– Но ведь это машина! И нельзя требовать от нее…
– Я высоко ценю твои добрые побуждения и твой труд, но тебе предстоит решить еще столько проблем. Обрати внимание на цвет его лица.
Прожектор осветил лицо механического человека. Нашел к чему придраться! Кожа выглядела как настоящая, он все предусмотрел, даже поры и несколько веснушек.
– Ты уверен, что к такой коже пристанет загар?
– Загар?.. Не знаю, – пролепетал Клориндо. – Честно говоря, я об этом не думал.
– Вот видишь! Выходит, нельзя говорить о полном сходстве между механическим человеком и живым существом. Он постареет? У него поседеют волосы? Он ссутулится с годами?
И об этом Клориндо не подумал.
– Я исправлю ошибки, я еще поработаю над ним, посмотришь, у меня получится.
Всеведас покачал головой:
– Может быть, это тебе и удастся, но вряд ли ты сумеешь устранить главный недостаток – сделать так, чтобы подобно живому человеку твой механический человек думал и действовал, не нуждаясь в чьих-то указаниях.
– Это невыполнимо! – воскликнул Клориндо. – Такое изобретение невозможно!
Всеведас нажал кнопку: луч прожектора осветил Клориндо, так что маленький неудачник почувствовал себя в роли обвиняемого.
– На каком основании ты подвергаешь сомнению сказанное мною? – строго спросил Великий Инженер.
– Невозможно изобрести машину, которая действовала бы сама по себе! – не сдавался Клориндо.
– Невозможно? Такого слова не существует в Машиноградосе.
– Признайся, ты рад любой отговорке, лишь бы не признавать мое изобретение. Я тебе не верю!
Всеведас еще больше насупился.
– Верь мне, Клориндо, – сказал он. – Наука в состоянии добиться результатов, о которых ты и не подозреваешь.
– В тебе говорит ревность! – закричал Клориндо, чуть не плача. – Я считал тебя первым мудрецом Машиноградоса, а ты злой завистник, только и всего. Да-да, ты завидуешь моему изобретению!
– Очень жаль, но в ответ на твои слова я вынужден показать тебе, что ты заблуждаешься, – сказал Всеведас, неохотно нажимая одну из кнопок.
На стене зажегся огромный экран, и Клориндо увидел незнакомую лабораторию и в ней людей – человек десять, которые не спускали глаз со спящего мальчика. Клориндо показалось, что мальчик на кроватке напоминает кого-то знакомого, хотя фильм, судя по всему, был очень старый. из-за плохого звука приходилось напрягать слух, чтобы разобрать слова людей на экране, да и люди эти были до того старенькие, что говорили слабыми, дрожащими голосами.
– Иного выхода у нас нет, – произнес один из них.
– Попробуем, – согласился другой и разбудил мальчика. Проснувшись, мальчик сел на кроватке, протер глаза. Все смотрели на него выжидающе. Он спустил ноги с постели, встал, поздоровался с обступившими его людьми и сказал, что проголодался.
Перед ним поставили поднос с завтраком. Мальчик ел, а у взрослых при этом был такой вид, будто на их глазах происходило чудо. А между тем завтрак мальчика состоял из самых обыкновенных хлебцев и кофе с молоком.
– Вот оно, утешение! – воскликнул один из стариков.
– Да, – подхватил другой. – Наше последнее утешение.
Всеведас нажал кнопку, экран погас, и в зале снова воцарился полумрак.
– Что это значит? – спросил Клориндо. – Я ровным счетом ничего не понял. Правда, мне кажется, что где-то я этого мальчика видел, он мне кого-то напоминает, не припомню кого.
Всеведас нажал кнопку – и прожектор осветил его лицо.
– Это ты! – узнал Клориндо. – Ты в детстве!
– Да, – подтвердил Всеведас.– Этому фильму более полувека.
– Но при чем тут мое изобретение?
– Ты еще не понял? Я решил показать тебе, сколь оно несовершенно. А вот старики, которых ты видел на экране, действительно великие изобретатели.
Что имел в виду Всеведас и почему в его глазах было столько боли?
– Что они изобрели? – спросил Клориндо. Всеведас откинулся на спинку кресла, словно хотел стать меньше и раствориться в тени.
– Они изобрели меня, – сказал он.
Стоя посреди зала, ярко освещенный прожектором, Клориндо смотрел на Всеведаса, сжавшегося в комок. Он отчетливо слышал каждое его слово, но отказывался понимать услышанное.
– Выходит, что ты… – пролепетал он.
– Так оно и есть. Выходит, что я – машина, изобретение людей, лучшая из когда-либо созданных моделей механического человека. А они, – Всеведас показал на пустой экран, – все они давным-давно умерли. Это были последние люди в Машиноградосе.
У Клориндо голова шла кругом. Может быть, он ослышался?
– Последние? Да ты понимаешь, что говоришь?
Всеведас кивнул.
– Ты смеешься надо мной, – не унимался Клориндо. – Я человек, живой человек, и моя мама – тоже, и папа…
Всеведас молчал, но ответ можно было прочесть в его глазах, безутешных, как сама печаль.
У Клориндо подкосились ноги, комната закружилась, казалось, вселенная затряслась вдруг в безумной пляске.
– Я, – вяло сказал он, – я…
– Да, так же, как и все. В Машиноградосе давно не осталось ни одной живой души. Но чтобы создать иллюзию продолжающейся жизни, последние люди изобрели механического человека. Я был первым экземпляром. Теперь ты знаешь, что я имею в виду, говоря о совершенной машине, похожей на человека.
Механический человек, сделанный Клориндо, стоял неподвижно в углу в позе манекена. Он был смешон, теперь Клориндо отлично это понимал. Достаточно беглого взгляда, чтобы увидеть: это машина.
Всеведас тем временем продолжал:
– О машине, которая думает, действует и чувствует, никем к тому не понуждаемая. У нее растет борода, она стареет и умрет, когда кончится заданный ей срок. Но мы остаемся машинами – я, ты, все. Машиноградос – город науки, где все счастливы… – Он горько улыбнулся. – Однако мы – не более чем машины, подобные тем, которыми мы пользуемся. Никто этого не знает, кроме меня. Если бы остальные узнали, они бы обезумели от горя. Как я, единственный, кто несет в себе эту муку… Как ты теперь. Но никто ничего не узнает: это тайна, и тебе не удастся поделиться ею с другими.
Он нажал кнопку – и все двери зала автоматически закрылись.
– Что ты задумал? Ты хочешь убить меня?
Лежа на кровати в комнате, прилегающей к залу Великого Инженера, Клориндо ждет разряда электронных лучей, которые навсегда зачеркнут то, что он услышал.
Но пока еще он знает: люди давно вымерли, остались одни машины. И он тоже машина – такая же, как стиральная, как холодильник, как телевизор, только более совершенная.
А стрелка на циферблате все бежит. Впереди у него двадцать секунд, девятнадцать…
И папа с мамой оказались всего лишь машинами. Тепло их мягких губ, целующих его каждый вечер, – ласковое напутствие в мир снов – искусственное тепло. А папины глаза, такие светлые и умные, – не что иное, как фотоэлементы.
«Что со мной? Я плачу?» —спрашивает он себя.
Всеведас, тот, понятно, никогда не плачет: слезами ничего не изменить. Он владеет тайной, этим и объясняется вечная его грусть. «Глупый, ты ведь не человек, почему же ты плачешь? Ты смешон: машины не плачут».
Десять секунд, девять… Еще целых восемь секунд агонии.
«Я всего лишь машина! Глупо, смешно так мучиться. Зачем я мучаюсь? Это мысли машины, это думает мой гениальный электронный мозг. Какой абсурд – мучиться, как человек, и не быть человеком!»
Стрелка продолжает свой путь. Пять секунд, четыре… Разряд электронных лучей – и все будет кончено. Смерть? В некотором роде – да, ведь он вернется домой, не помня, о чем у них был разговор с Великим Инженером. Всеведас ему объяснил: он, Клориндо, будет жить, как жил раньше, только забыв обо всем, что узнал.
По дороге домой он встретит знакомых.
«Здравствуй, Клориндо».
«Добрый день, господин Росси».
Они поговорят: «О, ты был у Всеведаса! Ты заметил, какой он грустный? Почему бы это?»
Им никогда не узнать почему, как не узнать никогда, что они машины… Две секунды.
«Папа, мама, у меня для вас сюрприз! Я был у Всеведаса! Я показал ему свое изобретение – этого механического человека. Он меня очень хвалил. По его совету мне осталось лишь кое-что изменить…»
«Молодец, Клориндо, молодец, – похвалят сына родители. – Трудись, может быть, он выдаст тебе патент».
Но сейчас Клориндо еще знает, что ничего у него не получится.
Пройдет секунда – и он все забудет. Забудет, что он машина, и опять будет счастливым, как все в Машиноградосе.
Да, поистине Машиноградос – лучший город на свете.
РАФАЭЛИЯ
Один совет: если вы когда-нибудь попадете в Рафаэлию, не вздумайте разгуливать по городу с фотоаппаратом, иначе все будут смотреть на вас с нескрываемым сочувствием, как на математика, решающего алгебраическую задачу на счетах. Предположим, вам понравится панорама города или один из его живописных уголков и вы захотите запечатлеть его на память. Сделайте милость, только не прибегайте для этого к помощи фотоаппарата, а напишите картину или, на худой конец, ограничьтесь рисунком. В Рафаэлии так принято. Если кто-то говорит вам: «Я хочу сделать ваш портрет», то он подразумевает настоящий портрет, написанный масляными красками на холсте, а не карточку, на которой вы сфотографированы по грудь или по пояс. Даже на документы здесь вместо фотографий приклеиваются изящные миниатюры – написанные маслом автопортреты. Красивые вещи, говорят в Рафаэлии, нельзя оценить при помощи какого-то там аппарата: человеческий глаз, а тем более глаз художника, совершеннее любого объектива.
И еще один совет: не дарите детям погремушек, кукол или плюшевых мишек. Малыши и смотреть не станут на такие подарки. Не успев появиться на свет, они уже мечтают о цветных мелках, об альбомах для рисования, о книжках для раскрашивания.
Итак, первый подарок в жизни, который получают малыши, – это цветные мелки: ведь Рафаэлия единственный в мире город, где взрослые разрешают детям рисовать на стенах. Мальчикам и девочкам чуть постарше дарят разноцветные карандаши. Следующий подарок – акварельные краски, а в шесть лет дети получают мольберты, этюдники, палитры, масляные краски и набор кистей.
Родители отдают детей в первый класс не для того, чтобы их учили писать палочки. В первом классе маленькие художники учатся писать настоящие картины. С удовольствием ходят в школу и старшеклассники, не знающие, что такое экзамены, трудные билеты и дополнительные вопросы: перед летними каникулами в класс приходит комиссия, которая знакомится с выставкой картин, написанных в течение учебного года (как правило, картины бывают настолько талантливы, что почти на всех рамах приклеены таблички: «Продано»).
Школьники Рафаэлии знают историю живописи не хуже, чем историю родного города. Попросите любого из них сказать, в каком году Пабло Пикассо переехал из Испании в Париж, и вы услышите безошибочный ответ – в 1904-м. Где родился Рафаэль, один из величайших художников эпохи Возрождения? В городе Урбино. Кто из современных итальянских художников иллюстрировал поэму Данте Алигьери «Божественная комедия»? Ренато Гуттузо.
Но не думайте, что в Рафаэлии все только и знают, что стоят перед мольбертом. Рафаэльцы живые люди и умеют отдыхать. По воскресеньям на улицах выстраиваются очереди за билетами. В этом городе так любят театр и кино, спросите вы? Ничего подобного! В театры и в кино никто не ходит, все отдают предпочтение художественным галереям. Чтобы попасть в музей в праздники, приходится заказывать билеты не позже чем за месяц, точь-в-точь как на персональную выставку какой-нибудь знаменитости.
Все маленькие рафаэльцы – страстные коллекционеры. Но о том, что можно собирать марки или этикетки от спичечных коробок, они даже не слышали. Они собирают небольшие картины, гравюры, рисунки и репродукции. Как все коллекционеры, они меняются: «Я тебе – репродукцию Пикассо, а ты мне – два эстампа Гуттузо», «Меняю книгу о Рафаэле на полную серию открыток Караваджо»…
Царство красок, царство вдохновения, Рафаэлия – самый веселый город на земле. Здесь есть дома всех цветов – красные, голубые, фисташковые в желтую полоску, дома с сиреневыми балконами, бордовыми крышами. Здесь есть мозаичные мостовые. Благодаря витражам в каждой квартире радует глаз удивительная игра света. Обращают на себя внимание яркие плакаты на улицах. Разумеется, это реклама, но не такого-то стирального порошка или оливкового масла: рафаэльцы народ серьезный, и рекламируются здесь исключительно произведения искусства.
Что за великое счастье – жить в этом городе! Все прямо-таки помешались на красках. Вы бы посмотрели, как здесь одеваются! Люди привыкли выражать свои чувства красками, и если человеку грустно, он выходит из дому в строгом сером костюме, а если весело, надевает желтый пиджак в красный горошек. В дни карнавала, когда город превращается в огромную выставку, на всех художниках – костюм Арлекина: какое это удивительное зрелище – маскарад, пир красок, радужная палитра Рафаэлии!
Дочь художника и художницы, Донателла рано осталась сиротой. У нее были добрые светлые глаза, полные любви – любви к прекрасному. Она смотрела на мир с восторженной жадностью, ее взгляд радовали мягкие переливы радуги на голубом после дождя небе, изумрудный газон, человеческая улыбка. Донателла родилась в Рафаэлии – и, значит, родилась с душой, художника и не мыслила жизни без искусства. Она бесконечно гордилась тем, что в одном из лучших городских музеев современной живописи представлены три работы ее отца и две картины кисти ее матери. Часто копируя в музее произведения больших мастеров, Донателла каждый раз хоть на несколько минут забегала в зал, где висели эти дорогие ее сердцу пять холстов.
Как это нередко случается с людьми искусства, слава родителей Донателлы была посмертною славой, и дорога к ней далеко не всегда вознаграждала их за покорную преданность любимому делу. Однако они зарабатывали достаточно, чтобы не отказывать себе и единственной дочке в самом необходимом. Когда же в доме появлялось немного больше денег, чем обычно, семейные поездки на этюды превращались в чудесные путешествия, откуда мама и папа привозили замыслы и эскизы будущих картин, а маленькая Донателла – то перламутровую морскую раковину для натюрморта, то чешуйчатую шишку пинии из тенистой рощи под Равенной, где гулял шесть столетий назад великий Данте, то альбом для рисования с флорентийской лилией на кожаном переплете.
«Неужели я никогда больше не увижу моря, не увижу красивых городов, которые успели показать мне папа и мама?» – порою спрашивала себя Донателла, вспоминая со щемящей грустью шумные сборы в дорогу, атласы и карты, разложенные на кровати в гостинице, фрески и мозаики всемирно известных соборов, внушительные остовы древних арен, сверкающие на солнце сотнями окон небоскребы. Вот если бы она была волшебницей…
Однажды, когда на душе у нее было особенно грустно, Донателла услышала вдруг чей-то едва различимый голос, заставивший ее вздрогнуть:
– Волшебники живут не только в сказках.
Голос произнес эти слова с вежливой настойчивостью непрошеного доброжелателя.
В комнате все еще звучало чуть внятное эхо.
– Кто ты? – спросила Донателла. – Кто здесь только что разговаривал?
Молчание. Девочка обошла весь дом: пусто. Откуда же исходил этот странный голос, чье эхо тем временем смолкло?
Донателла задумалась над словами, которые застали ее врасплох.
«Волшебники живут не только в сказках», – вот все, что сказал таинственный голос, но смысл этих слов был куда как ясен. Донателла сразу догадалась, что они означали.
И она вспомнила Венецию. Кажется, она была там с родителями в конце октября или в самом начале ноября. Теплые солнечные дни сменялись прохладными ветреными вечерами. Туристский сезон был уже позади, на набережной Скьявони не приходилось лавировать в многоязычной толпе, лакированные гондолы качались на приколе. В один из вечеров мама, папа и Донателла остановились на площади Святого Марка, где несколько молодых художников со скромным достоинством стояли возле своих мольбертов с картинами и рисунками, запечатлевшими достопримечательности Венеции…
Донателла выдавила из тюбиков краски на палитру и уверенными мазками наметила на холсте контуры собора святого Марка; площадь перед собором пока что оставалась пустынной, но вот на переднем плане появились фигуры молодых художников – одного, второго, третьего…
Отойдя на несколько шагов, Донателла улыбнулась. На сегодня – хватит, а завтра она продолжит картину, уделив больше внимания отдельным деталям и, главное, дополнив ее приметами того осеннего вечера.
Прошла неделя – и картина была готова. Через Пьяццетту к собору вели мостки, представляющие собой уложенные на козлы дощатые щиты, – ветер в это время года нередко дует с моря, и тогда не только Пьяццетта, но и прилегающая к собору часть площади становится как бы продолжением лагуны.
Устало опустившись на стул, Донателла закрыла глаза и мысленно представила себе только что законченный холст. Он был настолько безупречен, что казалось, в комнате пахнет морем и за окнами неожиданно смолк рев автомобилей и мотоциклов и воцарилась необычная тишина, роднящая любой из ста восемнадцати островов, на которых построена Венеция, с каким-нибудь необитаемым островом.
Поделиться книгой: