди стучат по наковальням, куют медь и железо. Бывали отчаянные смельчаки, которые спускались вниз через лазы и попадали в пещеры, много больше и краше Махневских. Стены там из камня-змеевика, на полу растут каменные цветы, осыпанные красными и синими яхонтами. На потолке драгоценные смарагды, а уж лазоревки и королька с винтом, что грязи на проезжей дороги. Токмо немочно вынести самоцветы из подземного царства, а те, которые попадаются наверху, не столь дивной красы и добротности.

Когда Бабинов заговорил о самоцветах, Марья достала камушек, подаренный ей старичком вогуличем. И вот диво! В отблесках костра невзрачный камушек вдруг полыхнул красными и синими брызгами, как когда-то полыхнул кровавыми брызгами алмазный посох Иоанна Грозного, врученный Михаилу Федоровичу пред стенами Ипатьевского монастыря. Марья зажмурилась и услышала удивленный возглас Бабинова:

– Что у тебя, государыня?

Марье не хотелось признаваться, что она отдала вогуличу бабиновский подарок. Сказала, что нашла камушек среди гальки на берегу Чикмана. Бабинов попросил дать ему камушек, взвесил его на ладони:

– Схож с тяжеловесом, но не тяжеловес, точно. Те самоцветы иные. Непростой камушек!

Он передал камень Александру Желябужскому. Тот повертел его в руках и восхищенно цокнул языком:

– Полыхает словно алмаз! Может, алмаз и есть?

– Адамант сиречь алмаз суть наитвердейший камень на свете, – вмешался дядя Иван. – Ежели сей камень адамант, он должен резать стекло как масло.

Стекла в этих местах не было. Иван очистил от мха кусок скалы, торчащей из земли, и начертал на ней несколько букв. Камушек легко резал каменную поверхность. Дядя Александр решил испытать на скале кинжал шаха Аббаса. Однако клинок дамасской стали проиграл невзрачному камушку. Клинок оставлял на валуне едва заметные царапины, тогда как камушек делал глубокие и ровные борозды.

– Похож на алмаз, – признал Иван. – Дивлюсь, откуда он здесь? Алмазы добывают в Индии в Змеином ущелье, дно коего усеяно драгоценными камнями. Но спуститься в сие ущелье немочно из-за отвесных стен. Только белые орлы залетают туда поохотиться на змей. Дабы поднять алмазы со дня ущелья, индийские люди измыслили хитрость. Они кидают вниз куски жирного мяса, и алмазы прилипают к жиру. Орлы хватают куски, уносят их наверх и садятся на деревья съесть свою добычу. Но люди пугают орлов, и те роняют мясо вместе с прилипшими к нему алмазами.

У каждого нашлась история о чудесных камнях. Бабушка рассказала, что алмаз оберегает его владельца от яда. Царь Иван Васильевич говорил, что бояре отравили его, когда он забыл взять на пир свой посох из рога единорога, усеянный алмазами. Занедужив, он велел принести себя в подземную сокровищницу, показывал аглицкому торговому человеку Ереме Горсееву ларцы с жемчугами и самоцветами и испытывал при нем силу посоха. Царь приказал своему лекарю обвести на столе круг. Пуская в этот круг пауков, кои во множестве обретались в подземелье, царь видел, как некоторые из них убегали, другие подыхали. «Слишком поздно, алмазный посох не убережет теперь меня, ибо яд уже проник в мое тело. Алмаз самый дорогой из всех каменьев, но я никогда не пленялся им, ибо маленькая его частица может отравить в питье не только человека, но даже лошадь».

Марья вспомнила, что в подземелье, где они с Мишей искали книги Ивана Грозного, водилось множество тонконогих пауков и мокриц. Они действительно разбегались при их приближении. Только непонятно, от царского посоха, усыпанного алмазами, или от пламени свечи. Но она, конечно, ни словом не упомянула о путешествии по подземным кремлевским ходам.

Дядя Иван не поленился сходить за книгой, именуемой «Прохладный вертоград», и прочитал вслух, что алмаз своей крепостью до того крепок и тверд, что в огне не сгорит и иными вещами не может вредиться, но точню его твердость мягчится тем, что его кладут в козлиную кровь, непременно теплую и свежую. Но и в сем случае алмаз поддается токмо от великого множества ударов и быстрее разламывается наковальня, чем сей наикрепчайший камень.

Алмаз переходил из рук в руки. Все любовались его игрой, а громче всех восторгалась тетка. Она крутила алмаз, смотрела через него на огонь костра. Потом тетка положила камушек на скалу. Марья подумала, что она хочет проверить, как алмаз царапает каменную поверхность. Но тетка взяла булыжник и изо всех сил хлопнула им по алмазу, лежащему на скале. В мгновение ока алмаз разлетелся на мелкие крошки. Все ахнули.

– Ты что содеяла, курица? – вскочил со своего места Бабинов.

– Не настоящий алмаз! – надула губки тетка. – Сказано, что настоящий крепостию паче наковальни.

Александр Желябужский плюнул от досады:

– Прости, брат, на худом слове, токмо женился ты на дуре! И книга твоя дураком писана! Нешто ты не ведаешь, что алмаз зело тверд при истирании, но ломок при ударе, аки лед?

– Ведаю, но… – Иван недоуменно переводил взгляд с книги, лежащей у него на коленях, на разбитый в пыль алмаз. – Затмение нашло! Ведь в «Вертограде» писано, что славный римский муж Плиний учит, что алмаз крепче наковальни и молота.

– Плиний-млиний, – передразнил старшего брата Александр. – Тронешься скоро от своих книг! Давай их сожжем от греха! И лошадям будет легче.

Столь чудно начинавшийся вечер был безнадежно испорчен. Утром предстоял очередной переход через кручи. Чем выше в гору, тем болотистее становилась почва.

– Все в ваших местах не по-русски устроено! – изумлялся пятидесятник. – Под горой сухо, на горе топь. Рассказать в Москве, не поверят.

С вершины холма открывался дивный вид на Косьвинский камень. Но некогда было любоваться горой, синевшей вдали. Крутой спуск был не менее трудным, чем подъем. Оглобли телег подталкивали лошадей, которые скользили копытами по глине и припадали на ноги.

После затяжного спуска ссыльных ждало новое испытание. Широкая река Косьва бурлила между острых камней. Бабинов уверенно повел телеги через брод. Сначала было мелко, потом вода залила колеса. Лошади храпели, из последних сил вытягивая повозки, застревавшие в камнях. Сильное течение разворачивало телеги, норовя опрокинуть ссыльных в ледяную воду. Тетка на соседней телеге завывала от страха. Наконец, брод через Косьву был преодолен. Путники расположились на ночлег, занявшись сушкой промокших вещей.

– Отсюда путь направо, на Лялю и Падву, – говорил Бабинов. – Тут и таилась засада. Пытались хаживать с Косьвы прямо и, не ведая тайной вогульской тропы, попадали в самые пропастные места на Конжаковском Камне. Здесь еще цветочки, а вот там ягодки, токмо волчьи! Скала громоздится на скалу. Заберешься на вершину, под тобой облака. Не приведи Господь, застанет на перевале гроза. Молнии бьют не сверху, а снизу. И ветер столь лют, что немочно устоять на ногах, токмо встанешь на четвереньки, аки скотина, и чаешь окончания непогоды. И мыслю, мне бы тоже пропасть, когда отыскивал тропу, ежели не подобрал бы в Чаньвинской пещере волшебный оберег с Великим Полозом, каковый отдал тебе, государыня. То-то выли вогуличи, обнаружив пропажу. Знать, страшились идти мимо Конжака без оберега! Боялись, что заманят их внутрь камня.

– Кто заманит? – спросила Марья.

Бабинов нагнулся к ней, чтобы никто не услышал, и зашептал:

– Полоз, али ящер, что чеканен на обереге, хозяин здешних гор. Он умеет принимать человеческое обличье. Оборачивается стариком, и старухой, и малым дитем, но чаще пригожей девицей, которая подманивает охотников. И кто не соблазнится? Молодая девица неписаной красы, вроде тебя, великая государыня.

Марья улыбнулась на незамысловатую лесть вожа Сибирской дороги. Он же продолжал шептать, что пригожая девица облачена в зеленое русского покроя платье и носит черную косу до земли. Но приглядишься и узришь, что из-под подола хвост высунулся, по хребтине до половины черная полоска. И еще та примета, что бегут впереди нее зеленые ящерки, которые оборачиваются то в траву, то в камень-змеевик. Девица околдовывает мужиков. Умеет она завлекательно смеяться и притворно плакать. Слезы ее обращаются в самоцветы. Но все обман, ибо возьмешь их рукой, и они утекут меж перстами как капли воды.

– Нейдет из головы камушек, который ты, государыня, нашла на Чикмане. Ровно слеза из глаз девицы, хозяйки гор. Посверкал, а в руки не дался. Может, знак? На Конжак Камень нас не заманишь. Я вас проведу испытанным путем.

Однако страшный Конжак не захотел так легко отпускать проезжих. Когда ехали от Косьвы, день был солнечным. Конжаковский Камень казался мирным пристанищем белых тучек, облепивших его вершину. Но внезапно белые барашки посерели и выросли в стаю хищных волков, начавших стремительную погоню за путниками, уходившими от Конжака на Растес. Только что светило солнце, как вдруг стало темно. Поднялся сильный порывистый ветер. Стрельцы поспешили укрыться под раскидистыми ветвями кедров от надвигающегося дождя. Но вместо дождя из темных туч повалила снежная крупа. Каменистая дорога оделась снежным покровом, закружились снежные вихри.

– Господи, помилуй нас, грешных, – причитал стрелецкий пятидесятник. – Что за земля такая? Лето в разгаре, в Москве теплынь, а здесь метель!

– Не любо, полусотник? – смеялся Бабинов, привычный к резким переменам погоды. – Вестимо, здесь не Москва! Случается, что летом выпадет снег. Сибирь рядом, ее дыхание!

Снежные вихри пронеслись. Небо очистилось, и опять засияло солнце. Белая крупа быстро растаяла под солнечными лучами, и ничто не напоминало о снежной буре.

– Отпустил Конжак! – перекрестился Бабинов. – Ну, теперь недалече, дорога протравлена. Через три дня будем в Верхотурье.

Бабиновская дорога заканчивалась в Верхотурье. Когда выбирали место для острога, так и обозначили в росписи: «то место добре крепко, никоторыми делы влести не мошно». Действительно, город возвышался на скалистом обрыве извилистой и узкой реки Туры. Верхотурье было первым городом Закаменной страны, но его облик показался Марье мучительно знакомым. Как и большинство русских городов, переживших смутные времена, Верхотурье представляло собой пепелище. Только виною были не ляхи и литва, а сожгли город по пьяному делу ямские охотники, гулявшие в верхотурском царевом кабаке. Тем не менее кабак, ставший причиной пожара, был первой избой, отстроенной на пепелище. Он стал гораздо больше и все равно не мог вместить всех гуляк из погоревшей Ямской слободы.

Бабинов препроводил ссыльных в новосрубленную съезжую избу. В Верхотурье обыкновенно назначали двух воевод, но стольник Иван Головин только ожидал приезда товарища, а пока ему прислали на подмогу подьячего с приписью, имевшего право скреплять своей подписью разные грамоты. Подьячий не столько помогал воеводе, сколько зорко за ним приглядывал. Воевода распорядился подготовить место для ссыльных, посетовав, что после пожара придется разместить дворян в холодной пристройке на воеводском дворе. Пока жилье прибирали, ссыльные сидели в съезжей избе.

Воеводе предстояло управиться с одним делом, которое перевесило по важности даже приезд царской невесты. В Верхотурье прибыл князь Буйносов-Ростовский, возвращавшийся с тобольского воеводства. И рад был бы князь не задерживаться в этих местах, но в Верхотурье была устроена государева таможня, мимо которой никого не пропускали. Таможенному и заставным головам предписывалось накрепко доискивать мягкую рухлядь в возах, сундуках, коробах и сумках. Меха часто вывозили припрятанными в постелях, в подушках, в бочках винных. Выезжавшие из Сибири умудрялись запекать драгоценные шкуры в хлеба, засовывать их в полые санные полозья. Таможенные головы обыскивали всех – от простых людей до воевод, не стесняясь ни возрастом, ни полом. Радея о государевой пользе, лазали мужчинам в порты, а женщинам щупали пазухи.

Досмотр воеводского скарба должен был занять много времени. Холопы князя начали вносить в избу его вещи. Принесли кованый подзаголовник для самых ценных вещей, который предусмотрительный человек всегда держит при себе, а ночью кладет под голову. Четыре крепких холопа внесли сундук кованый холмогорского дела с нутряным замком. Потом холопы втащили второй сундук и наконец, пыхтя от усталости, третий. Вслед за сундуками в воеводскую избу торжественно прошествовал их хозяин. Марья невольно прыснула при виде князя Буйносова-Ростовского, облаченного в азям аглицкого сукна и козлиные калмыцкого дела штаны песочного цвета. Толстое брюхо князя было подпоясано бобровой опояской. Костюм довершали зеленые сафьяновые сапоги и отороченная соболем багрецовая шапка. Но самым поразительным в его наряде был объяренный охабень с пристяжным ожерельем, блиставшим драгоценными каменьями.

Наверное, ожерелье сохранилось с тех времен, когда князю Буйносову-Ростовскому выпала великая честь стать шурином царя Василия Шуйского. Но недолгим было боярское счастье. Царя Василия насильно постригли в монахи. Жену его тоже постригли, а князя отправили в ссылку на тобольское воеводство. От всех этих перемен в княжеской голове что-то перекосило. Когда ехали Бабиновской дорогой, Ортемка со смехом рассказывал о прихотях тобольского воеводы. Будто он завел порядки, как в царских палатах, а челядь свою нарек разными чинами. Кричал своим холопам: «Стольники, восходи!» – и те холопы приносили в избу блюда, а самый доверенный холоп, нареченный кравчим, пробовал еду и напитки, прежде чем подать их воеводе.

Бабушка улыбалась и говорила Бабинову, что князь хорошо знает порядки на царских пирах, потому как сам был кравчим. Сыновьям же она шепнула, чтобы они при встрече тайно предостерегли воеводу про слово и дело государевы. Князь несколько лет провел в Тобольске и не знает, что творится в Москве. Оное выражение придумано для бережения государевой чести. Ежели кто дерзнет словом оскорбить или хотя бы сравнить себя с государем, то найдется изветчик, скажет за собой слово и дело. Донесут про холопов, обряженных царскими стольниками. Горько пожалеет князь о своих причудах, когда возьмут его в пыточный застенок. Пожалеет, только будет поздно. Из застенка путь один – в Алевизов ров, на дне которого гниют обезглавленные трупы.

Князь Буйносов-Ростовский высокомерно поздоровался с воеводой и даже не кивнул головой подьячему с приписью. Он объявил, что в сундуках его меховое платье. Открыли сундуки, начали вынимать шубы на соболях и чернобурых лисах. Заплаканная жена Желябужского подалась к сундукам всем телом. Слезы на ее личике сразу высохли, глаза жадно пожирали шубы, которые доставали из сундуков. Что говорить о молодой дворянке, если верхотурский воевода едва сдерживал удивление, а таможенный голова, который всякое видывал, откровенно любовался драгоценным мехом. Из сорока сороков соболей, которые собирали с ясачных людей, только дюжина попадала в царскую казну. Остальные звери как будто оживали и разбегались на далеком пути из Сургута и Мангазеи в Москву. Великому государю доставались шкуры поплоше, а лучшие меха оседали в сундуках служилых людей.

На каждую шубу, извлеченную из княжеских сундуков, можно было купить деревеньку с мельницей и всеми угодьями. Вот только дивно, что драгоценные меха были крыты дешевеньким сукном.

– Побойся Бога, князь Иван Петрович! Ты бы еще рогожей велел покрыть меха-то! – съязвил подьячий. – Сколько шуб везешь про свой обиход? Зимой не сносить, разве что летом будешь надевать!

– Не твоя печаль – считать мои шубы, – огрызнулся Буйносов-Ростовский.

– Гони в шею своих портных, князь! Худо шили! – Таможенный голова слегка дернул длинный рукав шубы, и он оторвался.

– Князь Иван Петрович! – укоризненно заговорил воевода. – Дозволено везти с собой одно меховое платье. Ну, два на крайний случай. Почто хочешь вывезти меха под видом шуб? Ведь они шиты на живульку для сущего обману.

Подобные уловки были знакомы таможне. К ней прибегали многие воеводы, считавшие, что грех не попользоваться своим положением. Да и то сказать, что ждало воеводу по возвращении в Москву. Бывший сибирский воевода представал пред очи великого государя, его благодарили и жаловали за верную службу соболиной шубой из зверей поплоше, что попадали в казну. Но и худых соболишек жаловали, если воевода ни в чем не провинился, что было в редкость по сибирским делам. По всему выходило, что лучше самому о себе позаботиться, не надеясь на царскую милость. Вывезти наскоро пошитые шубы, а дома распороть их и продать меха иноземным купчишкам по такой цене, чтобы и детям и внукам хватило на безбедную жизнь. Но прежде всего надо было исхитриться провезти запретный груз через таможню.

– Ведомо ли тебе, князь Иван княж Петров сын Буйносов-Ростовский, что вывоз мехов мимо казны настрого воспрещен указом великого государя Михаила Федоровича всея Руси, да и допреж того все великие государи такие же грамоты присылали: и царь Борис, и царь Василий. Даже от самозванца ложного Димитрия был запрет, – грозно вопрошал подьячий.

– Мне ложный Димитрий не указ! И все царские грамотки ложные и вами, ворами, писаны. И я на те ложные грамотки плюю и ими гузно тру! – бушевал Буйносов-Ростовский, наглядно показывая, куда он употребит царские грамоты.

Воевода мигнул слуге, чтобы побыстрее увели опальных. Направляясь в отведенную им пристройку, Александр Желябужский сказал брату:

– Поладят они с князем без свидетелей.

– Угу, – отвечал ему Иван. – Только один сундук придется отдать.

Видать, князь Буйносов-Ростовский чуял неминуемую погибель одного сундука и от этой мысли приходил в исступление. Но как иначе спасти два других сундука? Только тогда их можно вывезти за Камень, когда их опечатают сургучом с оттиском соболя под деревом и вырезанной кругом надписью «Печать государева земли Сибирския города Верхотурья».

Через несколько дней ссыльных отправили речным путем в Тобольск. Бабинов должен был везти за Камень князя Буйносова, удрученного потерей трети мехов, а еще более встревоженного предупреждением Желябужских, что в Москве ему могут припомнить тобольские забавы со стольниками. Стрельцов отпустили восвояси. Пятидесятник места себе не находил от радости, что возвращается в любимую Москву. Теперь опальных должен был сопровождать отряд казаков на двух дощаниках.

Бабинов проводил ссыльных до села Меркушино ниже по Туре, где было устроено плотбище. Опальные дворяне погрузили свои пожитки в дощаники. Марья с бабушкой Федорой разместились на одном судне, братья Желябужские с теткой – на другом. Дощаники отчалили. Бабинов, стоявший на берегу, замахал им вослед:

– Прощай, государыня! Может, доведется встретиться!

Глава 2 Закаменная страна

– Велика ли Сибирь? – расспрашивала Марья Хлопова седого казака, ловко управлявшегося с поносным веслом. Стоило ему чуть шевельнуть длинным веслом, прикрепленным к носу дощаника, как судно отворачивало от коварной кошки – песчаной отмели, которыми изобиловала Тура.

– Сибирь-то? – неторопливо, как и все обитатели здешних мест, отвечал кормщик. – Однако какое велика? Шестьдясят саженей в поперечнике – вот и вся Сибирь! Доброго слова не стоит.

Марья недоуменно воззрилась на извилистую Туру. Кругом, сколько доставал взор, простирались немереные версты пустынных земель, а пожилой казак толковал о саженях. Дядя Иван, краем уха прислушивавшийся к беседе племянницы с кормщиком, усмехнулся:

– Он толкует о кучумовой столице Сибири. Скажи, Иванко, отчего вся Закаменная страна прозывается Сибирью?

Казак Иванко Дурыня, на мгновение опустив весло, почесал в седом затылке:

– Однако, не знаю, боярин. Старая Сибирь, али Кашлыком ее также прозвали, была начальным градом Кучумова царства. Тамо, под горою, речка Сибирка течет. Оттоле же и вся страна нарицается Сибирью.

Начитанный дядя заспорил с неграмотным казаком:

– Великий Рим был начальным градом Италии, однако же страна нарицается не Римом, а Италией от некого Итала, обладавшего странами вечерними, яко ж свидетельствуют хроники. Ты не слышал ли, может, царствовал в давние времена некий царь Сибир, по коему обрели нарицание и град Старая Сибирь и вся земля Сибирская?

– Не берусь сказать, боярин. Прежде того како нарицалась Сибирская страна, того испытать невозможно и в память никому не вниде.

При отплытии из Верхотурского острога Артемий Бабинов посоветовал держаться старого кормщика, присовокупив, что он человек бывалый, из старой Ермаковской сотни. Мало осталось казаков, которые вместе с атаманом Ермаком сыном Тимофеевым подвели Сибирскую землю под высокую государеву руку. Кто еще жив, бродят от старости и немощи меж чужих дворов, побираются Христовым именем. А кормщик еще крепок телесно и служит уже четвертый десяток лет.

Иванко Дурыня занимался доставкой государевых грамот и перевозкой ссыльных в Сибирь. По его словам, от царствующего града Москвы до первого сибирского города Верхотурья было две тысячи верст, а поспевают зимней дорогой с возами неспешно за шесть недель, а спешно – за три. От Верхотурья до Тобольского острога можно проплыть по большой воде за две-три недели, а если плыть дальше до Сургута, то еще четыре недели. Дурыня знал всех, кто служил в Сибири. Он долго расспрашивал Марью о здоровье Мирона Тимофеевича Хлопова, бывшего нарымского воеводы. Вспоминал Василия Хлопова, в незапамятные времена служившего письменным головой в Таре. Просил передать поклон Гавриле Хлопову, которого знал по Тобольску. Дядям сказал, что их отец Григорий Григорьевич был строгим начальником.

Марья пыталась выведать, какого рода-племени Дурыня, но узнала только, что он гулял когда-то с казаками по Дону и Волге. В устье Волги казаки подкараулили казенные суда, на которых плыли кизилбашские послы и бухарские купцы. Послы везли царю подарки от персидского шаха. Кизилбашских послов и бухарцев ограбили дочиста, подарки, предназначенные для царя, продуванили всей казачьей ватагой. Старый кормщик нисколько не раскаивался в содеянном и упирал на то, что ограбление произошло на реке.

– Подумаешь, чурок побили! Плывешь по воде, не зевай! Гляди лучше за своим добром, а то налетят добры молодцы и отобьют товар! Река и море вольные аки небо! Не земля, где все разделили и огородили!

Его рассуждения напомнили Марье рассказ дохтура Бильса о книге голландского немца Гуги Гроциева. Как там дохтур называл на латыни? Маре либерум – Вольное море! Каждый имеет право плавать и приискивать свое счастье. Но в Москве иначе смотрели на такую дерзость. От царя Ивана Грозного пришел указ изловить воровских казаков. Многих посадили на кол или повесили. Из Посольского приказа отписали шаху, что казнили смертью до четырех сотен воров. Остальные ушли вверх по Волге.

Казакам надо было придумать, где укрыться от царского гнева. Прошел слух, что гости Строгановы кличут в свои вотчины охотчих людей всякого звания. Строгановы пытались защитить свои варницы от нападений Кучума, сына владетеля Бухары, утвердившегося на престоле Сибирского царства. Требовались отчаянные храбрецы, чтобы справиться с набегами безбожных мурз и пелымских князьков, подручных Кучума. Гости зазывали казаков на службу и сулили им заступничество перед царем и воеводами.

По обычаю собрали казачий круг. Не все прельстились сладкими посулами. Атаман Богдан Барбоша отказался идти в услужение гостям. Атаманы Ермак Тимофеевич и Иван Кольцо решили попытать счастья в строгановских владениях по Каме и Чусовой. Они приплыли в укрепленный Орел-городок в разгар очередного набега. Царевич Алей, сын Кучума, пожег Соль Камскую и много худого над православными христианами причинил. Казаки оборонили от татар Орел-городок, но им было зазорно сидеть в осаде. Стали они мыслить, как им дойти до Сибирской земли и до самого царя Кучума, дабы взять медведя в его берлоге. Собрали припас, потребный для дальнего похода, но тут вышла заминка. Максим Строганов соглашался дать порох и свинец только на кабальных условиях.

– Просил у нас кабалы, дабы вернули припас с лихвой, – ухмылялся старый кормщик. – С казаками вздумал шутки шутить! Приступили мы к нему с гызом, пригрозили дом и жита разграбить. Атаман Иван Кольцо тряхнул купчину за грудки, молвил ему просто, по-казачьи: «Мужик, не знаешь ли – ты и теперь мертв, возмем тя и расстреляем по клоку». Испужался Максимка, велел отворить амбары. Набрали мы на брата по три фунта пороха и свинца, по три пуда муки ржаной, по два пуда круп и толокна, по пуду соли и двум полоти. Так нагрузили струги, что стали они под берегом тонуть. Пришлось приправить по бортам набой и излегчить принимать запас.

Марья уже знала от Дурыни, что казачий струг – это легкое суденышко, предназначенное для плавания по мелководным рекам. Струги были меньше дощаника, на котором они плыли по Туре. Малый струг был длиной пять саженей, большой – ертаульный, плывший впереди всей ватаги, шесть саженей. Струг вмещал двадцать казаков с припасом. Был струг открытым всем ветрам и волнам, палубы не имел, а просмоленные бочки с припасом лежали у казаков под ногами.

Сибирский дощаник, весьма похожий на коломенки, которые строили на Руси, был девяти печатных саженей в длину и шесть аршин в ширину. По бортам устроено восемь гребней, то есть весел, к носу сдвинуто парусное дерево. В отличие от струга, дощаник имел палубу, даже двойную, был покрыт берестами двойными и тесом добрым в черту, дабы сверху и сбоку капель не мочила. В этом тесном, покрытом досками и проложенном берестой пространстве укрывались от непогоды ссыльные. Дурыня обычно сидел на открытой палубе за сапцом – кормовым веслом, переходя, когда нужно, на нос к поносному веслу, и неторопливо рассказывал Марье:

– С Камня реки текут надвое: в Русь и в Сибирь. На нашу сторону течет Ница и Тагил. И по них живут вогуличи. Грамоты и веры у них нет, хлеб не родится, а живут охотой на зверя. Тагил-река пала в Тобол. По Туре же и по Тоболу живут татары, ездят в лотках и на конях. А Тобол пал в Иртыш, а Иртыш пал в Обь. А Обь-река пала в море двумя устьи, а по ней живут остяки и самоеды, ездят на оленях и псах и кормятся рыбами.

Дощаники несло быстрое течение Туры. При попутном ветре распускали прямой парус, пошитый из четырехсот аршин полотна, но Тура была до того извилиста, что часто поворачивала против ветра и парус приходилось сворачивать после самого короткого пробега. Один раз казаки, плывшие на втором дощанике, не успели вовремя убрать парус, и дощаник сел кормой на песчаную отмель. По команде старого кормщика казаки отвязали набойный павозок – маленькую лодочку, предназначенную для сношения с берегом. На павозок погрузили тяжелый якорь с толстым канатом, бросили его в глубоком месте. Канат прикрепили к вороту на носу и попытались стащить судно с отмели. С первого раза этого сделать не получилось. Кормщик велел облегчить дощаник. Казаки выгрузили на берег бочонки с рыбой, холщовые мешки с сухарями и мукой. Бережно, чтобы не подмочить ненароком, перенесли в сухое место пищали и порох. Так же бережно отнесли на берег тетку, которая визжала и цеплялась мертвой хваткой в казаков, а оказавшись на берегу, ругалась, что холопы осмелились дотронуться до ее дворянского тела. Только к вечеру удалось освободиться из песчаной ловушки. Старый кормщик снисходительно усмехался, глядя на усталые лица молодых казаков:

– Зело измельчали людишки! Мы с Ермаком Тимофеевичем струги на руках перетаскивали через Камень. Бабиновской дороги тогда не было, тащили бечевой до истока реки Серебрянки, а потом волоком до ручья Баранчук. И того волоку два дни. Богатырский был народ, а ныне на казаков смотреть скучно! Но и порядок, конечно, у атамана был заведен строгий! За провинность чинили наказание жгутами, а кто вздумает отойти от ватаги, тому по-донски указ: насыпав песку в пазуху и посадя в мешок – в воду.

Кормщик знал каждую кошку на реке и чуть ли ни каждое дерево на берегу. Он мог поведать историю каждого утеса, за которым казаков поджидали татары. Когда доплыли до Туринского острога, кормщик рассказал, что раньше это место слыло Епанчиным юртом по имени татарского мурзы Епанчи.

– Догребли до Епанчина юрта и вступили в бой с татарами. Они стреляли в нас из луков с берега, а мы подплыли на стругах и побили их из пищалей. Татары бежали, оставив мертвых, а живого языка мы не изымаша. Атаман зело гневался, что ни одного татарина не изловили и не ведаем, куда дальше плыть. Был средь нас десятник Васька Суриков, мой приятель. Мальцом отдали его в ученье к богомазу, только Васька сбежал, избывая побоев. Подался на Дон гулять с казаками, а потом попал с нами за Камень. Под Епанчиным его ранили стрелой в ногу. Он хворал недели две, а дабы не маяться без дела, попросил меня содрать большую бересту и вырезал ножом, как мы одолели татар. Вырезал наши струги и казаков, палящих из пищалей в татар. Начертил на бересте, как татары зашли в реку и стреляют в нас из луков, а иные на горке уже спины поворотили и побегли прочь. Васька Суриков помер давно. Остались его дети, уже взрослые. Недавно гостил у них, спрашивал про ту бересту. Говорят, пропала безвестно. Жаль! Зело дивно начертано, словно живые. И атаман, и его есаулы, и вся казацкая сила. Но, быть может, обретется еще та береста.

Плавание по Туре было мучительно однообразным. Поросшие лесом берега казались бесконечной стеной, уже начавшей желтеть. Одна излучина сменялась другой, и мнилось, что речным поворотам не будет конца и края. Александр Желябужский тоскливо глядел на реку и сетовал, что ежели бы дали ему какого ни на есть коня, он поскакал бы напрямую и через час одолел бы путь, который по извилистой реке занимает целый день. От гнетущей скуки спасали только рассказы седого кормщика. Он забежал в своих повествованиях на Тобол и Иртыш, до которых дощаникам со ссыльными было еще плыть и плыть. Сидя у кормового весла, кормщик неторопливо рассказывал:

– У самого устья Тобола на Иртыше нас повстречала орда царя Кучума. Татары учинили засеку на Чувашском мысу, и были с татарской ордой множество остяков и вогуличей. Узрев оное несметное полчище, некоторые из наших восхотели бежать под покровом ночи. Собрались мы в казачий круг и думали думушку крепку заедино, как нам быть. Плыть назад немочно. Зима на носу, реки вот-вот должны были встать. Порешили дать брань. Утром поплыли к горе. На вершине сидел сам царь Кучум с двумя пушками, но, видать, пушки были, а добрых пушкарей не припас. Татары так и не выпалили ни разу, только скатили пушки на наши головы, когда мы полезли наверх. Я едва увернулся. Остяки и вогуличи постреливали по нам из луков, а мы в ответ нещадно секли их из пищалей. Испугавшись огненного боя, князцы низовых остяков первыми отложились от Кучума, а за ними вогуличи тайно утекли в своя жилища за Яскалбинскими непроходимыми болотами. Когда удалось ранить царевича Маметкулку, который хоронился в засеке, татары не выдержали и побежали. Так атаман Ермак Тимофеевич одолел царя Кучума!

Казаки заняли столицу Кучума, находившуюся в двенадцати поприщах от Чувашского мыса. Старая Сибирь занимала вершину крутого холма над Иртышом и была защищена земляными валами шестидесяти саженей в поперечнике – об этом и толковал Дурыня, когда его спросили, велика ли Сибирь. От стольного града Кучума у него остались самые печальные воспоминания. Вопреки надеждам Ермака в Сибири не оказалось никаких припасов. Всю зиму казаки голодали и страдали от болезней.

– Великий глад припал! – горестно говорил Иванко Дурыня. – Многие от гладу изомроша. Пристали к Сибири на тридцати стругах, а когда отплыли весной от лешего места, вся ватага на семи стругах уместилась. Остальные струги лежат под горой. Сейчас уж сгнили все, сквозь их дна деревья проросли. Когда проплываю мимо, всегда сворачиваю к тем стругам, дабы помянуть товарищей. Всех, кто сложил буйну головушку: атамана Ивана Кольцо, Никиту Пана, есаула Богдана Брязгу, которого вместе с Иваном Окулом и Саввой Болдырем порубили на зимней рыбалке, Матвея Мещярекова…

Пожилой кормщик шевелил губами, стараясь припомнить всех погибших товарищей, потом безнадежно махал рукой:

– Однако не перечислить всех сгинувших!

Осень вступала в свои права. Сибирские лиственницы, так похожие на русские елки, пожелтели и готовились сбросить свои иглы. По ночам начало подмораживать. Привычные к холоду казаки ночевали на дощаниках, а для опальных дворян разжигали костры на берегу. Костры устраивали по таежному обычаю, клали друг к дружке две сухие лесины, которые тлели всю ночь напролет. От таежного костра исходило ровное устойчивое тепло, но он почти не давал света, так что враг не мог увидеть огня. В один из длинных вечеров, проведенных за таежным костром, кормщик поведал о гибели Ермака.

После голодной зимы, проведенной в Кучумовой столице, поредевшая казачья ватага быстро отправилась. Весной остяки принесли рыбу, летом появились овощи. Памятуя ужасный голод, казаки запасались продовольствием. Ермак обратился к купцам, которые привозили рис и сушеные фрукты из Бухары. Но царь Кучум, уступив казакам в открытой схватке, пытался вытеснить их из своих владений при содействии голода. Кучум запретил бухарским купцам привозить припасы на Иртыш. Бухарцы прислали к Ермаку посланца, который передал, что купцы тайно пройдут мимо кучумовых застав к устью Вагая и там будут ждать казаков.

– Теперь мыслю, заманили они, однако, атамана в ловушку, – сокрушался кормщик. – Все чурбаны заодно. Ведь Кучум родом из Бухары. Абдулла, правитель Бухары, был его закадычный друг и приятель. Бухарские люди замыслили отомстить атаману за то, что мы пограбили их на Волге.

Не подозревая обмана, Ермак взял пятьдесят казаков и с малыми силами поплыл вверх по Иртышу. Чтобы пробраться к устью Вагая, казакам пришлось прорыть перекоп через Агитскую луку. Приплыли к условленному месту, но бухарцев там не оказалось. Раздосадованные казаки вернулись к перекопу и заночевали. В ту роковую ночь разыгралась страшная буря. Ветер выворачивал с корнем вековые деревья, по Иртышу ходили высокие волны. Ливень хлестал уставших от тяжкого дня казаков.

– Каюсь, даже стражу не выставили! Думали, кто сунется в такую непогоду! А хитрый лис Кучум только того и ждал. Напал на нас сонных. Побили на стане Якова, Романа, Петра одного и Петра другого, Михаила, Ивана. Остальным удалось забраться на струги и отплыть. На середине реки хватились – Ермака Тимофеевича с нами нет. Однако не успел атаман добежать до струга и упал в воду. Был он одеян двумя панцирями. Один старый, казацкий, а второй – подарок царя Ивана Васильевича, присланный с сеунчами, когда Ермак Тимофеевич и Иван Кольцо поклонились государю Сибирской землицей. В знак прощения и милости прислал царь тот панцирь. Бит в пять колец мудростно, длиной в два аршина, на груди и меж крылец – печати царские, златые орлы, по подолу и рукавам опушка медная на три вершка. Но тяжел, выплыть в нем немочно.

Старый кормщик прервал свой рассказ, погрузившись в тяжелую думу о погибших товарищах. Марья сидела напротив, не видя его лица в темноте. У соседнего таежного костра ворочалась бабушка. Всхрапывали дяди. Была слышна осторожная поступь казака, ходившего дозором поодаль. Марья прервала молчание вопросом:

– Пропал атаман? Неужто исчез бесследно?