Дни нашей жизни

— Для вас, конечно, это не ново, — продолжал Не­миров, — но мне кажется, вы об этом часто забываете, решая повседневные дела. А от этого ваши решения по­лучаются мелкие, деляческие, без учета перспективы развития.

Он окинул взглядом заинтересованные, насторожен­ные лица.

— Хотите пример? Пожалуйста. За последнее время начальники цехов ставят и решают свои вопросы в от­рыве от задачи подготовки новых рабочих. Почему так происходит? Смотрят себе под ноги, не думая о возра­стающих завтрашних заданиях, не примериваясь к ним загодя, как полагается рачительному начальнику.

Он отодвинул в сторону приготовленные к заседанию заметки, так как чувствовал себя в собранном и ясном состоянии духа, когда ничего не упустишь и ни о чем не забудешь.

— Так вот, друзья, запомните это. И начнем с гра­фика первой турбины. Что сделано за истекшие сутки? Прошу говорить коротко. Товарищ Полозов, начинайте.

2

Заставляя себя быть спокойной, Аня Карцева втащи­ла тяжелый чемодан вверх по знакомой лестнице. На все той же старой облупившейся двери висел новый голу­бой почтовый ящик, и над ним табличка: «Любимо­вым — 2 звонка».

Аня вынула ключи, бережно и суеверно хранимые все эти годы, с трепетом просунула длинный ключ в замочную скважину.

Передняя показалась ей меньше и темнее, чем преж­де — так бывает, когда возвращаешься к местам своего детства. Оглядевшись, она сообразила, что переднюю загромоздил огромный платяной шкаф, которого раньше не было. Значит, появились новые жильцы?.. В темном коридоре она наткнулась на что-то. Чиркнула спичкой, увидела два сундука, поставленные один на другой, а на них — детский трехколесный велосипед. Отшатну­лась, будто ее ударило в грудь... Зачем, зачем возвращаться вот к этому?.. Спичкой она обожгла себе паль­цы. В жидком гаснущем свете успела заметить левую обломанную педаль...

— Ну ладно, — вслух сказала она, выпрямляясь, и вторым, плоским ключом нащупала скважину замка.

Замок долго не открывался. Стало жарко, толчками билось сердце. Скинув пальто, она тщетно крутила ключ и старалась отогнать навязчивое видение: она входит в комнату, Павлик-маленький сидит на полу с клещами в руке, рядом валяются куски обломанной педали, а он испуганно смотрит на мать и бормочет: «Я только по­пробовал»... Мучительно вспоминать, что она тогда рассердилась.

Замок вдруг щелкнул и легко открылся. Аня увидела тусклые, давно не мытые оконные стекла, два фанерных квадрата на правом. Все стояло так, как она оставила в минуту своего поспешного бегства: застеленная кро­вать, на которую она так и не легла в ту ночь, стул, на котором просидела до утра. Тот самый конверт на столе. Черепки разбитой чашки на полу, — хотела на­питься и уронила. Только конверт пожелтел, вода вы­сохла и все покрыто плотным слоем пыли.

— Ну, во-первых, надо прибраться, — сказала Аня и, зажмурясь, повесила пальто на тот гвоздь у двери, где вешал свое пальто Павлик-большой. И опять стало больно оттого, что она тогда сердилась: «Зачем тащить пальто в комнату, когда есть вешалка в передней?» Ес­ли бы он сейчас вошел в комнату со своим рассеянным видом и, как всегда не сразу заметив ее, с облегчением воскликнул: «Ты уже дома!»... Ему вечно чудилось, что с нею что-нибудь случится вне дома. «Ты такая ша­лая», — говорил он и гладил ее волосы...

Две фотографии стояли рядом на столе, одна присло­нена к другой: Павлик-большой и Павлик-маленький. Она решительно стерла с фотографий пыль и поставила их на прежние места, отбросив малодушное желание спрятать их в стол вместе со страшным конвертом. Энергично закатала рукава, чтобы взяться за дело. Не расслабляться! Все уже пережито. Пережито. Не рас­слабляться!..

В кухне тоже все изменилось до неузнаваемости — нет уже на окне маминых кисейных занавесок, нет об­щего большого стола, за которым, бывало, дружно чаевничали всей квартирой. У одного из столиков, загро­можденных посудой, пожилая женщина в синей рабочей спецовке чистила картошку. Увидав Аню, женщина удивленно привстала.

— Здравствуйте, — сказала Аня. — Не найдется ли у вас какого-нибудь ведра?..

Поняв, что так не знакомятся, она торопливо пред­ставилась.

— Господи! — воскликнула женщина. — Я уж не верила, что вы когда-нибудь приедете. Стоит себе ком­ната как нежилая. Сколько на нее зарились! Видно, уж очень у вас бронь серьезная была?

Аня узнала — женщину зовут Евдокией Павловной Степановой. Живет она рядом с Аней, в угловой комна­те. В сорок третьем переехала из разбомбленного дома. С тремя ребятами... Ане было трудно представить себе, как эта женщина хозяйничает в комнате, где когда-то жили мама и отец, откуда Аня с двумя заводскими друзьями отца вынесла его слишком легкое, отощавшее тело, чтобы на саночках отвезти на кладбище.

Взяв ведро и тряпку, она поспешно вернулась к себе. Решительно разорвав старую наволочку, начала проти­рать стекла. Студеный воздух обжигал Анины руки, горячил щеки. Она быстро управилась со стеклами, за­крыла окна и остановилась, отбрасывая со лба растре­павшиеся волосы. Комната посветлела, повеселела. Вы­метены черепки разбитой чашки. Но конверт все еще лежит на столе...

Стиснув зубы, Аня взяла конверт и засунула его в ящик стола, в самый дальний угол. Она так ясно помни­ла, как он лежал на полу под дверью, как она радост­но наклонилась, чтобы поднять его, и вдруг увидела чужой почерк рядом со знакомым номером воинской части... и не сразу сумела вскрыть конверт, и не сразу прочитала те несколько строк... «смертью храбрых»... «память о нашем товарище Павле Карцеве»...

Зачем, ну зачем она вернулась? Бередить уже подзатянувшиеся раны? Откуда взялась вздорная мысль, что нужно бросить как-то наладившуюся жизнь и мчать­ся сюда, в Ленинград, в свой родной дом, на родной завод, как будто именно тут она найдет тепло и сча­стье... За десять тысяч километров от дома, в необжи­тых местах, где все строилось и отлаживалось заново, у нее не возникало никаких сомнений. Как она рвалась в путь-дорогу! Ехала верхом, потом на грузовике, в авто­бусе, на пароходе, потом больше десяти суток поездом. «Домой, домой!» А что нашла? Пепелище...

Ну что ж. Значит, так и жить. Стиснуть зубы и жить.

Два часа она мыла, чистила, скребла, перетряхивала, перетирала. Вконец умаявшись, огляделась: комната сверкала чистотой и казалась новой, впервые увиденной оттого, что вся мебель переехала на новые места.

Она долго тщательно мылась в холодной ванной. Пе­реодевшись во все чистое, с улыбкой достала из шкафа довоенное любимое платье, встряхнула, недоверчиво осмотрела, надела. Платье было свободнее, чем раньше. Затянула шелковый кушак, остановилась перед зерка­лом. Как давно она не разглядывала себя вот так, во весь рост! Оттого, что все эти годы много ходила и ра­ботала на свежем воздухе, ноги стали мускулистыми, все тело — крепким, гибким, выносливым. А лицо обвет­рилось и потемнело... Она подошла к зеркалу вплот­ную, разглядывая себя пристрастно и недоверчиво. По­худевшее лицо с энергично сошедшимися темными бро­вями и карими блестящими глазами сейчас показалось сухим и почти старым. Морщинки возле глаз и губ, желтоватые от прошлогоднего загара щеки, упрямые морщины на слишком высоком лбу под гладкими и, кажется, тоже потемневшими волосами. Как все жен­щины с живыми, подвижными лицами, Аня дурнела, изучая себя в зеркале, потому что зеркало отражало несвойственную ее лицу неподвижность. Стало грустно и страшно. Тридцать два года... Неужели молодость уже позади? Вот и кончилась моя женская незадавшаяся жизнь...

Со вздохом отойдя от зеркала, Аня сообразила, что очень голодна, и достала из чемодана остатки дорожных запасов. Немного печенья и конфет — вот и все, что осталось от солидного пакета, который Ельцов насильно вручил ей на прощанье. Ельцов... Ане вдруг до слез захотелось вернуться к нему, к его заботливой нежно­сти, почувствовать себя не такой одинокой.

— Соседушка, чаю не хотите ли?

Евдокия Павловна без стука вошла, с любопытством оглядела прибранную комнату, потянула за руку:

— Пойдем, пойдем, устали небось?

Стараясь ни о чем не вспоминать, Аня вошла в зна­комую комнату — и не узнала ее. Ни уюта, ни прежней обстановки, ни памятных с детства обоев... Да оно и лучше! Но как здесь, видимо, трудно живут!

— Трое у меня, — тихо сказала Евдокия Павловна, поняв немой вопрос гостьи. — Двое в школе, в первом и третьем классе. Старшенького пристроила было в ремес­ленное, так ведь не стал учиться — хоть бей, хоть плачь, помаялись с ним да и выгнали. Год болтался без дела, теперь в завод выпросила его у директора, недавно зачис­лили... Муж тут же, в заводе, работал. Тут и убило в сорок третьем. Снаряд в цех влетел. Даже проститься не пришлось... Рук-ног не нашли, хоронить нечего бы­ло... А ребятишки — мал мала меньше. Вот и тяну тро­их одна. Теперь, если старший зарабатывать начнет, полегче станет.

— Работаете?

— Заместо мужа пошла. В фасоннолитейный.

— В фасоннолитейный?

— А что? В войну все женщины работали, да и теперь немало. А я уж привыкла. Да и то сказать, не тот те­перь труд, что в войну был. Механизации много. А уж цех хороший, дружный. Бывали?

— Нет, не пришлось. Но я думаю, когда привык­нешь, всякий цех полюбится.

— Не знаю, — с сомнением сказала Евдокия Пав­ловна. — У нас ведь что хорошо? Люди.

Аня с наслаждением пила чай и все пододвигала Евдокии Павловне печенье и конфеты, но Евдокия Пав­ловна взяла только одно печеньице, размочила в чае, от конфет отказалась, и для сынишек не взяла.

— С получки я им покупаю, — с достоинством сказа­ла она. — А баловать их пока не приходится.

Аня расспросила, кто живет в квартире. Фамилия одинокого старика Ивана Ивановича Гусакова показа­лась ей знакомой, но отзыв Евдокии Павловны: «Ох, выпить любит!» — не внушал надежд на приятное со­седство. Впрочем, Евдокия Павловна говорила о нем с симпатией. Зато о Любимовых она и говорить не стала, только процедила: «Люди как люди, они сами по себе, и я сама по себе».

Прибежали домой младшие сынишки — оба грязные, мокрые;  Евдокия Павловна заругалась, захлопотала, чтобы переодеть их и отмыть. Ане стало стыдно, что давеча приуныла. Очутившись снова в своей одинокой комнате, она подбодрила себя мыслью, что завтра же с утра побежит в райком, а там и на завод, все войдет в колею.

Быстро разделась, с наслаждением вытянулась в чистой постели, почувствовала, что устала и очень хочет спать. Потушила свет.

На темном потолке покачивались отсветы уличных фонарей. Звуки жизни доносились из квартиры. Про­шаркал шлепанцами по коридору Гусаков. Аня уже ви­дела его — высокий худой старик в фуфайке, оглядел Аню из-под насупленных бровей, буркнул невнятное приветствие и пошел дальше…  Мелодично смеялась, болтая по телефону, Любимова Алла Глебовна, полная дама со следами былой красоты на холеном лице... Стукнула дверь, кто-то вошел, притопывая валенками, Евдокия Павловна ворчит: «Опять до ночи бродишь, гляди-ко, валенки наскрозь мокрые...» Значит, пришел старший сын.

Потом все стихло. Аня засыпала, когда что-то про­тяжно скрипнуло — то ли рассохшаяся мебель, то ли дверь. Она знала, что дверь заперта и некому прийти. И все же, казалось, слышала: на цыпочках, как всегда, когда возвращался поздно, вошел Павлик-большой и сразу же, как обычно, натолкнулся на стул, охнул, ти­хонько подошел, шепотом спросил: «Ты спишь?» — и ласково коснулся губами ее виска...

А у той стены — белая кроватка с сеткой, Павлик-маленький закинул на подушку обе ручонки с крепко стиснутыми кулачками, будто приготовился к драке. Слышно его сонное посапывание... И сразу за этим видением — другое. То, что не забудется никогда: мороз­ный холод темной комнаты, свистящее дыхание малень­кого истаявшего человека, тонкие, исхудалые пальчики, которые она греет, греет в своих коченеющих ладонях, еще не понимая, что это — конец, пока вдруг ее не по­трясет полная ледяная тишина: свистящего дыхания больше не слышно, а пальчики недвижны в ее ладонях и все холодеют, холодеют, холодеют...

И сразу, только отогнала страшное видение, наплы­вает другое: конверт на полу... радостное движение, каким подняла его, чужой почерк... «смертью храбрых»... И долгая ночь, когда она сидела, окаменев, да­же слез не было. Под утро почувствовала, что окочене­ла, натянула ватник, закуталась в платок. Попробовала закурить — стало дурно. Налила воды — выронила чаш­ку. И тогда рванулась из дому, прибежала в райком, разбудила Пегова... «А теперь муж... Ребенок, а те­перь муж, — повторяла она, — мне нужно на фронт, я иначе не могу, я прошу вас...» Пегов тер седеющие виски и бормотал: «Да куда ж тебя, дочка? Разве что в саперную часть, так ведь не женское дело...» А под конец — «ну что ж, раз душа требует, иди...».

Измученная плохой ночью, неотдохнувшая, неуве­ренная, Аня пришла в приемную секретаря райкома. Приемная та же, но Пегова уже нет. Вместо него — Раскатов.

— А на «Красном турбостроителе» кто?

Технический  секретарь  равнодушно  дал  справку:

— На «Красном турбостроителе»? Директор — Неми­ров, парторг — Диденко.

Все новые. Да и как могло быть иначе после столь­ких лет? А она возвращается к исходной точке.

О какой, собственно, основной профессии она говори­ла там, на дальневосточном строительстве? Что она мо­жет предъявить здесь людям, которые ее не помнят, не знают, людям, которые ушли далеко вперед? Диплом турбостроителя, не подкрепленный последующей прак­тической работой? «Мой отец и мой муж выросли и ра­ботали на заводе», — этим можно поделиться с друзья­ми, а не хвастать перед незнакомыми. «Я хочу...» Но это уж совсем не довод!

Она мысленно внушала себе устами какого-то стро­гого и объективного человека: «Какой же вы турбинщик, товарищ Карцева? Всю войну были военным инженером, потом строителем. Мы вас пошлем на стройку домов или, скажем, в ремстройконтору».

— Товарищ! Товарищ! Ваша очередь. Что же вы? Она вскочила и растерянно, не успев подготовиться к предстоящему разговору, вошла в кабинет секретаря райкома.

Раскатов вежливо поднялся ей навстречу. Молодой. Чисто выбритое, свежее лицо. Очень яркие глаза, выра­жающие ум острый и, пожалуй, насмешливый. Вот это и есть тот строгий и объективный человек, который сей­час скажет ей беспощадно-правильные слова.

— Садитесь. Что у вас?

— Я приехала с Дальнего Востока,— с усилием на­чала Аня и, решив, что объяснения ничему не помогут, сразу выпалила: — Хочу на «Красный турбостроитель», в свой цех. Турбинный.

— Правильно хотите. — Раскатов протянул руку за ее партийным билетом, бегло просмотрел его. — Специ­альность есть?

— Есть, но у меня положение сложное, — краснея, быстро заговорила Аня. — Я кончила институт незадолго до войны, по существу только начала специализировать­ся по турбинам, попала на завод перед самой войной. Осень и зиму была на ремонте танков, в противовоздуш­ной охране завода. Потом в армии. Потом...

Теперь Раскатов просматривал ее документы. Вот он покачал головой:

— Однако после демобилизации вы не очень торопи­лись домой.

— Так пришлось, — сказала Аня.

Ей живо вспомнились дни перед демобилизацией, горячка нетерпения, торопливые сборы в долгий путь... И разговор в обкоме, где ей сказали с дружеской пря­мотой: «Все понимаем, товарищ Карцева, и все-таки просим — помогите. Останьтесь хоть на полгода. Вы же видите сами: нужно». Она видела: нужно. Сама себя обманывала: шесть месяцев пролетят быстро. В глубине души она уже тогда понимала, что месяцы обернутся годами, что в разгар стройки ей невозможно будет уйти, не довершив дела...

— Я не могла поступить иначе.

Раскатов поглядел на нее очень внимательно и вдруг спросил:

— Площадь у вас есть?

Она не сразу поняла вопрос.

— Ах, жилплощадь... Да, комната была заброниро­вана. В заводском доме.

— Семья?

— Нет. Я одна.

— Совсем одна?

Он был слишком молод, чтобы понять, как это боль­но — быть совсем одной. Сжав губы, она не ответила.

— Так... — пробормотал он, вглядываясь в ее посу­ровевшее лицо. — Значит, вся сложность в том, что под­забыли турбины...

Он взял телефонную трубку, заговорил негромко, голосом человека, уверенного в том, что его слушают внимательно:

— Григорий Петрович? Раскатов говорит. Как у вас сегодня с турбиной? Ну-ну! На следующем бюро послу­шаем вас. Подробно, по узлам. А теперь вот что. К вам зайдет инженер... Карцева, Анна Михайловна. Ваш быв­ший работник. Турбинщик, но боится, что все перезабы­ла... Само собою, я так и сказал. Нагрузите ее как следует, ладно?.. Значит, понял?..

— Идите к директору завода, товарищ Карцева. И принимайтесь за работу. Что не помните — не стес­няйтесь спрашивать. И помогите нам раскачать цех. Осваиваем новый тип турбины высокого давления. И ос­ваиваем нелегко. Вы, наверно, знаете: цех был разрушен почти полностью. Только восстановили, подсобрали кадры да возобновили довоенное производство, и сразу — на высшую техническую ступень...

Видно было, что трудная техническая задача увлека­ет его и возбуждает в нем гордость. Не спрашивая, Аня уже знала, что он инженер, выдвинутый партией на партийную работу, что на заводах он чувствует себя «дома». И она спросила его, как инженера, об особен­ностях новой трубины. Он живо перечислил основные данные — давление, температуру, мощность, — попутно приглядываясь к Ане.

— Но таких машин еще никогда не выпускали! — восхищенно и растерянно проговорила она. — Парамет­ры небывалые!..

Он удовлетворенно улыбнулся:

— Так ведь и во всей промышленности после войны. Техника шагнула далеко вперед, а темпы стали намного выше довоенных. Следили?

По острому вниманию Раскатова она поняла, что он еще раз проверяет ее.

— Настолько, насколько удавалось.

— Основную задачу ленинградской промышленно­сти знаете?

— Технический    прогресс? — быстро    отозвалась  Аня. — Конечно, читала. Мне это показалось естественным при наших кадрах и уровне технической культуры.

Раскатов поморщился.

— Только не думайте, что все это лежит готовень­ким, — предупредил он. — И насчет кадров... старых-то осталось дай бог одна четвертая часть. И они должны в кратчайший срок передать свой опыт и культуру но­вичкам. Учеба идет на ходу, потому что мы должны не только освоить выпуск технически передовых изделий, но выпускать их много и быстро, очень много и очень быстро, — народное-то хозяйство ждет, требует. Взять хотя бы турбины. Вы и на Дальнем Востоке насмо­трелись, наверно, на строительство новых электро­станций?

— Понимаю, — весело сказала Аня и встала. — Две большущие задачи сразу. Знаете, мне очень хочется ско­рее на завод.

Он тоже поднялся и дружески потряс ее руку:

— Новую турбину должны были закончить и испы­тать в этом месяце, но… В общем, вы попадете в самую горячку. На вас сразу навалятся. А вы не отбивайтесь, залезайте по уши.

Аня вышла из здания райкома и засмеялась. «Трусиха, — сама себе сказала она. — Навыдумыва­ла!..»

Завод открылся издалека — громадина, возвышаю­щаяся над всем районом кирпично-бурыми корпусами и закопченными трубами, Аня даже остановилась, таким он оказался милым сердцу.

Она вспоминала завод всегда в подробностях: уча­сток сборки, где начала трудовую жизнь; полюбившихся ей людей, с которыми вместе работала и охраняла за­вод в часы воздушных налетов и обстрелов; цеховую столовую с голубыми стенами — там происходили все собрания и там однажды, в первые дни войны, она сле­дила за тем, как самый родной человек в быстро дви­жущейся очереди подходил к столику с растущим спи­ском народного ополчения, подошел, нагнулся и твердо написал: П. Карцев... Вспоминались ей черные фронто­вые осадные ночи, когда рабочие ремонтировали подби­тые в боях, опаленные танки; ночные дежурства на кры­ше, когда чужие самолеты завывали в небе над самым заводом и то тут, то там вздымались огненные столбы взрывов и вспыхивали пожары, и видно было, как на зловещем свету суетятся люди, усмиряя пламя... Целые цехи тогда надолго замирали, превращались в обуглен­ные коробки, обрушивались грудами камней и скрючен­ных металлических ферм. Эшелон за эшелоном уходили на восток, за Урал, увозя людей и станки. Казалось по­рою — конец заводу, конец. И только упрямая душа со­ветского человека вопреки всему упорствовала в своей вере, в своем знании — нет, не конец! Не быть концу, не допустим!..

И вот он перед нею — громадный, невредимый, как будто и не вынесший трехлетней битвы.

Она узнавала каждый цех, каждый переулок между корпусами, каждый кран, выделяющийся на дымном небе. Только пристально вглядевшись, можно было обна­ружить следы пережитого, но то были не развалины, не обгорелые остовы, а следы возродившего их великого труда: новые здания на месте разрушенных, розоватые пятна недавней кирпичной кладки на старых, побурев­ших стенах, светло-серые бетонные колонны рядом с более темными, покрытыми многолетней копотью.

Аня заторопилась, спотыкаясь на выбоинах тротуара и все-таки не отрывая глаз от завода.

«Я же своя, своя!» — хотелось ей крикнуть в бюро пропусков, где ей равнодушно, как чужой, выписали разовый пропуск.

Она вышла из проходной и задержалась на скреще­нии многих протоптанных на снегу дорожек, пересекав­ших хорошо знакомый двор. Свернуть налево — и при­дешь к своему цеху. Завернуть за угол — в партком, дойти до второго подъезда — завком и редакция много­тиражки. Пойти прямо, мимо садика, где летом бьет фонтан, — заводоуправление. Все манило, всюду хоте­лось заглянуть, разыскивая знакомые лица или хотя бы знакомые комнаты, привычную обстановку деловой суе­ты, споров, телефонных звонков... Тут ей и жить.

И она пошла к директору.