Помоги проекту - поделись книгой:
— Проходит много, да не все покупают. Многие только интересуются…
— А сколько вот таких лопоухих, вроде этой дамочки, которую вы общелкали?
— Не понимаю, о чем вы… Я же вам сказал — новая цена…
— Возможно. Если таких дамочек до ста в день пропустите, большой барыш можно иметь.
— Гражданин! Я бы просил вас…
— А ты помалкивай… А то я мигом постового крикну. Новые цены! Не на таковского напал.
— Если вы не прекратите, я сам милицию приглашу!
— Черт с тобой. Неохота связываться… Времени у меня в обрез.
Юрий Андреевич хлопнул дверью и вошел в соседнюю секцию — писчебумажных и канцелярских товаров. Делать ему тут было ровным счетом нечего. Но сердце колотилось» стало трудно дышать. Продавец из галантерейного отделения не выходил из головы: «За минуту почти пять рублей заработал! Сколько ж он за смену отхватывает? А все почему? Без кассы, сам даю, сам беру…»
Часа три бродил он по Гостиному, прикидывая: сколько тут можно заработать, если действовать с умом, осторожненько.
К полудню он попал в Дом торговли, поднялся на последний этаж и сверху начал обозревать этаж за этажом, все с теми же мыслями: «Да тут озолотиться можно!»
Из Дома торговли он прошел в большой «Гастроном» на Невском. Здесь он совсем потерял голову, так захотелось ему самому встать за прилавок, резать колбасы, отвешивать семгу.
— Если бы все это было мое! Да что я… С ума, что ли, схожу? Зачем мне все это? А хорошо бы…
Он подошел к контрольным весам, окрашенным под цвет слоновой кости, и не удержался — погладил их.
Вскоре он сидел в ресторане «Восточный». Пахло жареным луком, помидорами. За соседним столиком сначала тихо, а потом все громче и громче спорили трое веселых здоровяков. Два тугих портфеля лежали на стуле. До Юрия Андреевича доносилось:
— Зачем ему наряд? Пусть он позвонит Крылышкину, а еще лучше — сам к нему зайдет… Отпустит! Я же его всю жизнь знаю… Мужик деловой…
Ночью в поезде Юрий Андреевич долго не мог уснуть.
«Хватит мне разыгрывать «работягу». Занимаюсь черт знает чем! Пусть кто-нибудь другой политпятиминутки и производственную гимнастику внедряет».
Он вспомнил про свой «остаток», и под ложечкой снова засосало как от голода. «На полгода, больше не хватит. А после что? Те трое в ресторане на сдачу даже не посмотрели. Зашибают, значит, здорово. И никто их не трогает. Надо только не зарываться. Благородно надо, и подо все лозунги современные подводить: «Расширяем производство для более полного удовлетворения нужд трудящихся!» И будем расширять, и этим самым трудящимся действительно поможем, но и себя не обойдем… Самолеты делать не надо, их советская власть без нас делает; Станки или машины — не наше дело. Даже зажигалки не будем осваивать— пусть советская власть сама осваивает. А вот про камешки она не вспомнит. Камешки наши. И вообще советская власть за всем углядеть не может — дел у нее миллионы, а мы выберем одно-два. А может, в производство вообще лезть не надо. Есть где руки приложить: пересортица, недовес, списания… Если с умом— никакой контроль не страшен. А прейскурант? На одну только селедку, говорят, полсотни цен, и все разные. А мясо? А птица? Уточка или курочка третьей категории? А мы ей на лапку— бумажную браслеточку с первым сортом! Яблоки! Мандарины… Одному, понятно, ничего не сделать: нужны помощники. А где их взять? В отдел кадров не пойдешь, в техникум заявку не отнесешь. Надо самому. Постой, постой, кто это у меня недавно две сотни до получки просил? Кокин! Совершенно верно — Кокин, заведующий колбасной мастерской. Дурак, видно, иль, может, для отвода глаз просил? Колбасная — это же золотой прииск, жила… Скорее всего, он дурак, не умеет разрабатывать. Я ему пятьсот для начала предложу. А если не возьмет? Возьмет. У него глаза жадные. Хорошо бы еще Латышева из «Сети». Цех кондитерский у него замечательный. Можно такие дела делать! А он на деньги лютый: хрусталь все скупает, картинки заказывает. Говорят, одних собственных портретов четыре штуки держит… А если Стряпкова захороводить… Ничего, кадры найдутся, важно их воспитать».
Засыпая, Христофоров подумал:
«Пойду к Бушуеву. Скажу: «Давай рекомендацию, я теперь понял— без партии мне не прожить!» Или еще что-нибудь в этом роде. Найду что сказать. Он, дурной, еще обрадуется… А может, не надо? На партийные документы фотоснимка нужны. Придется сниматься. А это ни к чему. Нет, не надо, не пойду…»
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ,
объясняющая, почему директор ресторана «Сеть» Алексей Потапыч Латышев прервал свой завтрак
Алексей Потапыч завтракал ровно в восемь. Он вообще жил по твердому расписанию: утром употреблял «столичную», пополудни «старку», вечером коньяк. Отклонение допускалось в одном случае — отсутствующая по недосмотру буфетчицы «старка» заменялась схожей по цвету «охотничьей». Пива душа Алексея Потапыча не принимала вовсе. Для сопровождения «столичной» шел боржом или нарзан. Коньяк и «старка» проходили самостоятельно.
К сервировке утреннего стола Алексей Потапыч относился совершенно равнодушно: вся закуска подавалась на узкой, длинной селедочнице.
— Важно что, а не на чем. Я ведь не клиент. Это гостя надо сервировочной ударить, чтобы он сразу понял — тут тебе не чайная, а первый разряд… Лично мне важно качество.
К качеству и особенно к свежести продукции Латышев относился как молодой санитарный врач, впервые получивший участок.
— Если клиент животом начнет маяться — еще доказать придется, что он именно от нас пострадал. А если я занедужу — тень на наше заведение сразу упадет, потому все знают, что я кроме как здесь нигде больше не питаюсь…
Завтракал. Алексей Потапыч не один, а в обществе своего любимца Васьки — огромного кота тигровой масти. Ваське подавались на маленькой тарелочке шпроты или крупные сардины южного улова. От тощих балтийских сардин он брезгливо отвертывался.
Когда Алексей Потапыч поднимал стопку «столичной», на лице его одновременно отражались величайшая ненависть и глубокое сострадание. Торопливо опрокинув водку, он поспешно, с хрустом уничтожал соленый огурец и только после этого обстоятельно принимался за деликатесы: зернистую или паюсную икру, розовую семгу, поросенка под хреном, заливную осетрину, тамбовский окорок. А на кухне, конечно, не на главной плите, которая в это время суток еще отдыхала, а на электрической плите, шипела, урчала, даже взвизгивала картошка на свином сале со шкварками — любимое блюдо Алексея Потапыча.
Откушав и закурив «краснопресненскую», Алексей Потапыч спрашивал подававшую завтрак старшую официантку:
— Сколько с меня?
Официантка бойко стучала костяшками счетов и называла солидную сумму. Алексей Потапыч крякал, хлопал себя по карманам, проверяя, тут ли бумажник, и неизменно говорил:
— Дешевле похоронить. Никакой зарплаты не хватит.
Поднимаясь, добавлял:
— Запиши…
И, сопровождаемый меланхоличным Васькой, шел в свой кабинет.
Сегодня все шло. по раз и навсегда установленному ритуалу: Васька вылизывал тарелочку, а Алексей Потапыч в ожидании жареной картошки просматривал поданное калькулятором общедоступное меню, действительное до пяти часов вечера.
Оставим Алексея Потапыча за этим серьезным занятием и проследим его тернистый, извилистый путь, приведший его в конце концов в «Сеть».
В Краюхе он появился четверть века назад. Был он тогда строен, кудряв, ловок. Первое лето до ледостава он пробыл матросом на водной спасательной станции. Здесь его приметила буфетчица с пристани Соня Богомолова, незадолго перед этим покинутая мужем.
Перезимовав у Сони, Латышев в половодье пришел снова наниматься на спасательную станцию. Его подняли на смех:
— Куда тебе! Под тебя, под борова, баркас надо подавать. Никакая шлюпка не выдержит…
Соня Богомолова постаралась— откормила возлюбленного за зиму на славу. С тех пор Алексей Потапыч начал повторять:
— Из всех видов спорта я признаю только два: еду и сон…
С водной стихией пришлось распрощаться навсегда и с помощью Сони бросить якорь в тихой заводи общественного питания.
Латышев переменил много должностей: был агентом по снабжению, кладовщиком, заготовителем, дежурным администратором. Последние годы Алексей Потапыч управляет «Сетью».
В собственном доме на окраине Краюхи хозяйствует теперь законная супруга Алексея Потапыча — Анастасия Петровна, крупная дама, известная на всю Краюху любовью к красному цвету и маленьким бархатным бантикам, которыми она в изобилии украшает свои огневые платья. Соня Богомолова, осужденная за солидную недостачу, давно забыта.
В отличие от Сони Богомоловой, больше всего заботившейся о том, чтобы у возлюбленного всегда был полон желудок, Анастасия Петровна немало потрудилась над внешним и внутренним обликом своего супруга.
Вид у Алексея Потапыча самый что ни на есть респектабельный. Он всегда хорошо одет: модно и по сезону, ботинки у него отполированы до зеркальности, как, впрочем, и череп. Как-то, приехав с курорта, Анастасия Петровна внимательно посмотрела на мужа и безапелляционно заявила:
— Тебе нужны бакенбарды! Да, да, именно бакенбарды. Я весь месяц мучительно думала: «Чем моему Алексею отличаться от остальных работников общественного питания?» Только бакенбардами, Ты увидишь, это поможет тебе выполнять план…
И действительно, после того как Латышев отпустил пушистые, слегка седые бакенбарды, дела в «Сети» пошли лучше. Вскоре официальное название ресторана упоминали только в служебной переписке, а в повседневной жизни клиенты, как местные, так и приезжие, стали говорить: «Пойдем к бакам!», «Давайте тяпнем у баков!»
Но главное, что сделала Анастасия Петровна с супругом, — она приобщила его к искусству, вдохнула в его торговую душу начатки эстетики. Она познакомила его с художником Леоном Стеблиным, и тот, вдохновленный бакенбардами, написал портрет Алексея Потапыча. Через Стеблина Латышев познакомился с Полуектом Безбородовым — тот тоже написал портрет. Так постепенно Алексей Потапыч втянулся в изобразительное искусство, посещал вернисажи, мастерские художников и даже рискнул па открытии отчетной выставки пейзажиста Анатолия Гнедина произнести речь.
С тех пор за Латышевым прочно закрепилась слава мецената: он охотно покупал натюрморты, сирени и автопортреты и легко давал художникам в долг.
Два раза в месяц кассир приносил Алексею Потапычу зарплату. Один раз в месяц в кабинет к Латышеву, когда там нет посторонних, входит, отдуваясь, шеф-повар Сметанкин. Он молча садится на скрипящий стул, закуривает и задумчиво пускает кольца дыма. Посидев, все так же молча достает из-под грязной куртки и кладет на стол завернутый в газету плотный, тяжелый пакет. Латышев выдвигает средний ящик стола и привычно сдвигает в него пакет. Сметанкин встает и деликатно осведомляется:
— Сегодня, кажись, двадцатое?
Алексей Потапыч столь же вежливо сообщает:
— Совершенно верно, двадцатое. Завтра будет двадцать, первое… О господи, дни так и бегут. Так вот и жизнь пройдет. Оглянуться не успеешь…
После ухода Сметанкина Алексей Потапыч перекладывает пакет из ящика в карман и деловой походкой идет домой.
Анастасия Петровна никогда не пересчитывает содержимое пакета: в нем всегда одна и та же сумма — пять тысяч. Сметанкин за три года не подвел ни разу. Все основано на полном доверии.
Пять тысяч — это премия от Сметанкина и от кондитера Хорькова за невмешательство в их дела.
…Картошка готова. Алексей Потапыч опрокидывает еще одну стопку и вооружается вилкой. Но не тут-то было. К нему с виноватой улыбкой на широком, красном лице подходит мужчина лет сорока и сладчайшим голосом произносит:
— Приятного аппетита, Алексей Потапыч. Хлеб да соль.
— Едим, да свой. Рано ты, братец, позаботился.
— Как бы не упустить…
— Раз сказал — значит, сказал.
— А я к вам с просьбицей… Рассрочечку бы.
— Никаких рассрочек. Сразу и полностью.
— Где же и соберу?
— Это не мое дело. Не соберешь— другого найду. Свято место не будет пусто.
— Это ваше последнее слово?
— Как сказал…
Пять дней назад гардеробщик ресторана Иван Савельевич в одночасье отдал душу богу. Все эти дни в раздевалке временно работал гардеробщик из парикмахерской, находящейся в другом крыле гостиницы, отставной интендант Прохоров. Но как только он заговорил а постоянной работе, Алексей Потапыч уточнил условия:
— Восемь тысяч единовременно и зимой тысячу ежеквартально. В летнее время — половина.
В зал вошла старшая официантка, и Алексей Потапыч начальствующе продолжает:
— Принесите еще две рекомендации, справку с места жительства. И чтобы на работе ни-ни… У меня быть как стеклышко… Легкий запашок — и, будьте ласковы, получите расчет. И чтобы с клиентом вежливо… Анюта, подогрей картошку, совсем остыла… Иди, товарищ Прохоров, иди… Как оформишься, так и начинай, действуй…
Съесть любимое блюдо не пришлось. Появился шеф-повар Сметанкин и многозначительно произнес:
— Христофоров к телефону требует. Немедля.
Алексей Потапыч побледнел, сжался, насколько позволяло его шестипудовое тело.
— Чего ему?
— Не сказал…
Алексей Потапыч в суматохе наступил своему любимцу на лапу. Тот рявкнул.
— Вертишься на ходу! — крикнул директор «Сети» и помчался к телефону, пнув по дороге стул.
Он осторожно, словно это была змея, взял лежавшую на столе трубку и сразу услышал голос Юрия Андреевича:
— Где ты ходишь? Опять, наверное, едой развлекался? Смотри, лопнешь… В пять часов соберемся у тебя, как всегда в третьем.
— Третий занят. Художники заказали. У них сегодня юбилей Ненашева.
— Меня твои маляры не интересуют. Пересади их в пятый. А в третьем прикажи накрыть. Скажи официантам, Стряпков, мол, мальчишник устраивает. Жениться опять собрался…
ГЛАВА ПЯТАЯ,
объясняющая, что такое «Тонап»
Три года назад в душный июльский день тогдашнего секретаря Краюхинского горисполкома Фролова посетила гениальная мысль. К вечеру эта мысль была реализована — секретарю принесли из типографии изготовленную по его заказу табличку: «Тише! Идет заседание!» Табличка понравилась, тираж немедленно довели до трех экземпляров.
На другой день состоялась проба. Табличку повесили на дверях зала заседаний. Обычно каждый входящий в исполком считал своим долгом приоткрыть дверь и просунуть в щель голову. Некоторые чересчур любопытные граждане даже входили в зал. Когда зал был пуст, эти заглядывания раздражали постового милиционера, так как дверь немилосердно скрипела. Скрип у нее был особенный: на первых поворотах петель она издавала тонкий писк, затем шел легкий хрип, переходящий в низкие, басовые звуки. Заканчивалась рулада чем-то похожим на всхлипывание. Чем только петли не смазывали: машинным маслом, колесной мазью, льняным маслом и даже сливочным. После сливочного дверь дня три отдыхала, затем принялась за старое с еще большей музыкальной выразительностью.
Представьте, что испытывали члены президиума исполкома на заседаниях? А ораторы? При каждом открывании дверей все повертывали голову — интересовались, кто вошел. Опытный оратор делал паузу, а неопытный сбивался со взятого тона и говорил не то, что хотелось председателю.
Как только табличка «Тише! Идет заседание!» появилась на двери, ее открывал только пожарник, проверявший состояние противопожарной охраны.
Фролова поздравили с успехом. А он, поняв магическую силу таблички, второй экземпляр повесил на дверях своего кабинета. Даже посетители, ранее не слушавшие технического секретаря и входившие к Фролову запросто, останавливались перед его дверью как вкопанные.
Третий, самый хороший экземпляр Фролов повесил на дверях кабинета председателя, и тот наконец получил возможность сосредоточить свое внимание на общегородских проблемах, а не разбрасываться по индивидуальным нуждам.
Нововведение с невероятной быстротой распространилось по многим городским учреждениям и немало способствовало укреплению дисциплины среди посетителей.
Месяца черев два Фролов, посетив радиостудию, приятно изумился: и здесь его, правда несколько измененная, табличка нашла достойное применение. Над дверью радиостудии висело красное световое объявление: «Тише! Идет передача!»
Фролов вспомнил, что нечто похожее он видел у дверцей рентгеновского кабинета. Короче говоря, в ход пустили электротехнику, и у кабинета секретаря исполкома вскоре заполыхало красно-зеленое, как светофор, предупреждение: «Тише! Идет заседание. Не входить!» Посетители были нокаутированы окончательно.
Развитие гениальной мысли Фролова и ее дальнейшее техническое усовершенствование самым безжалостным образом приостановил второй секретарь обкома партии Осокин. Секретарь рассказал о технической новинке на пленуме обкома и выразил сожаление, что такой талантливый рационализатор напрасно пропадает в канцелярии. Происходившая вскоре сессия исполкома поддержала Осокина и предложила Фролову перейти на новый пост — заведовать мастерской по ремонту электроприборов.
Сейчас в горисполкоме секретарствует Петр Иванович Завивалов, но изобретение Фролова, полностью ликвидированное в исполкоме, кое-где еще живет.
Единственным учреждением, где рационализаторская мысль Фролова не нашла отклика, был «Тонап».
Поделиться книгой: