Невероятные приключения Марека Пегуса

Эдмунд Низюрский

Невероятные приключения Марека Пегуса

Как я познакомился с мальчиком Мареком Пегусом, которого на каждом шагу подстерегали приключения

На нашей улице живет тринадцатилетний гражданин. Знакомые ребята сказали, что зовут его Марек, а фамилия Пегус, что означает Конопатый. Учится он в шестом классе. Мальчика этого я уже давно заприметил. Может быть, потому, что физиономия его была сверх всякой меры усыпана веснушками, а может быть, потому, что он всегда имел озабоченный вид.

Сначала я решил, что у него какая-нибудь неприятность или серьезная неудача. Ведь даже у самых веселых мальчиков бывают неприятности. То, например, заболит зуб или живот или потеряется авторучка, а то вдруг окажется, что младшая сестра изорвала ему тетрадь, или он сам порвал штаны о гвоздь; может быть, на него накричала мать или отец и, вместо того чтобы купить сыну велосипед, купили ему длиннющее, как сутана, пальто с широченными рукавами-раструбами, да еще велят это пальто носить. Может, мальчик не получил денег на мяч, а получил двойку по арифметике, а может быть, змей, который он смастерил, не захотел вдруг взлететь и мальчишки подняли мастера на смех, а то бывает, что какой-нибудь задавака из старшего класса при всех вдруг рявкнет: «Эй, мелочь, катись отсюда!» А разве не обидно слышать такие слова мужчине, которому, как-никак, уже исполнилось тринадцать лет?

Сколько на свете огорчений, которые могут отравить человека, как стрихнин, и вывести его из равновесия па целый день или, скажем, на полдня!

Вот я и решил, что у Марека какая-то неудача… И его уныние вызвано одной из выше перечисленных житейских невзгод: пропажа, заусеница или тому подобная неприятность, вот он и ходит озабоченный и грустный. Но проходит день, второй, неделя, две недели, а у Марека тот же унылый вид. Сколько раз ни встречаю, все та же кислая мина и невообразимые, невероятные веснушки.

Тут я решил выяснить, в чем дело, и при первой же встрече спросил:

— Почему у тебя всегда такой вид?

Он как будто не понял:

— Какой вид?

— Унылый и озабоченный, мой мальчик.

Он пожал плечами:

— Вид как вид. Я всегда такой.

— Не говори, Марек, глупостей, — сказал я. — Мальчик в твоем возрасте не может быть вечно озабоченным. У тебя нет для этого оснований. У тебя все есть: и родители, и товарищи, и велосипед…

— Есть велосипед и родители, — согласился он.

— Может быть, тебя огорчают веснушки?

— Ну вот еще! К веснушкам я давно привык.

— Ты здоровый, сильный парень, я видел, как ты положил на обе лопатки боксера Бубу Первого, самого сильного мальчишку на нашей улице.

— Правда, видели? — глядя на меня исподлобья, спросил Марек.

— Видел.

— Я еще тогда был слабый: после гриппа, но вообще, конечно, я сильный, — хмыкнул он, но физиономия у него по-прежнему была мрачная.

— Кроме того, мне известно, — продолжал я, — что ты провел ряд удачных опытов, в результате которых тебе удалось устроить взрыв, на два часа отравивший всю атмосферу на нашей улице. Надеюсь, что, к нашему счастью, подобные случаи не повторятся?

— Вы так думаете? — Марек в задумчивости вытер нос, но выражение его лица не изменилось.

— Так в чем же дело, Марек?

— Зачем спрашиваете? Вам все равно этого не понять, будете только удивляться.

— Ну-ну, посмотрим.

— Что я могу сказать? Опыты, велосипед… Бубу положил на обе лопатки. Все это лишь внешняя сторона явлений, так сказать, детали. А у меня на каждом шагу неудачи…

— В этом, дружок, ты сам, наверное, виноват…

— Честное слово, нет!

— Так в чем же дело?

— Вот именно, — пожал плечами Марек. — Просто я невезучий. Меня всегда преследует роковое стечение обстоятельств.

— Роковое стечение обстоятельств? На вид ты мальчик вполне культурный, а веришь в какие-то роковые обстоятельства.

— Вы этого не знаете. Вы даже не можете себе представить, какие у меня бывают жуткие приключения.

— И ты еще огорчаешься? Другие ребята только радовались бы приключениям!

— Вряд ли, — ответил Марек. — Это совсем не то, что вы думаете. У меня приключения страшные.

— Ну какие там у тебя страшные приключения? Насколько я знаю, на тигров в Бирме ты не охотишься и Антарктиду не осваиваешь.

— Вот в этом все и дело. Не осваиваю Антарктиду, не охочусь на тигров и вообще ничего особенного не делаю, а со мной все же постоянно происходит что-то невероятное. Страшные приключения подстерегают меня на каждом шагу.

— Ну, знаешь ли, очень трудно представить, чтобы в школе или дома тебя подстерегали страшные приключения.

Марек соболезнующе усмехнулся:

— Вам, конечно, трудно это представить. Но я же предупреждал, что такие приключения больше ни с кем не бывают, только со мной.

— Ну, например?

— Сейчас мне некогда объяснять… Спешу и школу, а потом… Вы все равно не поверите.

Я обиделся.

— Ну хорошо, когда-нибудь в другой раз. Только вы должны дать честное слово, что не будете ни смеяться, ни удивляться. И нотаций читать мне не станете. Даете честное слово?

— Честное слово!

— Ну, тогда до свиданья.

«Странный мальчик, — подумал я, — но, по-моему, совсем не глупый».

Приключение первое, или Страшные и невероятные события, из-за которых Марек Пегус не приготовил уроков

Неделю спустя я неожиданно встретил Марека в Белянском парке, где ежедневно в двенадцать часов дня прогуливаюсь для успокоения нервов. Закутавшись в одеяло, Марек сидел на скамейке под фанерным слоном и ел яблоко.

— Здравствуй, Марек, — сказал я. — Ты по-прежнему ходишь с кислой физиономией?

— Как видите.

— Опять приключилось что-нибудь страшное?

— Конечно.

— Что же именно?

— Уроки готовил.

Я с недоверием посмотрел на него. Что это он, смеется надо мной?

— Уроки готовил? — повторил я. — Что же тут страшного?

— Хорошо, я вам расскажу, только помните уговор?

— Помню.

— Ну, тогда слушайте. Пока меня не нашел отец, у нас есть еще немного времени.

— ОТЕЦ?

— Ну да, отец. Вчера в восемь вечера я убежал из дому. Чесек Пайкерт дал мне одеяло, и я разбил лагерь на сцене летнего театра.

— Убежал из дому?

— Не беспокойтесь. Меня еще не скоро найдут.

— И тебя это ничуть не волнует?

— Нога у меня болит. И потом мне уже надоело убегать. Сначала я собирался уплыть на лодке по Висле, но утром встретил в парке Чесека Пайкерта с товарищем. Они учатся во второй смене и пришли потренироваться в прыжках с шестом. Ну, мы поупражнялись в прыжках, а потом поспорили. Он сказал, что мне слабо спрыгнуть с крыши театра. Я спрыгнул и подвернул ногу. Из-за этого пришлось склониться к переговорам: Чесек Пайкерт побежал разведать обстановку в школе и дома. Все оказалось в полном порядке. Дома обо мне страшно беспокоились. Мальчику, который сообщит, что со мной случилось, отец даже назначил вознаграждение. И написал такое объявление:

Ну, Чесек еще спросил, встретят ли меня с распростертыми объятиями, если я вернусь домой, и не начнут ли перевоспитывать. Отец обещал, что встретит с распростертыми объятиями и перевоспитывать не будет. Чесек прибежал рассказать мне об этом и спросил, вести ли дальнейшие переговоры. Я сказал, что да. Вот Чесек и побежал сказать, что я в Белянском парке под фанерным слоном, и посоветовал им захватить с собой тележку, велосипед или носилки, потому что я подвернул ногу. А кроме того, он должен получить сто злотых.

— Марек! — возмущенно воскликнул я. — Неужели вы хотите выманить у отца сто злотых?

Марек обиженно посмотрел на меня:

— Ну, знаете! Награда нам принадлежит законно. И потом, мы вовсе не собираемся сами ею воспользоваться. Чесек хочет передать деньги родительскому комитету с тем, чтобы на них купили двадцать обедов для самых дохлых девчонок из нашего класса и накормили их дополнительно, сверхпрограммно и принудительно.

— Почему же только для девчонок? — удивился я.

— Видите ли, обеды эти не очень вкусные, а наши девчонки такие противные, что вполне заслужили, чтобы их накормили дополнительно.

— Стало быть, вы хотите досадить девчонкам? Коварный же вы народ!

— Но ведь девчонки ничего на этом не теряют. Разве плохо, что мы хотим их накормить? Это даже можно считать добрым поступком.

— Но вы-то исходите не из добрых намерений!

— Должны же мы как-то бороться с девчонками, — вздохнул Марек. — А потом, вы обещали не читать мне нравоучений.

— Хвалить за такие поступки я тоже не могу.

— Зачем хвалить, можно и ругать, только, пожалуйста, про себя. А то, как же я вам дальше буду рассказывать?

— Ну хорошо, может быть, ты мне наконец объяснишь, почему убежал из дому?

— У нас дома были такие страшные происшествия… Я не мог там оставаться.

— Страшные?

— Но ведь я вам говорил.

— Говорить-то говорил, но, признаться, я не совсем понимаю… при чем тут приготовление уроков?

— Вы только послушайте… Но, может, я расскажу вам сначала, как у нас дома обстоят дела. А дома у нас вот что делается. В комнате, где сплю я, спят еще пан Фанфара — он выступает в ресторане — и мой двоюродный брат Алек, спортсмен, и комната наша выглядит очень чудно. В одном углу висит мешок для тренировки в бокс и перчатки Алека. Вся стена над его кроватью заклеена фотографиями соревнований, а в другом — саксофон и виолончель и на стуле развешан ковбойский костюм, в котором пан Фанфара выступает в ресторане.

— Обстановка, конечно, не совсем обычная, но разве ты не можешь готовить уроки в другой комнате?

— Нет. Правда, у нас есть другая комната, но там еще хуже: там готовят уроки Ядзя и Криська, а я с девчонками не могу. Пищат, ссорятся, у меня от них сразу начинает голова болеть. Отец сказал, чтобы я занимался у себя в комнате, там все же спокойнее. Днем, после двенадцати, Алек тренируется в клубе, а пан Фанфара надевает наушники и ложится спать, и отец говорит, что я могу спокойно готовить уроки. Но это все же не так просто, честное слово! Особенно для человека, которого преследует злой рок.

— Что ты болтаешь?

— Ну, не рок, так всякая ерунда. Другие ребята тоже готовят уроки где придется. У некоторых вообще нет своей комнаты, но уроки готовят… а со мной сразу должно что-нибудь случиться, хоть плачь! Взять хотя бы Корнишона, тому вообще некуда податься. Так он к товарищам ходит уроки готовить, а то сядет в автобус и ездит взад-вперед — у него месячный билет — и в автобусе зубрит.

— Как же это, Марек… а школьный красный уголок? Разве там нельзя заниматься?

— Раньше можно было, а теперь нельзя. В красном уголке после занятий пожарники учат ребят играть на трубах. Они взяли над ними шефство и, чтобы ребята от скуки не начали хулиганить, учат их играть на тромбонах.

— Это очень мило с их стороны.

— Все так говорят, но уроки в красном уголке все же готовить нельзя. Ребята, ничего, справляются, даже Гнипковский. У них в квартире четверо малышей… Ух и вредные! Целый день только и делают, что дерутся, да еще жилец-цыган. Благо бы сидел и ничего не делал, так нет же, мастерит сковородки, и с утра до вечера стоит стук и звон. Но Гнипковский все же как-то готовит уроки, а у меня дома как будто бы спокойно, нет ни малышей, ни цыгана, но стоит мне сесть за уроки, как сразу и начинается всякая ерунда. А вот вчера со мной такое приключилось, что я не выдержал. Сейчас расскажу все по порядку.

* * *

Вчера пан Фанфара кончил свои упражнения немного позже, чем обычно. Был уже шестой час, когда он отставил саксофон, разделся, надел наушники и лег в постель. Я сел за стол и принялся за уроки. Тут пришел отец. Он, видно, собирался куда-то и на ходу застегивал пальто. Вошел и сразу задал свой любимый вопрос: