Москаль

— Завари кофейку.

Не было никакой возможности отказаться от выполнения этого вида супружеских обязанностей, хотя супруге было явно не до чашек и конфорок. Кофемолка выла с приливами и перерывами, выдавая душевное состояние Светланы. Это немного озадачило Дира Сергеевича. То, что она волнуется за родственника, было естественно, но чтобы так! За годы совместной жизни Света, конечно, изменилась. Когда–то это была очаровательная, белокурая, синеглазая отличница, справная, толковая, ясная, с как будто бы накрахмаленной душой. И теперь многое в ней сохранилось: белокурость, чистоплотность, только синева глаз поблекла и фигура сильно расплылась.

— Вот тебе кофе, говори. — Она подала чашку так, словно это была плата за информацию.

— Елагин считает, что это новый такой вид то ли рейдерства, то ли рэкета.

— Не поняла.

— Да я и сам не вполне… Короче, в Киеве формируется бригада из нескольких генералов МВД, ФСБ, прокуратуры, может быть, какие–то депутаты задействованы, люди из окружения премьера, они сканируют наши финансовые потоки, направленные на Украину, ищут самый незащищенный, без соответствующего политического сопровождения, и, как это у них называется, «откусывают голову».

— Колину?

— В данном случае да. — Дир Сергеевич отхлебнул на редкость невкусного кофе и даже не стал скрывать своего отношения к нему. Светлане, похоже, было наплевать на это.

— Он что, убит, мертв?

— Елагин считает, что не мертв и не убит. Канул. Пропал в подвалах самостийной хохляцкой власти. Круговой сговор всех ведомств. Никто даже взяток не берет. Кроме того, там… да ладно, это…

Светлана села напротив, закусив верхнюю губу. Когда–то это движение сводило Митю с ума.

— И что теперь?

— Как говорит Елагин, будет перетягивание каната. Они будут прессовать Аскольда, чтобы он отписал какой–нибудь подставной ихней фирме контрольный пакет, мы будем бегать в Думу и в Совет Федерации, вымаливая государственную поддержку. Чтобы организовать один, даже не самый солидный звонок отсюда, нужны такие вливания… Власть столоначальников. И что характерно, какому–нибудь нашему надворному советнику куда ближе интересы киевского бюрократического атамана, чем своего русского честного миллионщика. Такой межгосударственный чиновничий симбиоз. Сидят волчары по обе стороны границы, а дойное стадо мечется туда–сюда. Волки–то сыты, а коровам не на кого даже пожаловаться. Елагин говорит: не исключено, что те деньги, что мы заплатим здесь, частью прямо пойдут в Киев.

— И Колю отпустят?

— Да. И еще сделают благородный вид, будто бы они во всем разобрались и законность торжествует. А наши здешние надуют щеки: вот, мол, какие мы политические богатыри! Как мы вас открышевали в международном масштабе — а?! Всегда обращайтесь!

— Ну так чего ждать!

Дир Сергеевич еще раз отхлебнул из чашки и с решительным видом отодвинул ее.

— Сначала надо выяснить, в какие руки имеет смысл давать. Потому что берут все, а помочь могут очень немногие. Елагин говорит, что это нынешняя мода: берут — и охотно, но тут же забывают, что взяли. Дача взятки сама по себе ничего не гарантирует.

— Елагин, Елагин… А ты–то что думаешь?

— А мое положение пока расплывчатое, из оставленных Колькой документов не ясен мой статус. Нужен совет директоров, то–сё. А у меня ни опыта, ни авторитета.

— То есть ты просто остаешься у себя в журнале, и все?

Дир Сергеевич задумчиво выпятил нижнюю губу.

— Кто знает. У Елагина есть подозрение, что в нашей системе есть «крот». Это…

— Да знаю я, смотрела сериалы.

— Поэтому мое значение, как фигуры, заведомо находящейся вне подозрений, близкий родственник все–таки, и не с кухни этого бизнеса, то есть без должностных амбиций, мое значение повышается. Елагин думает, что директора захотят сделать из меня зицпредседателя, а сами начнут прятать свои хвосты, закапывать свои мелкие грешки или искать запасные аэродромчики.

— А не проще им это делать, встав во главе фирмы?

— Нет, Света. Надо тогда, чтобы все встали во главе, семибоярщина, а это невозможно, так составлены документы. Никто из них не захочет дать подняться кому–нибудь другому.

Светлана Владимировна встала, налила кофе и себе, но не взяла с собой к столу.

— Значит, ты, Митя?

— Ты спрашиваешь, как будто угрожаешь?

— Ты мне скажи, ты будешь вызволять Аскольда?

Дир Сергеевич хлопнул себя ладонями по худым коленям.

— Да что с тобой, Света? Ты могла себе представить, что я воспользуюсь ситуацией, тем, что Коляна замуровали в Киеве, и все заграбастать себе? Обобрать брата? Уж поверь мне, если у меня и есть какие–то мысли, то совсем–совсем уж другого рода. Я, может быть, и воспользуюсь ситуацией, но в другом смысле. Аскольдика нашего я им не прощу, уж ты мне поверь, мать моего ребенка. Кстати, Мишка не звонил?

Светлана Владимировна вздохнула и кивнула.

— У него все в порядке. Кембридж — это не Киев.

Дир Сергеевич вздохнул и стал массировать длинными бледными пальцами левой руки глазные яблоки, разгоняя остаточное облачко похмельной тучи.

— Хоть с сыном у меня все в порядке.

Он не видел в этот момент лица своей жены, оно не было похоже на личико Мальвины, пусть и постаревшей.

— А скажи мне, Митя, а что этот Елагин — что за человек, что ему надо?

— Почему ты спрашиваешь?

— Слишком большое место он занимает в этой истории.

Дир Сергеевич убрал пальцы от глаз и откинулся на спинку кресла.

— А черт его знает. Аскольд ему, кажется, доверял. Из фсошников. ушел якобы по идейным соображениям или по моральным… Колян что–то рассказывал. Была жена–американка, уехала недавно, надо понимать — в Америку. У него тоже сын, и тоже на Западе. Если бы я размышлял о предателе, о нем последнем подумал бы.

— То–то и оно.

5

На следующее утро супруги Мозгалевы без всякого совместного кофепития разъехались по рабочим местам. Светлана Владимировна отправилась в район Павелецкого вокзала, где находился частный университет журналистики, где она уже года два возглавляла факультет культурологии. Диру Сергеевичу почему–то было лестно, что его жена — декан, хотя в семейном кругу он над нею подшучивал, говоря, что в древнеримской армии деканом называли старшего в десятке солдат: «Ты десятник, Света!»

Дорожка самого «наследника» лежала в противоположном направлении, в район Олимпийского проспекта. там на втором этаже сталинской коробки располагался офис журнала «Формоза», главным редактором которого года полтора тому назад его сделал Аскольд. Роскошный подарок к сорокалетию. Это был тот этап в отношениях братьев, когда Митя покончил со своей многолетней утомительной фрондой, оставил неталантливые игры в самостоятельность и смирился с ролью младшего в богатом доме. И принял подношение от главы. Отчасти и уступая настояниям жены, ей «надоело быть женой неудачника».

«Формоза» представляла собой нечто среднее между «Вокруг света», «Караваном историй» и магазином горячих туристических сведений и советов. «Туристические приключения на пяти континентах», «неожиданные сведения об известных местах», «язык официантских жестов», «автостопом от Гамбурга до Барселоны» и прочая чепуха.

Название журнала Дир Сергеевич придумал сам. В свое время, веке в шестнадцатом, жил один англичанин, Ник Келли, моряцкая судьба занесла его на Формозу, то есть Тайвань по–теперешнему. Вернувшись, он долго развлекал своих современников и земляков рассказами о природе, истории, укладе жизни этого отдаленного острова. Врал безбожно, но талантливо, ему верили до тех пор, пока на Формозу не попала настоящая, серьезная экспедиция и не опровергла россказни моряка. А жаль. Выдуманный мир был так красив, оригинален, — моряк выдумал даже тамошний язык, обычаи и фольклор, — что с ним не хотелось расставаться. Дир Сергеевич решил вести журнал в стиле этого англичанина, только своей Формозой решил сделать весь окружающий мир. ну в самом деле, не издавать же очередной банальный рекламный бюллетень для этих примитивных туроператоров и их еще более тупых клиентов. Чтобы добраться до Хургады, надо обладать не воображением, а всего лишь несколькими сотнями долларов.

Название придумал младший брат, но персонал набирал все же старший. Поэтому каждый номер был результатом компромисса между взлетами иронической фантазии главного редактора и стабилизирующим действием балласта, то есть остальных работников редакции. Они отказывались публиковать карты с указанием мест расположения выдуманных кладов и курганов («зачем издеваться над больными людьми!») или помещать адрес в Ла–Валетте, по которому, как утверждалось в статье Дира Сергеевича, можно было по сходной цене приобрести настоящий патент мальтийского рыцаря («зачем мы будем кормить какого–то мошенника?»). Не поддержали они и идею чернобыльских турпоходов, так что снимками двухголовых телят и одноглазых рыб главному редактору пришлось украсить не страницы журнала, а стену своего кабинета. Под этими фотографиями красовались две крупно нарисованные цитаты: «Не избегай наслаждений» (Гедон) и «Дайте мне инсайдерскую информацию, и я переверну мир» (Архимед). Сразу видно, как оригинально мыслил этот человек.

Шла постоянная борьба между гением Мити Мозгалева и совестью коллектива, и каждая журнальная полоса была линией фронта. Главный писал часто, и проверяли его дотошно. Какое же удовольствие он испытывал, когда ему удавалось щелкнуть по носу своих услужливых надсмотрщиков. Его заметки о том, что Отто Скорцени после войны сотрудничал с Моссадом, о том, что дочь Рокоссовского застрелилась из парабеллума Паулюса, о том, что у Людовика XIV было два заднепроходных отверстия, «они» хотели зарубить, проверяли под компьютерной своей лупой и вынуждены были отступить.

За гибким сопротивлением своей небольшой команды он, конечно, чувствовал авторитет Аскольда и интеллектуально бился не столько с этими наемными бездарями, сколько с ним. Примирившись с его абсолютным верховенством внешне, приняв от него в подарок и квартиру, и журнал, он не мог отказаться хотя бы от латентных попыток самоутверждения.

В этот день Дир Сергеевич прибыл в редакцию раньше обычного. Встретила его, как и следовало ожидать, секретарша Ника. Удивительное существо, все какое–то острое. Острый нос, острые грудки под блузкой, острые коленки и очень острые носки туфель на угрожающе острых каблуках. Глядя на нее, Дир Сергеевич каждый раз думал: как это у других начальников бывают романы с секретаршами? Это же невозможно, весь исколешься.

Заказав себе чаю, «наследник» расположился в кабинете. Он сегодня волновался. Предстоял очень важный разговор. Совет директоров. Директория, блин, и каждый мнит себя Баррасом. Дир Сергеевич специально решил провести его здесь, а не в офисе «Стройинжиниринга». Здесь он все же привык чувствовать себя начальником. Родное кресло гарантировало своей мощной упругостью какой–то минимум поддержки. Час назад он довольно хладнокровно изложил супруге резоны ситуации, но внутри себя не был так уж уверен, что прав. А вдруг эти ребята разведут его каким–нибудь не очевидным для него образом? Вряд ли, ведь он им понравился во время автомобильной прогулки по Украйне.

Пить надо, но не с ними.

Вошла Марина Валерьевна. Зам и ответсек в одном мощном квадратном лице. Таких людей вырубают очень грубым топором из одного цельного куска ответственности. Близорукие глаза превращены толстыми линзами очков в две черные угрозы. Говорят, что глаза — это часть мозга, непосредственно выведенная наружу. Дира Сергеевича тошнило от того количества мозга, который ему демонстрировала его заместительница.

— Вы уж извините, кто куда, а голый в баню, — решительно, даже не здороваясь, начала она.

— Что там? — вздохнул главный редактор.

— Бискайский ресторан.

— Поверьте, я…

— Все годится, Дир Сергеевич, кроме последнего абзаца, где вы описываете, как нажали «синий фонарь».

Имелся в виду пункт меню, в котором говорилось, что посетитель ресторана может потребовать, чтобы все означенные в нем блюда были поданы в течение десяти минут. Если рестораторы не успеют, весь ужин за их счет.

— Представляете, если кто–нибудь из наших читателей воспользуется этим советом!

— Но я–то воспользовался!

— Даже если я вам поверю — а вдруг другому не повезет?!

Главный махнул рукой, ему нужно было экономить силы для предстоящего сражения.

— Позовите Нику. Пусть захватит инструменты.

Так Дир Сергеевич именовал стенографический блокнот и карандаш. Он понимал, что такой старинный способ работы выглядит самодурством, и был рад этому. Собственно, Ника появилась на секретарском посту только потому, что в ее резюме значилось, что она владеет стенографией. Секретаршу Аскольд позволил ему выбрать по своей прихоти, потому что считал: навязывать человеку секретаршу — все равно что навязывать жену.

Ника явилась бледная, как всегда, когда ей предстояло заниматься «этим извращением». Дир Сергеевич хорошо себе представлял, какими сочувственными взглядами ее провожают к нему в кабинет остальные сотруднички. Это очень грело ему душу. Он знал, что где–то в белье у нее спрятан цифровой диктофончик, а по бумаге она водит карандашом только для вида, но идти дальше в своих придирках не считал нужным. Вернее, экономил эту тайну для какого–нибудь яркого разоблачения в будущем.

— Так, Ника, садитесь. Мы с вами сейчас набросаем один срочный матерьялец. Называться он будет так: «Вчера на хуторе близ Диканьки». Вернее даже — «позавчера».

Главным редактором руководило не авторское нетерпение поскорее излить на бумагу накопившиеся в голове образы, а желание отвлечься от мыслей о предстоящей встрече. Он знал, если весь оставшийся до ее начала час будет размышлять, как все пойдет, то доведет себя до неврастенического припадка. Он сам удивлялся, до какой же степени ему хочется повысить свой статус. Чтоб реальная власть и реальные деньги. И было очень страшно, что затея сорвется. Скорей бы уж!

Итак, Диканька и ее хутор. Что можно сказать об этом поразительном, малоизвестном массовому российскому туристу месте? Начать надо с Гоголя — его–то, пожалуй, некоторые помнят, хотя бы из людей зрелого возраста, советское образование забило несколько гвоздей в подсознание каждого школьника. Гоголь — один из них (из гвоздей). Но перенесясь мыслью из своего кабинета в кабинет–хату хуторского ресторана, Дир Сергеевич переместился острием внимания с гениального автора на таинственную молчаливую Лесю. Пытался описывать кочубеевские дубы и кучера Охрима, а перед глазами — она. Единственный, кто смог сравниться с ней по силе воздействия на память «наследника», это фанерный черт на трубе. Черт ведьме не уступит, как говорится.

Час пролетел незаметно. Дверь кабинета отворилась. Из прихожей послышался голос Марины Валерьевны, она сдерживала напор посетителей: «Дир Сергеевич занят, извольте подождать. Сколько понадобится». Все это работало на образ серьезного руководителя.

Главный редактор усмехнулся про себя: дома и стервы помогают.

— Перепечатайте, Ника, и мне на стол, проверим глазами.

Секретарша ткнула воздух острым носом и выпорхнула. И в кабинет стали проникать люди с загадочными улыбками на лицах. Все подходили поздороваться за руку. Дир Сергеевич поднялся с кресла, но с места навстречу им не сдвинулся. Продолжал демонстрировать солидность.

Валентин Валентинович Кечин. Конрад Эрнстович Клаун. Иван Борисович Катанян. Сергей Семенович Остапов. Равиль Мустафович Ибрагимов. Сергей Иосифович Гегешидзе. Александр Иванович Елагин.

Они рассаживались очень медленно, как будто место, которое они займут, определит их будущее. В каком они настроении, понять было невозможно, а что на уме — тем более. Дир Сергеевич сел, и ему показалось, что он опускается в горячую ванну. Сейчас начнется.

Все внимательно посмотрели на него, словно взвешивая его личность.

В этот момент ему стало до такой степени ясно, что он не имеет ни малейших оснований претендовать на руководство фирмой, где работают такие солидные, настолько хорошо одетые, так дорого пахнущие люди, что специально заготовленная шутка застыла у него в горле. Чтобы продемонстрировать свою вменяемость, «понимание масштабов и специфики», он хотел сказать с почти виноватой улыбкой: мол, я человек настолько далекий от реалий большого производства, что только сегодня утром узнал: «Русал» — это не муж русалки, а алюминиевый гигант. И хорошо, что не смог выговорить, хорош бы он был со своим юморком в столь серьезном собрании.

Говорить ему вообще ничего не пришлось. Члены совета директоров обменивались мнениями, словно переталкивали друг другу тяжеленные вагонетки, груженные собственным авторитетом. Только сумасшедший мог попытаться перебежать им дорогу.

Дир Сергеевич хлопал глазами и противно потел. Говорили о многом, в том числе и о его кандидатуре. Он чувствовал себя женихом, которого осматривает комиссия медицинских специалистов, решая, достаточно ли он половозрел, чтобы отдать за него всем известную, страшно родовитую деву.

Сначала было просто стыдно. Потом стала зарождаться непонятная, смутная ярость. И сразу же — огромное облегчение. Судьбоносное заседание завершилось, и члены правления потянулись к выходу. Ни у кого не было озабоченного или недовольного лица. При этом никому не пришло в голову лезть к новому шефу с прощальным рукопожатием. Даже Кечину. Оставалось надеяться, что так было заведено в обиходе начальника прежнего. Или это вообще, так сказать, принятая манера поведения после подобных заседаний. В противном случае это щелчок по носу. Хорошо бы как–нибудь остроумно отреагировать, но ничего в голове не рождалось. Чтобы просто оставить за собой хоть какое–нибудь последнее слово, Дир Сергеевич пискнул:

— Александр Иванович, а вас я попрошу остаться.

Елагин кивнул и остался. Снова сел к столу. Глядя внимательно ему в глаза, Дир Сергеевич спросил, дергая щекой:

— Как вам процедура?

— По–моему, все прошло хорошо, — ответил майор, стараясь попутно понять, зачем задается этот вопрос.

«Наследник» коротко порылся в бороде.

— А по–моему, эти господа не принимают меня всерьез! — Ему очень хотелось, чтобы его опровергли. Это не сгладило бы боль от пережитых минут унижения, но ему хотелось, чтобы майор хотя бы попытался.

Елагин все еще не понимал, в чем смысл разговора. Ему отнюдь не показалось, что новый шеф был чем–то уязвлен только что. Сидел, молчал, колко поглядывал. Обычное поведение человека, который пока не начал ни в чем разбираться. Что ему надо? Неужели сдержанность нового шефа — иллюзия и в его бородатой башке роятся идеи?! Не хотелось бы. Майор тоже начал немного нервничать. Ему не нравились непрозрачные ситуации.

— Понимаю, я для них пустое место. Но знаете что, Александр Иванович, я собираюсь их всех разочаровать.

Господи, только этого не хватало!

— Я могу помочь? — попробовал перевести все в шутку майор.

Дир Сергеевич остался серьезен, даже угрожающе серьезен.

— Я на это очень рассчитываю.

— Не подведу, — почти по–пионерски ответил майор.

— Попьем завтра чаю, — сказал «наследник» заговорщицки. — Тут есть новое местечко «Харбин». Рекомендую. В двенадцать.

Майор пожевал губами:

— А почему не на фирме? Почему не у вас?

«Наследник» в этот момент пытался определить, из какой дыры в его траченном коньяком сознании вылетело это название — «Харбин»? Никогда он там не бывал, лишь мельком видел затейливую вывеску. Но нельзя же было во всем просто так признаться.