Золотые Антилы

Тим Северин

Золотые Антилы

Предисловие

Лет за двенадцать до того, как Христофор Колумб со своей флотилией из трех кораблей впервые объявился у берегов Нового Света, индейское племя, жившее в горах Боготы, проводило весьма зрелищный обряд религиозной церемонии, оказавшийся для них последним. Каждый год в назначенный день служители вождя раздевали его донага и с головы до ног обмазывали липкой бальзамической смолой. Затем они выдували из тростниковых трубок золотой песок, который налипал на смолу, и вождь превращался в живое подобие золотой статуи. В блеске величия он представал перед своим народом и возглавлял торжественное шествие к берегу озера Гуатавита. Там он входил в каноэ, и приближенные из его свиты начинали грести, между тем как народ, выстроившись на берегу, под музыку пел хвалу богам. На середине озера каноэ останавливали, и наступала кульминация празднества: вождь бросался за борт, чтобы воды озера смыли с него золотое покрытие, символически очищая от грехов все племя. Завершение обряда индейцы отмечали шумным весельем с песнями, плясками и щедрой выпивкой.

Примерно в 1480 году великолепные церемонии на озере Гуатавита прекратились после вторжения враждебного племени, победившего приверженцев этого необычного ритуала. Однако рассказы об Эль Дорадо, или Золотом человеке, как его стали называть, сохранились и расцвели пышным цветом, поскольку столь великолепное зрелище не забывается. Они тесно переплелись с народной мифологией индейцев, никогда не видевших своими глазами легендарного празднества на озере, но обладавших пылким воображением. К реальным фактам добавилось немало преувеличений и вымыслов. Золотой человек превратился в сказочного короля, обладавшего великой мудростью и богатствами, который правил исчезнувшим племенем. Оно обитало в Золотом городе с дворцами, крытыми золотом, воины его носили золотую броню, а знать, подобно своему повелителю, украшала себя золотым песком по случаю затягивавшихся на недели пиров. К этому добавлялась уютная домашняя подробность: золотая кожа царапалась в постели, как крошки, и потому краску на ночь смывали, а каждое утро золотили себя заново.

Как бы ни были преувеличены рассказы об Эль Дорадо, в течение трех веков после последней церемонии на озере Гуатавита их выслушивали с вниманием, даже если и не принимали целиком на веру. Британские колонисты в Северной Америке уже подумывали провозгласить независимость от Англии, а французские картографы все еще изображали на своих картах Южной Америки золотое озеро Эльдорадо. В 1772 году лейтенанту венесуэльской артиллерии было предписано взять солдат, отправиться через джунгли в глубь страны и прислать донесение, когда он захватит «город золотого человека».

Но легенды об Эльдорадо — не просто дикие выдумки или бредовые мечты горстки наивных искателей приключений и алчных авантюристов. Эль Дорадо и его блистающий город стали одной из ярчайших нитей в пестром ковре сказок, об окаймлявших Карибское море землях, его считали чуть ли не раем. Здесь, как гласили легенды, природа изливала свои дары с невиданной в других частях света щедростью, и результаты ошеломляли: Карибское море окружали богатейшие копи, древние цивилизации хранили великую мудрость, огромные плантации раскинулись под благословенными небесами, перспективы торговли и коммерции не знала границ. В тропиках Америки, как говорили, скромнейший из искателей приключений мог приобрести состояние одним взмахом меча или кирки рудокопа. Потому испанцы и назвали те места по Антилье — высокоразвитой исчезнувшей цивилизации, семь епископов которой мирно и безмятежно правили семью процветающими городами. Земли Карибского бассейна воистину были новой Золотой Антильей, величайшим трофеем Нового Света.

Конечно, первыми свои права на сей рог изобилия предъявили испанцы, что не помешало англичанам, шотландцам, французам, немцам, датчанам и шведам попасть под обаяние легенды. И, завидуя испанцам, заполучившим сказочные Антильские острова, они значительно преувеличивали ценность перехваченного приза. Само собой, они стремились отбить его и получить долю антильских богатств: посредством дипломатии и открытой войны, пиратства или законного выкручивания рук они пытались выжить Испанию из антильской империи. Некоторые из этих попыток оказались столь успешными, что обеспечили несколько клочков земли в желанных землях: странное маленькое трио Гвиан, подобных бородавкам на плече Бразилии, а также английские, французские, голландские и датские острова-колонии, рассыпанные по кромке Карибского моря. Но эта малость была жалким утешением для армий и флотов, не жалевших усилий в погоне за миражом — золотом Антил.

Более всех поддалась чарам Англия, и она, являясь главной соперницей Испании в колонизации, нанесла несколько серьезных ударов испанским владениям, окружавшим Карибское море. Три атаки англичан: первая — в конце правления Елизаветы I, вторая при ее преемнике Якове I, и последняя — при протекторе Кромвеле — могут рассматриваться как образец всенародного самообмана. Во всех этих случаях сияние мифа о Золотых Антилах столь ярко разгоралось над Англией, что ослепленные честолюбием жители маленькой страны отплывали в тропическую Америку в твердой надежде одурачить испанцев, набить карманы миллиардами и вернуться домой наследниками богатейшей империи. Четвертая попытка захватить Антилы началась еще севернее, в Шотландии. И, как и в предыдущих случаях, миф подвигнул шотландцев — народ, обычно не склонный гоняться за призрачными огнями, — вложить громадные средства в предприятие, которое, как они надеялись, сулит огромные прибыли и развитие торговли на Антильских островах. В погоне за меркантильной мечтой шотландцы, великим напряжением сил всей нации, финансировали и снарядили экспедицию, отправленную к берегам перешейка Центральной Америки. Там они потерпели полное поражение, и финансовые последствия той катастрофы оказались столь тяжелыми, что, не приди на помощь Англия, подкосили бы экономику Шотландии.

Четырежды миф о Золотых Антилах был поверен практикой. Три катастрофических провала и один почти случайный успех стали платой за избавление от иллюзий. О них будет рассказано в последующих главах.

Глава 1. Поиски Эльдорадо

Пустое сердце Золотых Антил — медленно циркулирующие воды Карибского моря, простирающиеся почти на две тысячи миль с запада на восток и почти на тысячу миль с севера на юг в самом широком месте. Теплые воды, переносимые Северным Экваториальным течением, обтекают с одной стороны дугу островов Вест-Индии, обращенную к Африке. Медленно поворачивая к северу и западу, это теплое течение пересекает все море и выходит в Мексиканский залив, где разворачивается вспять, чтобы вернуться в Атлантический океан новорожденным Гольфстримом. Эта непрестанная циркуляция превратила Карибское море в огромный бассейн, постоянно очищаемый течениями. Кромку этого бассейна образует легендарный венец Антил.

Половина его — материковые земли, изгиб береговой линии Южной и Центральной Америки от устья Ориноко до полуострова Юкатан: теперь эти берега принадлежат Венесуэле, Колумбии, Панаме, Коста-Рике, Никарагуа, Гондурасу, Гватемале и южной Мексике. Противоположная сторона изогнутой кромки составлена цепью островов, названия которых звучат перекличкой пышных тропиков: от Кубы (самого большого острова), через Ямайку, Эспаньолу (Гаити и Доминиканскую Республику), Пуэрто-Рико и Виргинские острова к Наветренным, а затем к Подветренным островам, и, наконец, обратно к Тринидаду, всего в двадцати милях от начальной точки в дельте Ориноко. Круг замыкается, и Карибское море, плотно замкнутое берегами, становится большим соленым озером с побережьями и островами, привычными географическими синонимами синего моря, ласковых ветров и уютных пейзажей, столь отличных от более диких и суровых гористых земель в глубине материка.

Европейцам, с опаской исследовавшим периметр этого моря, простительно неумеренное восхваление открытых ими земель. Они привыкли к суровой жизни Европы на переломе XV века, с обычными для нее голодом и моровыми поветриями. Здесь же, на окраинах Карибского моря, они ступали на берега, разительно отличавшиеся от их родной земли, почти до неприличия щедро одаренные природой. Девственная почва была глубока и плодородна, мягкость климата вошла в пословицу, а растительность живописна и обильна. Колумб, рассчитывавший найти идиллические острова Востока, где люди жили до глубокой старости в простоте и покое, был так увлечен своими находками, что назвал острова Индиями, и только в 1502 году это название сменилось чуть более точным — Вест-Индия.

Надо сказать, название было не столь уж неудачным. В конце концов, Вест-Индия одарила путешественников почти всем, что они желали найти в Восточной Индии. На побережьях Карибского моря имелись защищенные и почти не подверженные приливам якорные стоянки и места для кренгования, реки с чистейшей водой, пляжи с мельчайшим белым песком и манящие просторы одетых лесами холмов и открытых саванн. Кое-где вдали виднелись величественные серо-голубые горы.

«Здесь есть река, — писал Колумб с Кубы королю Фердинанду, — впадающая в гавань, названную мною Порто-Санто, с достаточной для судоходства глубиной. Я из любопытства измерил глубину — восемь морских саженей. И все же вода в ней столь прозрачна, что я легко различал песчинки на дне. По берегам стоят высокие пальмы, и тень их придает воздуху сладостную свежесть. Вид их привел меня в такой восторг, что я едва не решил остаться тут до конца моих дней, потому что, поверьте, сир, земли эти превосходят остальной мир в красоте и плодородии, и я часто говорил своим людям, что при всем моем старании точно передать вашему величеству представление об очаровании того, что постоянно представляется нашему взору, описания все же остаются далекими от истины».

К несчастью для Колумба, надеявшегося на богатую торговлю, на островах не обнаружилось пряностей, зато туземцы были достаточно дружелюбны, а их золотые амулеты намекали на еще более богатую добычу. Еще одним очевидным достоинством стало отсутствие заразных болезней — по контрасту с лихорадками и эпидемиями, которые косили команды плававших в восточную Индию судов, моряки Колумба в Вест-Индии болели сравнительно мало. К тому же сочетание флоры и фауны Антильских островов производило сказочный эффект. На островах водились такие диковинки, как броненосцы, игуаны, клюворылые черепахи и опоссумы, словно сошедшие со страниц средневековых бестиариев. Были тут и бесконечно красочные разновидности колибри, попугаев, фламинго и совсем необыкновенные создания, «дьяблотины», или козодои, обитавшие в пещерах Тринидада и вылетавшие лишь по ночам. По словам Брайна Эдварда, постоянно жившего на Ямайке в конце XVIII века, оперение колибри, или «птиц-пчел», столь ярко, что «никакое сочетание слов и никакие краски не могут передать их истинной прелести. Глубокая зелень изумруда, глубокий пурпур аметиста и живое пламя рубина в счастливом сочетании под прозрачной вуалью переливчатого золота».

В море плавали барракуды, акулы и скаты, а на суше, среди менее экзотичных созданий, обитали обезьяны, дикие свиньи и похожие на кроликов агути, отчаянно дергающие носами, словно человек, вечно готовящийся чихнуть. По понятным причинам менее увлекательным представлялся мир насекомых: от бесконечно досаждающих мух и москитов до ядовитых тарантулов и скорпионов. Пожалуй, величайшим проклятием Антильских островов стали черви-древоточцы тередо и банкия, точившие днища испанских кораблей.

Но особенно поражало европейских исследователей плодородие Антил. Какао, табак, ваниль, маранта, кассава, кокосы, сладкий батат, авокадо, хлопчатник и «принц плодов» ананас — все в изобилии произрастало на островах. К этому списку европейские поселенцы, вскоре последовавшие за первооткрывателями, добавили апельсины, лимоны, фиги, сахарный тростник и бананы и снимали с плантаций богатый урожай. Лишь виноград, пшеница и оливы, к понятному сожалению испанцев, не приживались. Однако маис послужил отличной заменой пшеницы, да и безупречное поведение других завезенных культур утешало поселенцев. Посадки росли как на дрожжах, и уже в первых отчетах с изумлением отмечено, что растения и животные, перевезенные на Карибы, вырастают «гораздо быстрее, больших размеров и в большем числе». Плоды цитрусовых вырастали почти вдвое против обычной величины и гораздо слаще. Лошади, измотанные трансатлантическим плаванием, через месяц после высадки на сушу отъедались сполна. Свиньи, сбежавшие с ферм пионеров, так расплодились, что начали наносить ущерб посадкам, и чтобы справиться с ними, пришлось организовать охотничьи партии. Успехи с разведением рогатого скота были еще примечательнее. Условия были столь благоприятны, что за стадами не требовалось присмотра. Фермеры просто выпускали животных в удобном месте, желательно на маленьком островке, где те не могли разбрестись слишком далеко, и скотина послушно плодилась, росла и набирала вес, не требуя забот. Владельцу приходилось лишь время от времени наведываться на остров, чтобы отстрелять, сколько ему нужно, разделать туши и увезти на рынок шкуры и сало. Мясо оставляли гнить, потому что не стоило возиться с засолкой и хранением при изобилии другой пищи. Неудивительно, что поселения испанцев на Антилах разрастались с такой скоростью, с какой корабли успевали доставлять с родины поселенцев с семьями. Первый крупный флот колонистов прибыл в 1502 году — тридцать судов доставили 2500 поселенцев, а к 1520 году волна колонистов захлестнула Карибское море от Эспаньолы до берегов Дарьена.

При этом идиллия Антильских островов не была лишена недостатков. Ураганы, получившие название от имени бога ветров майя, представляли главную угрозу. Они периодически проносились по островам; бешеный ветер скоростью до 140 миль в час сметал и крушил все на своем пути. В один день сильный ураган мог уничтожить труды многих лет — правда, катастрофы такого масштаба были редки и поселенцы относили их к деяниям божьим. Реальную помеху ураганы создавали судоходству. Каждый год в сезон ураганов Карибское море словно вымирало. Несколько корабликов ходили вдоль берегов, где можно было мгновенно скрыться в бухтах, но испанские капитаны морских судов редко выходили в море без крайней необходимости, и пульс Карибского моря едва бился, когда поток судов, протекавший через его пустое сердце, превращался в ручеек.

Исконные обитатели островов, как насекомые, так и люди, тоже создавали проблемы европейским поселенцам. Первые плантации, разбитые испанцами, нарушили естественную экологию региона, и в наказание на несчастных поселенцев, как саранча на древних египтян, обрушились насекомые. Между 1518 и 1520 годами, например, муравьиные армии атаковали апельсиновые рощи Эспаньолы и Пуэрто-Рико, обгладывая корни деревьев, которые чернели и гибли. В другом месте измерили глубину огромного ковра муравьиного войска и получили 11 дюймов. Столь же непредсказуемыми, хотя не столь неотразимыми были вторжения индейцев-караибов, давших имя центральному морю. Это были воинственные племена, не дававшие покоя более слабым соседям, а их обычаю поедать человеческое мясо европейские языки обязаны словом «каннибал». Когда Колумб достиг Нового Света, караибы мигрировали к северу от исконных земель в глубине Южной Америки и их флот боевых каноэ уже добрался до Пуэрто-Рико. Однако ружья и стальные клинки белых остановили индейцев. К счастью для испанских поселенцев, караибам никогда не удавалось собрать столько сил, чтобы пойти дальше захвата маленьких, плохо защищенных островов или булавочных уколов, наносимых более мощным поселениям. Им отомстили королевским эдиктом, объявлявшим, что караибов позволительно истреблять и продавать в рабство на том моральном основании, что каннибализм лишает их права на сочувствие христиан. Столь благочестивый подход вызвал множество жестокостей: вошло в обычай безжалостно пытать пленных караибов, сдирая с них кожу железными щипцами или, как в другом описанном случае, прибивая уши отчаянно отбивающейся жертвы к борту. В те жестокие дни молодую караибскую девушку могли продать в вечное рабство по цене обычного ножа.

Однако караибы сами были пришельцами на островах. Настоящими аборигенами Антильских островов были арауаки, кроткое племя с невинными обычаями, вполне отвечавшими представлению европейцев о земном рае. Их безмятежное существование было разрушено пришельцами. Первых исследователей арауаки очаровали. Они писали, что эти меднокожие, прекрасно сложенные туземцы — истинные дети счастливой Индии. Подобно детям садов Эдема, они вели беззаботную жизнь, собирая дикие плоды и ловя рыбу, да еще держали немного домашней птицы и изредка снимали урожай посевов. Обитая в столь мягком климате, арауаки не носили одежды и не строили постоянных жилищ. Иногда они сооружали грубые хижины из пальмовых листьев, но чаще ходили полуголыми и спали ночью в искусно сплетенных сетях, «хамак», подвешенных под открытым небом между деревьями. Эти безобидные создания с детской радостью приветствовали белых и одаривали их плодами, украшениями из перьев, добавляя немного золота в виде самородков и золотого песка. К несчастью для арауаков, испанцы рассматривали туземцев как часть природных ресурсов островов, такую же как древесина или богатые рыбой отмели в море. А потому они, путем неразумных распоряжений, отвратительной жестокости и множества недоразумений, уничтожили эти ресурсы. В погоне за дешевой рабочей силой они уговорами, силой и угрозами меньше чем за два десятилетия выпихнули арауаков из каменного века. Те, вполне естественно, отчаянно сопротивлялись. Тысячи арауаков молча решили, что лучше умереть, чем жить новой жизнью. Они массово совершали самоубийства: одни отказывались есть пищу, которую давали им белые, другие выпивали ядовитый сок корней кассавы. Многие как будто с радостью умирали от кори и оспы, завезенных из Европы. Заболев, несчастные бежали с плантаций и копей к своим семьям, распространяя заразу. Опустошение было огромным. Согласно весьма осторожной оценке, на Ямайке, когда туда прибыли европейцы, жили шестьдесят тысяч арауаков. К 1655 году не осталось ни одного.

В самом деле, первые двадцать пять лет владычества испанцев на Антилах принесли некоторое разочарование. Разумеется, первые испанские губернаторы посылали на родину длинные депеши с описаниями своего усердия и успехов: капитаны военных кораблей доносили о славных победах, а священники-миссионеры вносили души спасенных язычников в небесную бухгалтерскую книгу. Но в этом хоре самовосхвалений проскальзывали режущие слух нотки — в частности, постоянные склоки между колониальным начальством и бесконечные просьбы прислать еще людей, кораблей и припасов из Испании. Год за годом королевские советники с нарастающим недоумением спрашивали, почему среди легендарного изобилия Антильских островов колонисты столь жестоко ссорятся между собой и почему им требуется столько помощи извне. По мере того, как росло понимание проблем, миф о Золотых Антилах постепенно терял свое очарование.

Каса де Контратасьон, счетная комиссия, учрежденная в Севилье для надзора и учета финансов Испанских Америк, грубо разрушала миф реальностью ежегодного финансового отчета. С 1504 по 1516 год, согласно скрупулезным подсчетам, испанская корона получала свою «королевскую пятину» от общего годового дохода колонистов — от тринадцати до двадцати семи миллионов мараведи[1]. Только в 1511 и 1513 годах королевская пятина перешагнула эти рамки: в те годы завоевание и разграбление Кубы почти удвоили ежегодный доход. Однако даже Каса де Контратасьон не могла точно подсчитать, сколько денег уходило обратно — из Испании на Карибы — для оплаты флота, войск и припасов, необходимых для открытия новых колониальных земель. Эти предприятия, несомненно, требовали расходов, и представление о бедном крестьянине, нажившем миллионы на Антильских островах, очень далеко от реальности. Сахарные плантации на Эспаньоле, к примеру, требовали первоначальных вложений в Десять тысяч дукатов, а затем в десять раз больше приходилось потратить на приобретение отжимных прессов, покупку и обучение рабов, жалование варщикам сахара (обычно это были свободные люди, андалусийцы, работавшие по контракту) и прочие расходы. Зато уже вложенный капитал скоро окупался. Тот же пресс для тростника в первый же год приносил владельцу не меньше шестидесяти тысяч дукатов.

Однако немногие колонисты могли позволить себе такие траты, и большинство первых поселенцев на Антилах обнаружили, что земной рай заключается в кропотливом уходе за посадками паприки и табака, регулярной заготовке шкур и сала и постоянном поиске наличных для уплаты налогов. Вся жизнь замыкалась в маленькой плантации и редких выездах в ближайший городок. Все городки походили друг на друга, прилежно копируя общий стандарт: «пласа», окруженная церковью, ратушей, тюрьмой и казармами. Понемногу флер легенд таял в реальности трудной и однообразной жизни.

Но в 1519 и 1533 годах два непокорных и рисковых вояки-авантюриста обратили процесс вспять. Эрнан Кортес захватил в Мексике сокровища Монтесумы, а Франсиско Писарро разграбил Перу. Оба эти достижения состоялись за пределами Антил, но оказали безмерное влияние на жителей Карибского моря. Золотой узор мифа наконец обрел основу. Мешки с золотым песком, ящики с драгоценными инкрустациями и слитки серебра на самом деле ждут удачливого охотника! На западе действительно полно золота! Каса де Контратасьон опять добавила сухих подробностей: в год, когда Писарро взял столицу инков Куско, королевская пятина взлетела до 119 миллионов мараведи. Двадцатью годами позже, когда заработали серебряные рудники в Мексике и Перу, доля короны достигла 847 миллионов мараведи. За один год правители Испании получили столько же денег, сколько за первые тридцать лет после открытия Америки, и каждый дукат возвращался на родину через карибские ворота. Часть золотой пыли неизбежно оседала на Антилах. Однажды в Гаване встретились два потока ценностей. Один флот прибыл из Панамы с доходами из Перу и с Тихоокеанского побережья, другой пришел из Веракруса в Мексике. В Гаване они встретились, забрали провиант и, после окончания зимних штормов, с конвоем отплыли в Испанию, унося груз на зависть всем европейским монархам. История пришла на помощь географии, укрепив легенду о Золотых Антилах.

Как ни странно, первым результатом побед конкистадоров в Мексике и Перу едва не стала гибель испанских колоний на окраинах Карибского моря. Успех конкистадоров на южноамериканском материке сманил множество поселенцев, желавших получить свою долю в рискованном предприятии. Острова обезлюдели, уходящие в войско конкистадоров забирали с собой и припасы. Например, де Сото так опустошил остров Куба, готовясь к вторжению в Северную Америку, что стоимость хорошей лошади, необходимой в любом хозяйстве, стала не по карману обычному колонисту.

Равновесие отчасти восстановилось, когда новый приток колонистов с родины занял место горячих голов, устремившихся к новым рубежам. Среди этих поселенцев было много состоятельных людей, заинтересованных в прочном, пусть не столь блестящем богатстве Антильских островов. Они более разумно организовали фермы и плантации и закрыли не дававшие дохода рудники, погубившие так много туземцев. Затем, как подобает солидным гражданам, они со стороны наблюдали за романтической, полной надежд погоней за мечтой, открытой завоеванием Перу. Поиски Эльдорадо начались.

Когда Франсиско Писарро со своим экспедиционным корпусом отважно вторгся в пределы империи инков в Перу и разгромил ее, отряд местных диссидентов отказался смириться с поражением. Под предводительством принца королевской крови по имени Тупак Амару они ушли через горы на восток и затерялись в джунглях на склонах Анд, с которых берет начало Амазонка. Через своих шпионов испанцы узнали об их отступлении и, одержимые жадностью, не сомневались, что беглецы унесли с собой сокровища инков. Само по себе это было достаточной причиной, чтобы преследовать бежавших, но еще более заманчивой сделали погоню слухи, что властители инков некогда явились в Перу из таинственного места на востоке. Там, в бассейне Амазонки, как рассказывали, раскинулась истинная родина инков, великая империя Пайтити Отца-Тигра (а точнее, Отца-Ягуара), — государство, превосходившее могуществом даже империю инков в Перу. Исторические корни легенды кроются, возможно, в предании инков о первом короле-жреце, пришедшем с высот Анд на востоке, но для испанцев главным оставалось то, что перуанское коренное население было, по-видимому, искренне убеждено в существовании Пайтити. Более того, эти сведения подтверждались бегством Тупака Амару в том же направлении.

Не окажись эта история достаточно соблазнительной сама по себе, чтобы заставить испанцев искать золото на востоке, ее подкрепил бы третий элемент легенды о неизвестной империи в глубине страны. По странному совпадению через несколько месяцев после падения империи инков в Перу явился гонец из неизвестного доселе племени на северо-востоке. Он был послан к Атауальпе, последнему правителю инков. Не ведавший о поражении инков гонец попал прямо в руки испанцев и, когда его стали допрашивать, открыл, что послан «сипой» Боготы. Отвечая на вопросы о его родине, гонец украсил повествование удивительным описанием еще одного владения, лежащего далеко на восток от Боготы, где король-жрец, покрытый золотом, ныряет в озеро среди высоких гор. Легенда об Эльдорадо наконец достигла ушей европейцев.

Точное число испанских экспедиций, отправлявшихся на поиски Золотого человека, так и осталось неизвестным. Современные историки насчитывают по меньшей мере двадцать попыток, а были, возможно, и другие, менее известные. В первые годы, когда дух оптимизма в испанцах еще не иссяк, экспедиции с целью отыскать и захватить золотой дворец отправлялись одна за другой. Однако позднее, когда были загублены сотни жизней и промотано несколько состояний, энтузиазм поутих и погоня за Эльдорадо продолжалась скорее в духе мрачной решимости, нежели в радостных надеждах. Золотая обитель, словно дразня охотников, всегда оказывалась за следующей горой или в одном дневном переходе. Туземцы, желая поскорее избавиться от белых людей, охотно указывали путь, и, хотя блистающий мираж продолжал ускользать, каждая экспедиция возвращалась со свежими слухами, усиливавшими его притягательность. Сообщения о Пайтити и Тупаке Амару (который в конце концов был схвачен и казнен), рассказы о церемонии на озере, осколки изумрудов, добытые в копях Боготы, и перья макао из бассейна Амазонки сплетались в величайшую из иллюзий. Даже географы и ученые мужи тех времен неожиданно ее поддержали, утверждая, что золото, благодаря своим природным свойствам, более вероятно залегает ближе к экватору, чем в высоких широтах, и что существование огромного месторождения золота на краю земли вполне возможно. Таким образом, Эльдорадо стало квинтэссенцией алчности и надежд, целью, манившей авантюристов и головорезов всех мастей.

С 1536 по 1541 год три главных поисковых партии отправились со стороны Анд, между тем как еще одна, во главе с офицером из Германии на службе у испанцев, попыталась пробиться в глубину материка от Венесуэлы. Все попытки провалились, причем одна группа под водительством Гонсало Писарро, сводного брата Франсиско, столкнулась с такими трудностями, что пробивавшиеся через джунгли обратно в Перу солдаты, умирая от голода, дошли до людоедства.

Эта экспедиция послала за помощью отряд из самых крепких людей, и вот типичный пример всепоглощающей жажды золота: лейтенант этого отряда покинул на произвол судьбы основные силы, чтобы предпринять еще одну попытку. Он со своими людьми выстроил в верховьях Амазонки бригантину и проплыл по всему течению реки до устья. Они не нашли Золотого человека, однако открыли жившие на реке племена, чьи воинственные женщины дали Амазонке ее название.

К тому времени вице-король Перу с необыкновенной проницательностью заключил, что фанатичная погоня за Эльдорадо позволяет избавить его владения от самых отчаянных мерзавцев, и потому поощрял поиски. В результате следующая отправившаяся из Перу экспедиция закончилась ужасной и самой знаменитой катастрофой. Молодой дворянин отправился во главе отряда авантюристов в верховья Амазонки, и там в первый день нового 1561 года его подчиненные подняли кровавый мятеж. Они зарубили дворянина, после чего накинулись на его любовницу, дону Инес де Атьенса, которую легенда рисует прекрасной вдовой-метиской, распродавшей все свое имущество, чтобы последовать за возлюбленным. Она возбудила ярость мятежников тем, что везла с собой слишком большой багаж, и была ими убита. Покончив с резней, глава инсургентов Лопе де Агирре взял на себя командование экспедицией, но, к всеобщему ужасу, оказался душевнобольным. Из-за маниакальной подозрительности он устроил настоящее царство террора. Он обвинял помощников в злых умыслах против себя и одного за другим душил удавкой или закалывал. Никто не смел возмутиться, потому что экспедиция безнадежно застряла в джунглях и второй мятеж ее окончательно бы прикончил. Под жестоким руководством Агирре отряд вынес кошмарный переход через весь континент до испанского поселения на острове Маргарита в нескольких милях от побережья Венесуэлы. Добравшись до Маргариты, Агирре, видимо, окончательно потерял рассудок. Его люди внезапно появившись у ничего не подозревающего городка, взяли тот штурмом, разграбили, убивая соотечественников, и снова скрылись на материке. Сам Агирре, совсем обезумев, направил дерзкое послание королю Испании, заявляя, что Филипп Второй низложен, и объявляя одного из своих людей «Владыкой и принцем Перу».

Самоуправство Агирре перешло всякие границы и вывело испанские власти из привычной спячки. Они решили поступить с Агирре как с бешеным псом, каким тот, в сущности, и являлся. Всем губернаторам колоний приказано было изловить его, и карательные войска в конце концов загнали безумную экспедицию в ловушку и уничтожили в кровопролитном сражении. В последнем припадке ярости Агирре сначала убил своих детей, а потом покончил с собой, чтобы никто из его семьи не познал бесчестия. Испанские власти завершили начатое тем, что снесли дом Агирре и засыпали участок солью, чтобы стереть саму память о нем.

Словно мало было устроенной Агирре кровавой бойни, через несколько лет после этого еще два отряда конкистадоров, охотившихся за Эльдорадо, столкнулись в джунглях верхней Амазонки и завязали бой, чтобы выяснить, кому продолжать поиски. Схватка была столь яростной, что противники практически перебили друг друга, а несколько уцелевших стали легкой добычей лесных индейцев и были безжалостно истреблены.

И повсюду на континенте повторялась та же история: невыносимая жара, болезни, голод и враждебные индейцы выкашивали одну экспедицию за другой. Единственным результатом стало то, что предполагаемое расположение Эльдорадо отодвигалось все дальше и дальше, в еще не исследованные части материка. Наконец для него не осталось иного места, кроме туманных твердынь Гвианы — так испанцы называли огромный, не нанесенный ни на какие карты бассейн Ориноко и ее притоков. Отсюда, словно загнанный заяц, сдваивающий след, легенда вернулась на край Золотых Антил. И здесь же она стала личной страстью малоизвестного, но выдающегося конкистадора, дона Антонио де Беррио, губернатора Новой Гранады, чья судьба так тесно сплелась с поисками Золотого человека, что среди его постов числится и бездоходное губернаторство над мифической испанской колонией — провинцией Эльдорадо.

Губернатор де Беррио занялся поисками Эльдорадо случайно. Профессиональный солдат, уже отслуживший, весьма деятельно, полный срок в войсках императора Карла V, он был, очевидно, выдающимся офицером, поскольку дослужился до звания капитана в одном из четырех отрядов, составлявших старую гвардию королевства Гранада. Затем умер дядя его жены и оставил ему в наследство поместье. Этот довольно дальний родственник был не кто иной, как Гонсало Хименес де Кесада, adelantado Новой Гранады в Америках, составивший, по слухам, огромное состояние при завоевании земель индейцев чибча в Колумбии. И вот Кесада неожиданно оставляет свое имение в Новом Свете де Беррио, которому полученное наследство представляется идеальной возможностью уйти в отставку и иметь годовой доход в четырнадцать тысяч дукатов, которые, по слухам, приносит его американское имение. Погрузив на корабль в составе обычного конвоя семью и имущество, де Беррио в 1580 году отплыл на Антильские острова в надежде на честно заслуженный покой.

Его ожидало разочарование. В завещание Кесады входило условие, что наследник обязан заслужить наследство, отдавая часть дохода на финансирование поисков Эльдорадо. И вот несчастный де Беррио, вместо того чтобы осесть в большом доме с плантациями и ухоженным садом, снова очутился в седле, во главе третьесортного колониального воинства, на долгом пути в глубь страны, где дожди и солнце одинаково жестоки, а у индейцев водится неприятная привычка смазывать стрелы и дротики ядом. Ночлеги под тучами насекомых мало напоминали идиллию, но де Беррио держался. Пятнадцать лет старый воин упрямо искал Эльдорадо и приблизился к успеху ближе всех своих предшественников. Во время первой экспедиции он провел в глубине материка семнадцать с лишним месяцев; вторая длилась три года; а из третьей вернулись лишь сорок пять из 112 участников. Болезни, несчастные случаи и индейцы прикончили остальных.

Однако упорство де Беррио позволило твердо установить важное обстоятельство: где-то на правом берегу Ориноко находится огромное озеро, на котором, по заверениям индейцев, живет богатое и могущественное племя. Де Беррио, естественно, пытался отыскать это озеро. Он двигался вдоль Ориноко, отправлял поисковые партии вверх по правобережным притокам. Однако каждый раз путь ему преграждала горная цепь, тянувшаяся параллельно Ориноко. Он предположил, что это те самые горы, что окружают легендарное озеро Эльдорадо. Воодушевили его и рассказы туземцев, что могущественное племя явилось на озеро всего двадцать лет назад и установило свое главенство посредством золота и великолепно организованного войска. Различные нити легенды об Эльдорадо становились мучительно явными — беглецы из Перу, уносящие спасенное золото инков; озеро; цивилизация, превосходящая местную. Де Беррио наконец уверился, что он на пороге великого открытия, так долго ускользавшего от испанских искателей. Ему суждено было умереть, не узнав правды: его так называемое «озеро» оказалось не более чем временной лагуной, образованной речными разливами в дождливые сезоны, а таинственным племенем пришельцев — не бежавшие инки, а мигрирующие на север караибы.

В то же самое время, словно окончательное доказательство существования владений Золотого человека, из материковых джунглей явилась странная личность с горящим взором библейского пророка, якобы своими глазами видевшая легендарного правителя Золотого города. Хуан Мартинес де Альбухар, единственный выживший из пропавшей десять лет назад экспедиции охотников за Эльдорадо, в один прекрасный день чуть живым объявился в церкви Маргариты и попросил об исповеди. Он был в одеждах индейского вождя и говорил на ломаном испанском, словно язык был для него чужим. Многие годы, заявил Мартинес, он прожил среди материковых племен, и те водили его в город Золотого человека. Его много дней вели через джунгли с повязкой на глазах, когда же повязку сняли, он увидел перед собой город столь огромный, что они с проводниками шли от главных ворот до дворца правителя целый день. Вдоль улиц города стояли высокие каменные дома, а в главном дворце он собственными глазами видел сказочный пир Золотого человека и его придворных, блиставших золотой кожей. Семь месяцев он был свидетелем величия Эльдорадо, и сам Золотой человек принимал его и расспрашивал об обычаях белых людей. Затем Мартинеса отпустили. Ему снова завязали глаза и проводили через джунгли назад. На прощанье Золотой человек одарил его золотом и драгоценными камнями, но все они, по словам Маринеса, были украдены лесными индейцами, пока он возвращался к испанским поселениям. Остался всего один калабаш, полный золотых бусин. В доказательство своей истории он представил это драгоценное свидетельство и предложил поклясться на Библии, что говорит правду.

Разумеется, Мартинес был грандиозным лжецом, да и долгое пребывание в джунглях, вероятно, повредило его рассудок. Тем не менее драматическое прибытие в сонный маленький городок, невиданный костюм и удивительные рассказы возбудили большое волнение. Человек, знавший Мартинеса до похода за Эльдорадо, уверенно его опознал, а на все вопросы скептиков у него находился правдоподобный ответ. Наконец было решено, что надо отправить Мартинеса в Испанию, чтобы он рассказал там свою историю. Но Мартинес так и не добрался до родины. В Пуэрто-Рико он заболел лихорадкой и умер, до конца цепляясь за историю о своем посещении Золотого человека.

Во время фантастического возвращения из джунглей Хуана Мартинеса де Беррио находился в третьей экспедиции, так что конкистадору не привелось повстречаться с бродягой. Но каждое слово из рассказа Мартинеса, услышанного де Беррио после возвращения на побережье, сходилось с тем, что успел узнать конкистадор о верховьях Ориноко. Как видно, пришло время последнего, решительного штурма Ориноко и таинственной озерной обители.

Беррио не спешил с подготовкой четвертой экспедиции. Он был старым солдатом и знал, что мало собрать сильную и хорошо снаряженную армию: надо еще обезопасить себя от ревнивых соперников, которые станут слетаться стаями, едва история Мартинеса станет общим достоянием. А потому он первым делом послал одного из своих лейтенантов, Доминго де Вера Ибаргуэна, вверх по Ориноко, чтобы установить связь с речными индейцами и заручиться их дружбой. Ибаргуэн должен был открыть путь по реке, между тем как де Беррио занял остров Тринидад, служивший ключом к устью. Ибаргуэн хорошо выполнил поручение. К маю 1593 года он вернулся по Ориноко с новой версией индейских рассказов о таинственном озере, запасом индейской одежды и с несколькими драгоценными украшениями, полученными от прибрежного населения. Кроме того, он принес приятное известие, что оставил на реке небольшой гарнизон испанских солдат. Де Беррио, сразу оценивший пропагандистскую ценность достижений своего лейтенанта, отправил Ибаргуэна в Испанию с заданием навербовать людей и добиться королевской поддержки экспедиции. Это был мудрый шаг. В Мадриде Ибаргуэн устроил столь пышное представление, хвастаясь награбленными безделушками и достижениями де Беррио, что добился у короля утверждения титула, оптимистично принятого де Беррио пять лет назад, — губернатора Эльдорадо. В то же время старший сын де Беррио предпринял путешествие из Венесуэлы до Новой Гранады, чтобы просить подкрепления для отцовского предприятия.

Трофей казался так близок, все шло гладко, и тут, 4 апреля 1595 года, все планы де Беррио внезапно были нарушены. В тот день четыре чужих корабля появились у Тринидада, где бросил якорь и разбил лагерь де Беррио. С берега видели, как чужие моряки готовят шлюпки для высадки. Для следящих за ними испанцев было более чем очевидно, что неизвестные намерены подняться по Ориноко, опередив экспедицию де Беррио. Ветеран-конкистадор, которому уже исполнилось семьдесят, немедленно отправил на берег тяжеловооруженных солдат с требованием к наглецам назвать себя. К его отчаянию, корабли оказались английскими, а командира звали «Гуаттерал».

Так, под искаженным на испанский манер именем, сэр Уолтер Рэли начал свои поиски Эльдорадо.

Глава 2. Сэр Уолтер Рэли, рыцарь

Сэр Уолтер Рэли начал поиски Золотого человека, находясь на пике своей карьеры. В том, что этот блестящий и романтичный придворный королевы Елизаветы пустился в погоню за Эльдорадо, блистательным мифом о короле-жреце, видится нечто весьма уместное. Рэли уже завоевал репутацию солдата и администратора в Ирландии: он получил рыцарство, наслаждался щедрым покровительством Елизаветы, служил капитаном ее гвардии (положение, напоминающее прежнее звание де Беррио, но при дворе монарха) и составил неплохое состояние на прибыльной винной монополии. В возрасте всего сорока лет, Рэли обладал титулами и занимал посты лейтенанта (наместника) Корнуолла, помощника лейтенанта Девона и лорда-смотрителя Станнари, округа в Западных графствах, где добывали олово. Богатые поместья в Дорсете, друзья и родственники при дворе, завидная репутация поэта и писателя — он прошел долгий путь от тех лет, когда начинал как полный надежд искатель приключений из дворянской семьи.

Правда, в 1595 году, в году, когда он в поисках своей звезды отправился на Золотые Антилы, сэр Уолтер переживал разочарование, которое перевесило былые удачи: тайный браке Элизабет Трокмортон, светловолосой голубоглазой фрейлиной королевы, заключенный за три года до этого, поверг его в немилость. Этот совершенно безрассудный поступок резко противоречил обычному приспособленчеству Рэли. Брак положил конец милостям королевы и фактически закрыл ему доступ ко двору. Человек со вкусами и честолюбием, Рэли не мог покорно сносить изгнание. Лишиться возможности блистать в обществе было для него все равно что для орхидеи — лишиться света и тепла; а в более приземленном смысле — невозможность лично видеть ее величество могла его разорить. То, что королева даровала, она могла с той же легкостью отнять. Рэли не хуже любого своего соотечественника знал: если кратчайший путь к богатству в тюдоровской Англии открывала благосклонность королевы, то верно и обратное — процветание в тени королевской немилости невозможно. Оказавшись оторванным от привычного окружения, обреченный на праздное прозябание в провинции, Рэли не находил себе места. От природы не склонный зарывать свои таланты в землю, он тосковал об ушедших днях, когда был одним из светил в придворном созвездии изящества, вкуса и остроумия, окружавшего Глориану, как поэтически именовали королеву. И в поисках путей, которые вывели бы его из этого унылого чистилища, он увидел идеальный выход в открытии Эльдорадо. На Золотых Антилах один поворот колеса фортуны мог вернуть ему королевскую благосклонность, пополнить казавшееся недостаточным состояние и вновь вывести на сцену в Англии.

В каком-то смысле положение самой Англии в конце XVI века имело странное сходство с затруднениями Рэли. Страна претендовала на власть и престиж, сильно превышавшие ее скромное положение в середине века. Прошло семь лет после разгрома испанской Армады; извечные досадные беспорядки в Ирландии были на время улажены; сильная центральная власть правила уверенно, хотя и безрассудно; между тем как предприимчивое купеческое сословие закладывало фундамент великой коммерческой империи. Однако Англия, подобно сэру Рэли, оказалась в изоляции. Лежащая на окраине Европы страна числилась частью континента, не играя существенной роли в европейской политике. Не обрела она еще сил и как колониальная держава. Экономика ее была неустойчивой, торговля находилась в зачаточном состоянии, к тому же остро ощущался недостаток твердой валюты. А главное, над страной постоянно висела угроза нового нападения Испании. Великую Армаду остановили, но не было оснований считать, что Филипп Испанский не предпримет второй попытки. Каждое лето страх порождал слухи и ожидание вторжения испанцев.

По мнению англичан, и особенно в глазах сэра Рэли, один из «корней» проблемы тянулся прямо к Золотым Антилам. Виделось нечто почти неприличное в том, сколько богатства приносили американские колонии в сундуки Испании. Дьявольски везучая Испания жирела год от года, и англичанам представлялось, что золотая река грозит превратить Филиппа в непобедимого Джаггернаута. Не ведая о финансовом кризисе, в который ввергли Филиппа военные авантюры, советники Елизаветы старались сдержать Испанию смесью блефа и обманчивых надежд. С одной стороны, они позволяли Мадриду надеяться на брак между Елизаветой и испанским принцем, а в противовес намекали на возможную свадьбу Глорианы с принцем французским. На суше Англия подписывала мирные договоры с Испанией, на море же английские моряки не давали прохода испанским судам. Тонкое балансирование в международной политике ставило цель выиграть время и сохранить независимость Англии, но никто не надеялся, что такое положение продержится долго. Суть дела заключалась в том, что, пока Испания доминирует в европейской политике, Англии грозит опасность. И, согласно образу мыслей Рэли, разрешить проблему могли заморские владения, которые снабжали бы Англию столь же обильно, как Филиппа, которому доходы из заморских колоний позволяли оплачивать войска, снаряжать флот и содержать обширную сеть шпионов, проникших даже в Тайный совет Англии. Итак, Золотые Антилы были надеждой и для Англии, и для самого Рэли. Если Эльдорадо удастся найти, Англия сможет доить этот «склад всех драгоценных металлов», как называл его Рэли. Америка сделает для Елизаветы то же, что сделала для Филиппа, возвысив испанца «от нищего короля Кастилии до величайшего из монархов этой части света, который будет возвышаться с каждым днем, если другие принцы упустят посланную богом удачу». Нужно перехватить обитель Золотого человека у испанцев!

У изгнанного в Западные графства Рэли было достаточно времени, чтобы обосновать свою мысль. Подобно де Беррио, он подошел к делу со всей тщательностью. Весьма характерно для сэра Уолтера: если проект возбуждал интерес, его энтузиазм и энергия были неисчерпаемы. Желая собрать все сведения о Золотом человеке, он разыскивал капитанов судов, плававших в водах Карибского моря, и расспрашивал их об Антилах. Он подвергал перекрестному допросу путешественников, утверждавших, что побывали в испанских колониях, и консультировался с видными географами относительно теорий, относящихся к Антильским островам. В поисках сведений он перерывал библиотеки и прочел все книги о Южной Америке, до каких сумел добраться, так что под конец поисков хвастал, что ему известны двадцать три испанских «джентльмена, рыцаря и дворянина», пытавшихся и не сумевших попасть в Эльдорадо. Их неудачи, скорее патриотично, нежели правдиво заверял он, доказывают, что божественное провидение хранит Эльдорадо именно для английской нации и не следует упускать случай.

На деле большую часть представлений об испанской Америке Рэли почерпнул в двух книгах: «Historia de la Conquista de Nueva-España», изданной в Севилье в 1552–1553 годах и, «Crynica de las Indias». Обе принадлежали перу Франсиско Лопеса де Гомара, испанского автора, искусно обыгравшего образ сказочных американских империй и богатств их правителей. Рэли, в совершенстве владевший испанским, прочел обе книги в оригинале и увлекся романтическими образами, а затем подкрепил их столь же оптимистичными географическими представлениями французского ученого Андре Теве. Согласно трактату Теве «Les Singulartez de la France Antartique», представлялось логичным искать затерянную империю Золотого человека в огромных неизведанных пространствах Южной Америки, простиравшихся между руслами Ориноко и Амазонки. В таком случае, как рассчитал Рэли, у английской экспедиции есть хорошие шансы проскользнуть мимо испанских патрулей, охранявших северные подступы к Антилам, и незаметно проникнуть в устье Ориноко. Относительно своего замысла Рэли связался в плимутским капитаном Джоном Хэмптоном, недавно благополучно возвратившимся из плавания с «разными прочими» к Тринидаду и в район Ориноко. От Хэмптона он получил бесценные сведения о навигации в этих малоизвестных водах «под линией равноденствия».

Так, по крохам (хотя не всегда с большой ясностью и без особой точности) Рэли наскребал необходимые сведения. Предварительное исследование было совершенно необходимо, потому что на экспедицию в Новый Свет требовались огромные расходы, и Рэли, чтобы уговаривать друзей и улещивать придворных для сбора средств, нужно было демонстрировать широкую осведомленность. На самом деле Рэли, убежденный сторонник экспансии, метил не менее чем на создание английской империи в Южной Америке и даже заранее подобрал для нее название: «Гвиана» — слово, которое использовал Мартинес, рассказывая об обители Золотого человека. Однако (и здесь кроется самая удивительная загадка) исследования могли одновременно убедить Рэли, что такого места, как обитель Золотого человека, не существует.

Чтобы объяснить этот парадокс и ближе подойти к пониманию истинного взгляда Рэли на легенды о Золотых Антилах, нужно попробовать разобраться в его характере. Он, судя по описаниям, был из тех, кого в любые времена относят к неизлечимым романтикам. Его письма полны причудливых фантазий, и он испытывал едва ли не чувственное удовольствие, избирая самый необычный и приукрашенный взгляд на рассматриваемый предмет. Поэзия и рыцарство — превосходная питательная почва для мифов, подобных мифу об Эльдорадо, — придавали остроту обыденному существованию, а донкихотства в нем было не меньше, чем в любом сказочном герое. Однако весь этот романтизм был ни в коей мере не случаен. Если докапываться до сути, мы найдем сэра Рэли — придворного времен эпохи Возрождения. Выживать и добиваться успеха ему позволяло виртуозное умение использовать свои таланты применительно к случаю, и его романтические взгляды отлично совмещались с самым приземленным прагматизмом. Возможно, наиболее явно это проявилось в защите гвианского проекта. Вот он, к примеру, превозносит свой провидческий дар, а на следующей странице уже высмеивает таких же, как он сам, вояк, слишком высоко занесшихся в своих мечтаниях. Сэр Джон Харрингтон, крестник королевы и один из его соперников, проницательно заметил в эпиграмме:

Презрев отечества забавы, Готов и в Африку, и в Индию уплыть, Чтоб в тяготах искать и не открыть Блаженный край — в мечтах хотя бы.

Харрингтон обвинял Рэли в том, что тот пользуется двойными стандартами, и большинство знакомых сэра Уолтера, вероятно, согласились бы с этим обвинением.

Вопрос о том, верил или не верил Рэли в существование Эльдорадо, еще более осложняется его выдающейся способностью манипулировать истиной в собственных целях. Он был великим кудесником слова и чрезвычайно умелым лжецом. Он так ловко обращался с полуправдой, преувеличениями и двусмысленностями, что мог открыть свой отчет о Гвиане одним набором фактов, а закрыть совершенно другой версией, и также способен был в лицо восхвалять своих людей на Ориноко, а вернувшись домой, свалить на них вину за провал экспедиции. Он являл собой пример эгоизма и двуличия, и, по меркам Ренессанса, поток фантазий, которым он окутал свое гвианское предприятие, был настоящим шедевром.

Так или иначе, мотивы для этой маккиавеллиевской практики очевидны. За всеми аргументами, выдвигавшимися Рэли в пользу гвианской экспедиции, стоит жестокая ненависть к Испании. Формула была достаточно проста; Рэли, этот испаноязычный испанофоб, не сомневался: все, что во благо Англии, плохо для Испании, и наоборот. В гвианском предприятии его больше всего привлекало то, что оно должно было усилить Англию и, следовательно, навредить Испании. Довод, который без конца повторял сэр Уолтер, гласил, что если Англия не помешает Испании, Филипп II наверняка добавит Эльдорадо к своим владениям. Рэли умолял не допустить такого и, чтобы довод звучал доходчивее, представлял Елизавету в роли императрицы Америки, извлекающей из Гвианы огромные доходы и сплавляющей туда излишки населения. Затем, когда доля короны начнет поступать постоянно и Англия накопит достаточно средств для военной кампании, войска Глорианы вырвутся за границы Гвианы и обрушатся на колонии Филиппа. Гвиане предназначалось стать трамплином для атаки на американскую империю Филиппа. Английские армии поднимутся по притокам Ориноко и с боем прорвутся в Перу и Венесуэлу. В своем воинственном бахвальстве сэр Уолтер замахивался на то, чтобы перерубить корень, питающий мощь Испании, и влить яд в артерии ее финансовой системы.

Здесь ясно проявляется гениальное использование Рэли мифа об Эльдорадо. С замечательной тонкостью он проводит границу между представлением об Эльдорадо и гораздо более широким образом Золотых Антил. На самом деле он был убежден, что природные ресурсы и стратегическое расположение Гвианы обеспечат процветание английской колонии, как некогда надеялся, что поселенцы на Роаноке смогут существовать за счет природных богатств Виргинии. Таким образом, его гвианское предприятие было серьезной попыткой колонизации, а не погоней за воздушными замками по обычаю конкистадоров. Однако он понимал, что сможет удовлетворить колонизаторские амбиции, только умело используя легенды об Эльдорадо. Золотой человек и его сказочные богатства были необходимы как приманка, чтобы собрать людей и деньги, и Рэли без колебаний воспользовался ею. Как сказал граф Нортумберленд, этот человек стремился «расшевелить фантазии каждого — чтобы управлять всеми», и гвианский проект ярко иллюстрирует его стиль. В затяжном поиске Эльдорадо не имело значения, если бы Золотой человек оказался вымыслом. Главным было завлечь в Карибское море большие силы англичан. Рэли не сомневался, что более осязаемые богатства Золотых Антил убедят их остаться. К этой цели он стремился настойчиво и, если требовалось, беззастенчиво.

Так обстояли дела в 1594 году, когда вмешался случай. Английский капер, крейсировавший в Карибском море под командой капитана Джорджа Попэма, перехватил испанский корабль с донесениями в Мадрид. Корабль взяли на абордаж и разграбили, захватив все документы. Среди них нашлась связка писем с полным описанием последних событий в охоте за Эльдорадо. Пресловутая педантичность испанских администраторов обернулась против них. Автор перехваченных депеш тщательно собрал полное резюме всех доказательств существования Эльдорадо, перечислил достижения первых экспедиций и довел отчет до последних событий, упомянув экспедицию де Беррио на Ориноко и странный рассказ спасшегося из дебрей Мартинеса. Англичане в одночасье завладели всеми скрупулезно собранными испанцами сведениями об Эльдорадо.

В том же году вернулся капитан Джозеф Уиддон, посланный Рэли на рекогносцировку к берегам Тринидада. Он рассказал, что де Беррио построил на острове небольшой деревянный форт, и доложил также, что де Беррио не терпит никаких пришельцев. Его люди захватили и перебили восьмерых английских моряков, сошедших на берег для охоты. Испанцы, обезоружив пленников и связав тем руки за спиной, неспешно и хладнокровно перерезали им глотки. Эта жестокость дорого обошлась горстке испанцев на Тринидаде — вместо того, чтобы отпугнуть Рэли, она убедила его, что де Беррио всерьез верит в Эльдорадо и что англичанам пора вмешаться, пока не стало слишком поздно.

Отряд Рэли, отбывший на Антилы в четверг 6 февраля 1595 года, был невелик, вооружен до зубов и собран явно наспех. Протрудившись не один месяц, Рэли так и не добился финансовой помощи от королевы: все, что сумели сделать для него друзья, — придать плаванию официальный статус. Не имея денег и времени на сбор большого войска, ему пришлось ограничиться четырьмя судами: флагманом, маленькой парусной галерой, так называемым «галеасом», маленьким барком и кораблем «Лайон велп», который одолжил сэру Уолтеру лорд-адмирал Говард. Кроме обычной команды, суда приняли «несметное воинство»: сто пятьдесят высокородных искателей приключений (из них некоторые даже заплатили за участие в предприятии), сколько-то простых солдат и несколько офицеров. Очевидно, Рэли отложил на время исполнение грандиозных замыслов о завоевании испанских колоний, так что экспедиция 1595 года была, в сущности, не более чем пробой сил перед главным ударом. В последний момент английское правительство довольно неохотно дало Рэли официальное поручение — приказ «беспокоить и ослаблять короля Испании». Больше согласовалось с его великой целью наставление лично разведать, что представляют собой легендарные Антилы.

Плавание к Тринидаду едва не закончилось полным фиаско. У берегов Португалии маленькую эскадру разбросало штормом, и Рэли на своем флагмане остался с эскортом из барка под командованием капитана Кросса. Они на неделю задержались у острова Тенерифе в надежде, что подойдут отбившиеся корабли, заодно дожидаясь капитана Амиаса Престона, английского капера, который подумывал присоединиться к экспедиции на пути к Антильским островам. Но за восемь дней на горизонте не появилось ни единого паруса, и Рэли принял решение плыть дальше. Флагман с барком взяли курс на Антилы и, совершив чудо навигации, вышли прямо к назначенному месту, мысу Икакос на юго-западной оконечности Тринидада. Они бросили якорь 22 марта, и, насколько им было известно, ни один испанский корабль не заметил, как они проскользнули через Карибское море.

Беррио пребывал в блаженном неведении относительно опасного соседства Рэли. Предводитель испанцев устроил свою штаб-квартиру в селении Сан-Хосе, неподалеку от теперешнего Порт-оф-Спэйн и примерно в 90 милях от расположения Рэли. Испанцы все еще дожидались подкрепления из Новой Гранады и с родины. Они не заметили ни малейших признаков активности англичан в этом районе, не считая появления два месяца назад сэра Роберта Дадли, купца и капера, чей корабль шесть недель болтался вокруг острова. Но и Дадли отплыл прочь, не побеспокоив колонистов. Де Беррио не догадывался, что англичанин на самом деле дожидался рандеву с Рэли и оставил вахту, только придя к выводу, что Сан-Хосе — слишком жалкая деревушка, не стоящая штурма. Теперь Дадли направился в Англию, зато Рэли находился в нескольких часах пути и нетерпеливо дожидался появления «Лайон велп» и галеаса, необходимых для продолжения кампании.

Рэли не тратил времени даром. В ожидании он читал, слушал, вел разговоры и мечтал о Золотых Антилах, наконец-то лежащих перед ним. Едва его флагманский корабль бросил якорь у Тринидада, на воду спустили личный баркас, на весла посадили отборных гребцов, и сэр Уолтер отправился на поиски открытий.

Вопреки общепринятому мнению, Рэли был плохим моряком и терпеть не мог плаваний, поскольку страдал морской болезнью. С другой стороны, плавание при тихой погоде наводило на него такую скуку, что он завел обычай держать в своей каюте маленькую библиотеку и скрывался там от монотонности и неудобств путешествия. Именно ему принадлежит известная острота, что он предпочел бы год в лондонском Тауэре месяцу в море. Но теперь так пугавший его путь через Атлантику остался позади и он пребывал в наилучшем расположении духа. Под мирный плеск весел баркас шел под синим небом «линии равноденствия». Экскурсия, не представляя особой опасности, щекотала его авантюрные наклонности и льстила его научной любознательности, не будучи слишком утомительной.

Жадно разглядывая пляж и временами выбираясь на берег в надежде встретить туземцев, Рэли прилежно делал заметки, касавшиеся очертаний берегов, качества почвы, растений и животных и самых удобных мест для забора воды. Этот калейдоскоп сведений служил его великой цели, ведь он рассчитывал, вернувшись в Англию, представить географический обзор Антил в поддержку своих планов колонизации, и даже лелеял честолюбивые замыслы начертить новую карту земель, где побывал. К его досаде, туземцы упрямо не желали показываться на глаза, и ему пришлось удовлетвориться изучением гроздьев «древесных устриц», висевших на корнях деревьев в мангровых болотах, подобно уродливым виноградным кистям, и выстреливавшим струйками воды в ответ на тревожившую их рябь от лодки. Устрицы были подлинной «диковинкой», потому что натуралисты того времени придерживались мнения, что это плоды мангровых деревьев, вырастающие, подобно апельсинам или сливам, от самого дерева. Считалось, что это уникальный случай растения, порождающего животную жизнь, и прекрасный пример признанного разнообразия природы Антильских островов. Любознательность Рэли была более практического свойства, и он немедля сорвал несколько «плодов», чтобы попробовать их, а затем объявил, что устрицы (считавшиеся тогда несъедобными) «весьма солоны и хороши на вкус». Его посещение знаменитого тринидадского смоляного озера принесло, пожалуй, еще больший триумф, так как он гордо доставил образцы смолистого битума и попробовал использовать его для просмолки судов. Здесь опять взяла верх практическая жилка: он признал смолу «превосходной и не тающей на солнце, подобно вару из Норвегии, а потому весьма пригодной для судов, плавающих в южных краях».

Впрочем, эти дилетантские исследования были лишь случайным довеском к главной цели его присутствия на Тринидаде. Рэли понимал, что рано или поздно они столкнутся лицом к лицу с испанским гарнизоном и, возможно, с де Беррио: человеком, который знал о Гвиане и Эльдорадо больше, чем кто-либо.

Долгожданная встреча наконец произошла, когда два корабля Рэли обогнули остров и подошли к испанской стоянке Пуэрто де лос Испаньолес на западном берегу. Там англичане увидели на пляже солдат, посланных де Беррио, чтобы разведать силы «неизвестных» и их намерения. Когда английский офицер заключил перемирие, четверо людей де Беррио поднялись на корабли. Там их щедро напоили и засыпали уверениями, что англичане всего лишь направляются на Виргинские острова за припасами, а на Тринидаде остановились, чтобы запастись водой и дровами. Испанцы, со своей стороны, стойко пытались сохранить трезвые головы (задача тем более трудная, что они на Тринидаде уже несколько месяцев не видели вина) и выкачать из гостей побольше сведений. Обе стороны не добились особых успехов, но испанцы, по крайней мере, выведали достаточно, чтобы предупредить де Беррио: пришельцами командует Уолтер Рэли.

К вечеру того же дня индейский вождь, или касик, презрев угрозу де Беррио повесить, растянуть и четвертовать всякого индейца, который свяжется с чужаками, подгреб на каноэ к кораблю Рэли. У Рэли на борту были два индейца-арауака, привезенные за год до того в Англию Уиддоном и взятые в экспедицию в качестве переводчиков. Теперь Рэли через них узнал от вождя о слабости позиции де Беррио. Как видно, старого конкистадора застали врасплох. У него было всего восемьдесят человек, чтобы удерживать остров. Эти драгоценные сведения доказали Рэли, что нет нужды и далее изображать нейтралитет. Тогда он с типичной для него резкостью открыл военные действия. На берег испанским часовым послали лодку с едой и напитками, а когда те уселись ужинать, английский десант окружил их и перебил. В ту же минуту безжалостно зарезали четверых испанцев, рискнувших подняться на борт. Это убийство, как писал впоследствии Рэли, было местью за погибших в прошлом году людей Уиддона. Самому Уиддону месть, вероятно, доставила особое удовлетворение, потому что он вернулся с Рэли на Тринидад и был тем самым офицером, который вышел к испанцам под флагом перемирия.

Теперь, когда Рэли обнаружил свои агрессивные намерения, ему надо было немедля воспользоваться преимуществом. Он снял всех людей с судов для атаки на Сан-Хосе, и два отряда, в сорок и шестьдесят человек под его командой и командой капитана Калфилда, на шлюпках высадились на берег. Бодро промаршировав под покровом теплой тропической ночи, английские алебардщики и мушкетеры быстро покрыли девять миль до Сан-Хосе и на рассвете следующего дня заняли поселок практически без единого выстрела. Четырнадцать испанцев, несколько женщин и местный францисканский священник успели скрыться в лесу, но большая часть гарнизона была перебита, а де Беррио вместе со своим старшим лейтенантом попал в плен. В Сан-Хосе англичане нашли пять индейских касиков, скованных цепью и полумертвых от голода. Освободив пленников, английские солдаты прошли по селению, взламывая домишки и вскрывая сундуки в поисках бумаг и ценностей. Ничего не найдя, они подпалили поселок и сожгли Сан-Хосе дотла. Так закончилась первая стадия гвианской кампании сэра Уолтера. Он без потерь одолел испанцев на Тринидаде и захватил в плен главного соперника по охоте за сокровищами Эльдорадо. Победа далась легко и дешево, но главные трудности ожидали впереди. Зато Рэли задал жару испанцам. Теперь англичане твердо держали в руках Тринидад, остров, замыкавший устье Ориноко и последнюю изведанную землю на краю не нанесенных на карты дебрей бассейна этой реки.

Рэли, захватив де Беррио, несомненно рассчитывал воспользоваться знаниями испанца относительно навигации по Ориноко, но, к своей досаде, быстро обнаружил, что недооценил семидесятилетнего пленника. Де Беррио доставили на флагманский корабль, где Рэли поначалу принял его достаточно гостеприимно, в надежде выудить у старика рассказ о путешествиях в поисках Золотого человека. Де Беррио, однако, еще не впал в слабоумие и не позволил себя окрутить. Наоборот, обернув свою хитрость против недруга, он дурачил того, притворяясь безумцем и затягивая долгие скучные рассказы о трудностях, ожидающих путешественника на Ориноко. Нечего и думать, дразнил он Рэли, о том, чтобы одолеть эту ужасную реку. Устье ее преграждают песчаные мели; выше по течению рыщут дикие звери и еще более дикие индейцы, и весь путь невыносимо тяжел; если англичане настолько тупы, что попытаются на веслах подняться против течения, они только выбьются из сил и истратят всю провизию, так и не проникнув в глубь страны. А если им это все же удастся, они найдут индейские деревни, покинутые жителями, которые разбегаются в страхе перед белыми людьми.

Утомительные сетования де Беррио были не так уж далеки от истины, однако Рэли твердо намеревался исследовать великолепные Антилы и в конце конов пришел к выводу, что пленник намеренно морочит ему голову. Тогда его медовые речи перешли в угрозы и он предупредил де Беррио, что выдаст его тринидадским индейцам, которые только и мечтали использовать испанца вместо стрелковой мишени. Рэли сам понимал, что это пустые угрозы: де Беррио был нужен англичанам живым. А, кроме того, им обоим были не чужды рыцарские правила, разрешавшие благородным воинам обманывать друг друга за обеденным столом, но при этом не допускавшие пролития благородной крови простолюдинами.

К тому времени английская флотилия воссоединилась с потерянными кораблями. Галеас и «Лайон велп» благополучно прибыли в тот самый день, когда Рэли со своими людьми атаковал Сан-Хосе, и теперь все они возвращались на юг, к мысу Икакос. Там Рэли отправил людей валить лес и расчищать площадку для частокола на мысу, обращенном к дельте Ориноко, желая обеспечить своей эскадре надежную базу на случай ответного нападения близлежащей испанской колонии на Маргарите. Три артиллерийских орудия перевезли с кораблей в новое укрепление, и, пока устанавливали частокол, «Лайон велп» и барк капитана Кросса сплавали за двадцать миль к материковому берегу, чтобы осмотреть устье Ориноко и выбрать подходящее русло для подъема по реке. К своему отчаянию, англичане выяснили, что предостережения де Беррио — не ложь.

Все входы в дельту преграждали опасные песчаные мели, а слабые приливы Карибского моря не могли перенести океанский корабль через мелководье. Обескураженные разведчики вернулись с печальным известием, что над банками не больше пяти футов воды, так что ни один из больших английских кораблей не способен войти в Ориноко.

Это была важная новость, потому что заготовленных Рэли шлюпок и баркасов не хватало на всех, а поднимаясь по реке с малыми силами, он рисковал подвергнуться нападению враждебных индейцев. Столкнувшись с таким препятствием, Рэли и его офицеры выказали немалую изобретательность. Легкий галеас протекал и в любом случае не годился для обратного морского плавания, потому моряки заранее предполагали оставить его на Тринидаде. Теперь же его решили переделать в речное судно. Мачты и весь такелаж сняли, в оголившихся бортах прорубили дополнительные уключины и добавили лишние скамьи для гребцов. После переделки галеас из парусника превратился в простую гребную галеру с осадкой чуть меньше критических пяти футов. А главное, она была достаточно велика, чтобы взять на борт шестьдесят человек — больше половины всех экспедиционных сил. Остатки экспедиции разделили между шлюпками с флагмана, двумя шлюпками с «Лайон велп» и корабля капитана Калфилда и, само собой, любимым баркасом Рэли. Каждая из этих лодочек взяла по десять человек, так что полностью ударную силу составляли сотня полных радужных надежд англичан и несколько индейцев — проводников и переводчиков. С ними как заложник отправился и дон Антонио де Беррио, поневоле в четвертый раз ввязавшийся в поиски Золотого человека.

Глава 3. Вверх по Ориноко

Начало путешествия речной флотилии оказалось неудачным. Перво-наперво требовалось преодолеть Змеиную Пасть — метко названный пролив, отделявший Тринидад от большой земли. Для речных суденышек это было опасное плавание, потому что пролив славился быстринами и водоворотами, возникавшими, когда ветер между берегами дул против течения. Рэли тошнило от одной мысли об этих неспокойных водах, и он приказал плыть через пролив напрямик. Его крошечная армада, выйдя из-под прикрытия мыса Икакос, вслепую понеслась к противоположному берегу. Маневр оказался неразумным, потому что не позволял точно определиться с направлением, и флотилия в спешке нырнула в первое попавшееся устье дельты, после чего пошла наугад против течения. В результате ни де Беррио, ни индейцы-проводники не могли понять, в котором из русел Ориноко они очутились, и английские авантюристы сбились с пути и бессмысленно закружили в лабиринте переплетающихся проток. Дельта Ориноко и в самом деле огромна: гигантский лабиринт шириной 150 миль, составленный из ручьев, рек и речушек, среди которых семнадцать главных русел, переплетающихся, разветвляющихся, сливающихся снова и петляющих так запутанно, что течение кое-где направляется вспять от моря. Рэли и его люди никогда не видели ничего подобного. В этой пустынной местности не было жизни — ни людей, ни животных. Ничто не двигалось здесь, кроме быстрых вод реки, а горизонт закрывала густая зелень леса, подступающего к самым берегам. «В этом речном лабиринте можно было кружить годами, — дивился Рэли, — не находя пути ни назад, ни вперед, особенно после того, как мы миновали приливную полосу и течения, что случилось на четвертый день; потому что я не знаю другой земли, столь изобилующей протоками и руслами, многократно пересекающимися, и все они полноводны и широки, и так походят одна на другую, что никто не может сказать, по какой плыть; если же мы шли по солнцу или по компасу, надеясь таким образом держаться прямой линии, то нашим гуари приходилось огибать острова, и каждый остров зарос высокими деревьями, так что не видно было далее ширины реки или длины одного разводья».

Рэли и его гребцы совсем растерялись, и только удача спасла их от настоящей катастрофы. 22 мая (снаряжение лодок и строительство форта на Икакосе задержали англичан почти на семь недель) они случайно столкнулись с тремя индейцами, переправлявшимися через реку на каноэ. Рэли немедленно устремился в погоню, поскольку его восьмивесельный баркас был, несомненно, самой быстрой лодкой во флотилии, и, после отчаянной погони, перехватил индейцев прежде, чем те высадились на берег. Затем, вместо того чтобы наброситься на добычу, как ожидали трое перепуганных индейцев, англичане подняли весла и знаками показали, что не желают зла и просят только о помощи. Столь неожиданное дружелюбие оказало волшебное действие: из прибрежных зарослей показалось целое племя туземцев, которые, подобно пугливым диким зверькам, в суеверном страхе следили за передвижениями английской экспедиции. Теперь же индейцы робко вышли из укрытий за деревьями. В руках у некоторых были плоды и подарки — знак мира, другие манили англичан пристать к берегу. Рэли, разумеется, пришел в восторг — не только потому, что нашлось, у кого спросить дорогу, но и потому, что наконец увидел во плоти туземцев, которых так долго искал. И, пока его люди весело выменивали свежую провизию и глазели на полуголых дикарей, он прилежно записывал первые впечатления об аборигенах Золотых Антил.

«Этот народ, — писал он, — живущий на мелких островках и на затопленных землях, повсюду называют тивитива… весьма добрые люди и весьма доблестные, с премного мужественной речью и самые упорные, каких я доселе знал. Летом они живут в домах на земле, подобно иным народам, зимой же обитают на деревьях, где искуснейше возводят города и селения… ибо с мая по сентябрь река Ориноко поднимается на целых тридцать футов и на двадцать футов затопляет те острова, оставляя лишь немногие возвышенности посередине, что и вынуждает их жить таким образом.

Они никогда не едят ничего посаженного или посеянного, и нет у них ни гряд, ни возделанной земли, так что и у нас они отказывались от иной пищи, как только сотворенной самой природой. Вместо хлеба им служат верхушки пальмито[2], а прочее пропитание они получают, убивая оленей, добывая рыбу и диких свиней; к тому же есть у них множество разных плодов, растущих в лесах, и много больших и малых птиц».

Немногие из английских моряков узнали бы в этом портрете несчастных тивитива. По всем менее пристрастным суждениям индейцы Ориноко жили в ужасающей бедности, кое-как стараясь прокормиться на болотистых землях, едва ли пригодных для человеческого обитания. Но Рэли не был наивен: он помнил, что пишет для тайных советников, купцов и придворных, которые никогда не доберутся из Англии на Ориноко и для которых образ счастливых аборигенов — неотъемлемая часть легенды о Золотых Антилах. Желая убедить их, что Гвиана стоит колонизации, он искажал истину. Рассказывая о тивитива, он писал: «По большей части строители каноэ… (сбывают) их в Гвиану за золото и на Тринидад за табак, поскольку в этом они превосходят все народы, и невзирая на влажность воздуха, в коем живут, простоту пищи и великие труды, потребные для охоты и рыболовства, за всю мою жизнь, ни в Индии, ни в Европе не видывал я более крепких и благополучных людей, как и более мужественных». Тивитива почти сразу показали, насколько они «доблестны» и «мужественны», едва не убив арауаков — проводников Рэли. Этими проводниками были два брата из племени, жившего у побережья. Один из них, прежде чем отправиться с Рэли, явно имел дело с испанцами, поскольку где-то приобрел имя Фердинандо. Пока шли переговоры с тивитива, эти двое украдкой отбились от главных сил экспедиции и мирно заглянули в одну из индейских деревушек в поисках пальмового пива, излюбленного в этих местах напитка. Однако хозяева мгновенно набросились на них и схватили, обвинив, что те провели вверх по реке англичан, собиравшихся якобы перебить и ограбить тивитива. Учитывая, что англичане в эту самую минуту выменивали у индейцев припасы за топорики, ножи и прочие полезные предметы, обвинение едва ли можно было назвать справедливым. Но разгневанные селяне были не в настроении обсуждать возражения, и Фердинандо с братом благоразумно решили, что единственное средство спастись — бежать за помощью к англичанам. Вырвавшись из рук индейцев, они во всю прыть бросились от деревни, преследуемые по пятам толпой тивитива. К несчастью для него, Фердинандо был плохим бегуном. Его брат сумел оторваться от погони, ему же пришлось свернуть с тропы и, задыхаясь, нырнуть в лес в надежде укрыться в зарослях. Этот маневр дал ему лишь несколько минут передышки. Тивитива с помощью своры охотничьих собак скоро напали на след и погнали беднягу через кусты под лай и улюлюканье. Поднятый шум были слышен и на берегу. Англичане как раз гадали, чем вызвано такое смятение, когда подбежал брат Фердинандо и, вскочив в лодку, крикнул, что Фердинандо схватили и наверняка убьют.

Рэли совсем не желал остаться без своего главного лоцмана, каким бы бесполезным тот ни показал себя до сих пор, а потому немедля приказал своим людям взять первого попавшегося тивитива заложником. Им достался старый индеец, который не успел убежать от места высадки. Его приволокли на баркас Рэли, стоявший поодаль от берега. Но оказалось, что старик мало годится в заложники. Тивитива так увлеклись захватывающей погоней за Фердинандо, что даже не подумали освобождать пленного соплеменника, и старик волей-неволей стал членом экспедиции. Тем временем Фердинандо наконец повезло. Наугад прорываясь через чащу, проводник нечаянно оказался на берегу и сумел вскарабкаться на склонившееся над водой дерево, под защиту густой листвы. Там он и повис, не в силах двинуться с места. Когда баркас Рэли проплывал под ним, блудный проводник плюхнулся в воду со своего насеста, и его, дрожащего от страха, втащили на борт. Теперь у Рэли стало три проводника вместо двух, а поскольку старый индеец выказал знание реки, превосходившее познания двух первых, английский командующий решил прихватить его с собой.

Англичане дорогой ценой убедились, что подниматься на веслах против течения Ориноко — не самый простой способ попасть в Эльдорадо. Первые пять дней они неплохо продвигались, пользуясь приливным течением и пережидая на якоре время отлива. Они развили такую скорость, что когда галера налетела на подводную корягу, то засела столь прочно, что заставила Рэли беспокоиться, «не окончатся ли тут же наши поиски, и не придется ли нам оставить 60 своих людей гнездиться на корнях с местным народом». Впрочем, Рэли приказал выгрузить с галеры балласт и, дождавшись высокого прилива, его люди сумели, поднатужившись, стянуть ее с мели. Однако еще через два дня приливное течение осталось позади, и тогда гребцы столкнулись со всей мощью реки Ориноко, вздувшейся от летних дождей, ливших в глубине материка. Работа оказалась до изнеможения тяжелой: налегавшие на весла люди видели, что на каждые два выигранных ими фута лодку сносит на фут назад. Чтобы лишить моряков бодрости, довольно было и одного этого препятствия, а понимание, что их командир озадачен протоками громадной дельты, которую не принял в расчет заранее, усугубляло дело. Обещанный Рэли блеск Эльдорадо был плохим вознаграждением за вспухшие на ладонях пузыри, ноющие спины и ежедневную урезку дневных пайков. Панорамы, открывавшиеся за каждой излучиной реки, ничем не отличались друг от друга. По мере того как экспедиция углублялась во влажные джунгли, температура воздуха поднималась; одежда истлевала на потных телах, и люди, естественно, начали отлынивать и роптать — на Рэли, на переполненные лодки и мутную питьевую воду, которую черпали из илистой реки, да и на всю злосчастную идею поисков Золотого человека. Рэли как мог успокаивал недовольных. Он приказал сменяться на веслах — не более часа за смену — и настоял, чтобы джентльмены-авантюристы вместе с офицерами отбывали свой черед на скамьях для гребцов. Но этого оказалось мало, и он прибегнул к освященной временем уловке, уверяя своих спутников, что до обители Золотого человека осталось всего два или три дня пути.

Однако вскоре и Рэли пришлось признать, что продолжать путь невозможно, если не найдется способа пополнить запасы продовольствия. Плоды и мясо, полученные от индейцев, были съедены, и провианта оставалось всего на три дня. После деревни тивитива экспедиция не видела ни единого индейца, а дикие звери, иногда попадавшиеся по берегам, были слишком проворны, и подстрелить их из неуклюжего оружия европейцев не удавалось. Пищи не хватило бы даже на возвращение к эскадре, оставшейся на Икакосе.

При таких обстоятельствах Рэли решил, что галере лучше бросить якорь в главном русле, по которому двигалась флотилия, а маленькие поисковые партии отправятся к индейским деревням, которые, как полагал старый тивитива, находятся недалеко на боковых протоках. Соответственно Рэли с восемью мушкетерами на своем баркасе, капитан Калфилд на гуари с четырьмя мушкетерами и капитан Гиффорд, командовавший прежде «Лайон велп», на втором гуари еще с четырьмя мушкетерами, свернули в протоки в намерении навестить индейские поселки, загрузить провиант и вернуться к ночи.

Описывая впоследствии свою первую гвианскую экспедицию, Рэли уделил этой поездке за припасами всего два абзаца. Но в этих двух абзацах с кристальной ясностью проявляются его талант в написании путевых заметок и искусство, с каким он поддерживал миф о Золотых Антилах. Его легкое перо преображает короткий эпизод в романтическое приключение. Маленький отряд отправился в путь в полдень, решив не брать с собой никакой еды, потому что, по словам проводников, до индейских деревень было всего несколько часов пути. Но к ночи они все еще плыли по неизведанным дебрям, а поворачивать назад было поздно. Оставалось только упорно идти вперед в столь непроглядной тьме, что, когда река превратилось в ручеек, приходилось обнажать кортики и на ощупь прорубать себе путь под нависающими лианами. Головы кружились от голода, проводников подозревали в измене, и гребцы спорили, не повесить ли их, но слишком «обессилели и пали духом» даже для такого усилия. Но вот в час ночи впереди мелькнул огонек и послышался собачий лай. Собрав последние силы, они с великим трудом добрались до цели.

Такова суть описания экспедиции за провиантом. Этот рассказ точно передает атмосферу открытия и приключения, тонко подчеркивая отвагу ее участников. В то же время эта история могла бы оставить у читателя впечатление, будто притоки Ориноко опасны и труднопроходимы и вовсе не годятся для будущей колонизации. И вот, повествуя о возвращении, Рэли выворачивает все впечатления наизнанку. Когда их лодчонки возвращались вниз по течению, обнаружилось, что ужасы предыдущей ночи были по большей части воображаемыми. Темные глухие заросли, пишет он, превратились в «самую прекрасную местность, какую наблюдали прежде мои глаза… мы видели луга двадцати миль длину с короткой зеленой травой, и на них росли рощицы деревьев, свободно, но словно посаженые искусным садовником; и пока мы гребли, олени сходили к берегу, будто привычные приходить на зов пастыря». В попытке сместить акценты рассказа Рэли рисковал хватить через край: эти приглаженные описания более напоминали Темзу или Хэмптон, нежели дикую «Оренокву» в далекой Гвиане.

По возвращении на галеру на той же стоянке произошла маленькая трагедия, глубоко поразившая Рэли. Среди моряков галеры был молодой негр, о котором Рэли порой упоминал, называя его «весьма достойным юношей». Этот юноша безрассудно решил искупаться в реке и, едва спрыгнув в воду, был схвачен крокодилом. На глазах окаменевших от ужаса спутников он был утащен под воду и погиб прежде, чем кто-либо успел прийти на помощь. Этот случай стал отрезвляющим напоминанием, что никто из них не знает настоящих опасностей страны. Сам Рэли был настолько потрясен, что спустя пятнадцать лет снова вернулся к этому случаю в своих записях.

Флотилия прошла совсем немного, когда капитан Гиффорд, ушедший на галере вперед в поисках стоянки, внезапно столкнулся с четырьмя каноэ, сплавлявшимися по течению ему навстречу.

Его неповоротливое судно двинулось на перехват незнакомцам. Удачным маневром он сумел заставить два больших каноэ причалить к берегу, где местные мгновенно выскочили и скрылись в лесу. Англичане были очень довольны, когда оказалось, что покинутые каноэ доверху нагружены лепешками из кассавы, и поздравляли друг друга со свалившейся с неба удачей. В это время подоспел Рэли, догадавшийся — верно, как выяснилось впоследствии, — что каноэ направлялись в испанскую колонию на Маргарите. Англичане обшарили прибрежные заросли, в надежде найти нечто, что поможет опознать таинственных беглецов, и обнаружили в кустах плетеную корзину. Вытащив свой трофей на открытое место, Рэли выяснил, что захватил полный переносной набор рудничного мастера: аккуратно разложенные селитру, сосуды с ртутью и прочие принадлежности, использовавшиеся для определения руд. Были там и образцы истертой в порошок породы. Очевидно, владелец изучал их незадолго до того, как спрятал корзину.

Это было важное открытие, кардинально изменившее взгляд Рэли на Гвиану. Он сам не гнушался алхимии и металлургии (ему предстояло еще вернуться к этим занятиям во время заключения в лондонском Тауэре) и потому без труда понял значение находки. Заслать лазутчиков так далеко вверх по реке и снабдить их столь сложным снаряжением могли только испанцы. Необходимо было поймать и допросить беглецов с каноэ. Рэли немедленно отрядил в погоню всех, без кого мог обойтись, посулив награду пятьсот фунтов тому, кто поймает испанского рудокопа. Но было слишком поздно — испанцы сбежали на маленьких каноэ. Англичане сумели изловить только перепуганных гребцов, прятавшихся в лесу. Те трепетали перед англичанами, каковые, как им рассказывали, были каннибалами и живьем ели попавших им в руки пленников. От этих пугливых индейцев Рэли узнал, что испанцев было трое: офицер, солдат и металлург — и что они поднимались по реке в поисках залежей золота. По словам индейцев, испанцам действительно удалось отыскать несколько пригодных для добычи мест и они возвращались назад с несколькими подходящими на вид образцами минералов для более тщательного изучения.

Информация о золотых жилах дала новый поворот мыслям Рэли. До тех пор он думал в основном о сельскохозяйственном значении региона и, возможно, о существовании таинственного королевства, которое искал де Беррио. Рэли не мог не заметить золотых украшений на нарядах касиков, но вряд ли придавал им значение, разве что подумывал вывезти в Европу и продать как редкостные индейские диковинки. Он, естественно, предполагал, что золото получено индейцами через торговлю с Золотой обителью или какими-то отдаленными племенами. Теперь же оказывалось, что испанцы рассчитывают отыскать золотые залежи у самой реки, и даже преуспели в своих поисках. Если их чаяния оправдаются, то колония в Гвиане окажется более прибыльной, чем просто гигантская тропическая ферма. Ее прииски могли бы соперничать с мексиканскими, и даже с перуанскими. Если повезет, Рэли со своей экспедицией сумеет обогнать испанцев, первым захватить прииски и принести золотоносную Гвиану в дар королеве Елизавете.

Конечно, он самым невероятным образом принимал желаемое за действительное. В отряде англичан никто ни в малейшей степени не представлял реальной ценности добытых испанцами образцов (удачно упущенных вместе с двумя малыми каноэ), а если те и были ценными, не знал, сумеют ли гребцы с каноэ провести англичан к месту их добычи. Воистину ирония ситуации заключалась в том, что Рэли — единственный, у кого хватало благоразумия устоять перед мифом об Эльдорадо, — пал жертвой искушения, подобно своим менее рассудительным предшественникам. Правда, разгоревшиеся в нем надежды покоились на более практическом основании, чем манящие слухи о Золотом человеке, и все же у Рэли не было никаких серьезных доказательств существования в Гвиане залежей золота.

Словно нарочно, чтобы еще больше воодушевить Рэли, события стали развиваться. В тот же день, когда захватили испанские каноэ, Фердинандо и старого тивитива отправили вниз по реке с письмами тринидадской эскадре. Без обоих Рэли мог обойтись, поскольку флотилия уже оставила позади знакомую им часть реки. В пользу обращения Рэли с индейцами говорит то, что и Фердинандо, и похищенный тивитива, оказавшись на свободе, добросовестно выполнили приказ и благополучно доставили депеши английского начальника на мыс Икакос, где с нетерпением дожидались известий морские суда. Новым лоцманом Рэли взял Мартина — старшего гребца с каноэ, покинутого испанцами, и, хотя индеец довольно смутно представлял, где испанцы нашли образцы руды, он бодро повел английскую экспедицию вперед. Само собой, подгонять гребцов уже не приходилось. Слухи о золотых россыпях достаточно их пришпорили, и они усердно налегали на весла, а когда галера снова налетела на мель, команда проворно забросила якорь на берег и стянула судно на глубину.

На пятнадцатый день после отплытия из Тринидада снова удалось ощутить вкус победы. По левую руку от себя гребцы различили очертания далекого горного хребта. На самом деле это была пустынная цепь скалистых гор Сьерра де Иматака, та громадная пятитысячефутовая горная преграда, что несколько лет назад остановила де Беррио. Но воспаленному воображению англичан далекие вершины представлялись долгожданными «горами Гвианы», ради которых они забрались в такую даль. За горами, думали они, на берегу священного озера должна лежать столица Эльдорадо. Гребцы еще усерднее взялись за дело, и, словно чтобы увенчать их упорство, подул, подгоняя флотилию, попутный ветер, так что Рэли записал в дневнике: «Дуновение северного ветра… позволило нам увидеть великую реку Оренокву». Экспедиция наконец выбралась из запутанной дельты и плыла по широкому главному руслу, разлившемуся, на изумление англичан, огромным потоком в четыре мили от берега до берега.

Следующие несколько дней на большой реке стали для них счастливым временем. Как только экспедиция вышла на большую воду, начали довольно часто попадаться индейцы, рыбачившие с долбленых каноэ. При виде белых они приходили в ужас и во весь дух гребли к берегу, словно спасая жизни. Однако любопытство скоро пересиливало страх, и, как правило, индейцы возвращались и робко предлагали обычные мирные дары. От них англичане получали лепешки из кассавы, множество дикорастущих плодов и корзины с яйцами пресноводных черепах, во множестве плодившихся на песчаных банках Ориноко. Чтобы разнообразить диету, моряки иногда ловили неводами рыбу с речных островов. И с радостью принимали местное пальмовое пиво, которое индейцы приносили к берегу в огромных глиняных горшках, вмещавших по десять-двенадцать галлонов. Пиво было хмельным, и моряки быстро полюбили терпкий напиток, круживший голову в душной тропической жаре. По словам Рэли, сами индейцы с Ориноко были «величайшие в мире гуляки и пьяницы». Одно из самых запомнившихся ему зрелищ — вакханалия, увиденная в одном из индейских поселков, когда двое величественного вида касиков, изящно покачиваясь в гамаках, поднимали бесконечные тосты друг за друга. Каждый тост требовал трех чаш пива, и женщины должны были подливать напиток, пока у их повелителей не потемнеет в глазах от выпивки. Неудивительно, что одним из самых ценных в торговле предметов оказались бутылки испанского вина, захваченные англичанами для собственного употребления.