Из воспоминаний
Июнь кукушками речист. Под небом ясным и просторным Лесы прозрачен легкий свист Над рябью радужной озерной; Там легкий говорок несет К нам ветер с берегов веселых. Полощут девушки белье, Повыше подоткнув подолы. Я вспомню неба вышину, Рыб серебристое смятенье, Всю эту светлую страну Земного сочного цветенья, В тоске по ласковым холмам, Где так же радостно и звонко Уводит песнь по берегам Задорный голос пастушонка. Безголосая
Уж не радует осени щедрое золото Над покоем канала, над мертвой листвой. Точно вилами сердце нещадно исколото Человечьей жестокостью, нищей и злой. И душа, обессилев, недаром без голоса, От страданья сомкнулся заплаканный рот, Над водой разметала в бессилии волосы, Наклоняется вниз и не дышит и ждет. О Психея, проснись! Как нежданно, негаданно Наша жизнь в роковом перепуталась сне! Курит осень туманом и болью, и ладаном, Растекается пятнами вечер в окне. Неужели никто не спасет, не помилует, К безголосой тебе не опустит лица?.. Неужели не вырвется птица бескрылая, Неужели останется боль без конца?.. Но уже опускаются медленно руки, И в глубины засохшие, в сон водяной Ты роняешь, как четки, от дрожи и муки Непропетые песни — одну за другой… ПАМЯТЬ О ПРАГЕ
Туманный город серебристых башен, Ласкающий, старинный, кружевной, Как детство, в жадной памяти украшен Почти немыслимой весной. Его торжественны седые своды И куполов зеленая парча. Спеша, толкаясь, убежали годы, Как школьники, в проулках топоча. И в час бессонницы, взволнованный и гулкий, Безмолвно вороша старинные листы, Опять я огибаю переулки, Пересекаю сонные мосты. Чтобы, минуя площади и парки, Тоску тугую утопив в слезах, В тенистой нише, где-нибудь под аркой, Увидеть юности лукавые глаза. Мои стихи
Мне жаль вас, бедные мои стихи, Бессильные, запуганные птицы! Хранят вас эти скудные страницы, Как тайные и робкие грехи. Забившись в угол, не смыкая глаз, Вы ждете, изнывая от бессилья, Не вырастут ли сломанные крылья И не коснется ль луч знакомый вас. Прислушиваетесь сквозь явь и сны, Сквозь будничных дождей тугое сито! И нет, не верите, что вы — забыты. И жадно знаете, что вы — нужны. Срывая все оковы, напролом, С тетради бедной в сказочные страны — Сквозь ночь и версты, чащи и туманы — Воскресшим бьетесь вы трепещущим крылом. «Каждый день, как душистый подарок под нашим окном…»
Каждый день, как душистый подарок под нашим окном: Дальний бор над водой. Затерявшийся в зелени дом. Тихий шорох весла. Уходящая мимо дорога. И за гранями верст, обессилев, стихает тревога. Кире
Ту рябину срубили и рядом шоссе пролегло. К старой ели малинником все зарастают тропинки. Что еще рассказать тебе? (Много воды утекло…) Что над берегом новые чуть розовеют рябинки?.. Что вся та же, старинная — помнишь? — луна над леском Щурит хитро глаза, восседая на бархатном склоне? Что уткнулся — по крышу — в кудрявые яблони дом, И что в зелень зарылись озер голубые ладони? — Мне космических далей не видеть, но эта земля, Как огромный подарок, — богата, проста и прекрасна! Видишь? — Это твое. И все это дала тебе я. Это значит, что жизнь я свою прожила не напрасно. «Если она умерла, раз ее больше не будет…»
Памяти В.
«Если она умерла, раз ее больше не будет, Может быть, кто-то родился, чтоб жить вместо нее. Может быть, это ребенок. Может быть, это птица. Может быть, это дерево или только цветок!..» Так сказал маленький мальчик, очень ее любивший. Сменился ветер
Зарозовели яблоки в саду. Зажглась рябина ранними огнями. Я ни гостей и ни вестей не жду, И в водах тихо гаснут дни за днями, На склоне — жизнь проста и хороша; Все проще и милее год от году. Разбухшими ветвями вороша, Всю ночь в окошко билась непогода. Но, воскрешая нежный птичий свист, Вода зазолотилась на рассвете. Еще край неба смугловато-мглист, Но облака уйдут — сменился ветер. Готовит снасть довольный рыболов: Сменился ветер, нынче будет клев. «Сквозь кусты пробравшись еле-еле…»
Сквозь кусты пробравшись еле-еле, В пояс поклонюсь дремучей ели, Под дремотное гуденье мух. Плачет та же горлинка в вершинах. Полдень плавает на водах синих. Манит в лес грибной знакомый дух. Вот грибы присели у дорожки, В мох закутав толстенькие ножки, И не дрогнет жадная рука. На опушке, на сыром откосе, Голоса и смех на сенокосе, Так легко летят издалека. Вот желтеет первая рябина. Зной томит и тянет паутиной Теплую и ласковую лень. И летят часы как птицы мимо. Вот еще один неповторимый, Тихим счастьем осиянный день. На болоте
На весенней проталинке За вечерней молитвою — маленький Попик болотный виднеется… А.Блок
Пахнет можжевельником и мятой. Веет сырью. Комары звенят. Может быть, под кочкою мохнатой Логово болотных чертенят? Бугорки, крапленные черникой, Поросли, как шубкой, старым мхом. Ты в нору под елкой загляни-ка, Кто там дышит — заяц или гном? Сказочные, ласковые бредни. Зной и чад в болотном полусне, Из-под пня сосны, почти столетней, Серый попик поклонился мне. День без стихов
Под утро душит сна покров, — Заботы виснут по карнизам, И день родится без стихов, Без песен, суетой пронизан. Дробится в окнах, чахнет свет, — На бедные ложится руки. И слов больших и ясных нет, И нет ни встречи, ни разлуки. Как далеко звенящий мир! Мечты и рифмы — в сорной груде… Застывший снеди скользкий жир На опостылевшей посуде… И только свод небес высок, И в тишь сочится слабо, тонко Чуть слышный музы голосок, Как плач побитого ребенка. Еще о молодости
Как незаметно молодость прошла! Ее уходу я еще не верю, Еще обманом манят зеркала, Еще шаги ее звенят у двери, Ее слова и легкий, легкий смех… Вот и сейчас: все так же утро сине. Как сердце — самое смятенное из всех — Она вдруг, вероломная, покинет? И что же в сердце мне носить пустом?.. Я так бедна. Мои пустеют руки. Так после похорон пронизан дом Тяжелой пустотой разлуки. По грибы
Чуть после зорьки ранью сыроватой, По росным травам, в розовую мглу, Уйдя тайком, походкой вороватой, Измерим — первые — лесную глубь. Мы вместе обойдем опушки бора, А по лесочкам разбредемся врозь, Во мшистых ямках, вдоль по косогору, Так много рыжиков румяных завелось. А там, где елки встали полукругом, (Усталость сразу как рукой сняло), Боровики — приземисты и смуглы — Зарылись в мох, уютно и тепло. Подрежет ножку нож, и выше, выше В корзинке груда пестрая растет. Промокли ноги. Ветер влагой дышит. Вот дождь закрапал и сильней идет, И льет за шиворот с разбухших веток, И пахнет мокрой хвоей и грибом, И под шуршащим, пляшущим дождем. Смеясь, как дети, жмурясь, мы идем, Простой и ясной радостью согреты. Засуха
Некуда деться нам. Снова с утра Пыльной громадой нависла жара. Лес обескровлен от тяжкого зноя, Бурое солнце повисло больное. Жесткие тропы, сухие канавы, Выпиты, выжаты блеклые травы. Было когда-то… Постой, подожди, Как это было? — туман и дожди, Сырость в лицо и шурша над тобой Ветки, набрякшие мокрой листвой, И, возбужденно в ночи шелестя, — Шорох и шепот и топот дождя… «Обронила птица (ей не надо)…»
Обронила птица (ей не надо) Радужное перышко свое. Это значит: скоро будет радость. — Как же мне тебе послать ее? Если переспелыми плодами Катятся к нам звезды с высоты, Как же мне их удержать руками, Чтоб потом их сохранила ты? Низко клонит грозовая туча Гриву синюю навстречу дню. Ты не прячься. Знаешь — будет лучше: Я тебя собою заслоню. ЧЕЛОВЕК, К КОТОРОМУ ШЛА (Стихи разных лет)
I. «Как об умершей думай обо мне…»
Как об умершей думай обо мне, Припоминая голос и походку, Под шелест и метания во сне И под часов безумную трещотку. Уносит год под своды декабря Всю ту же горечь воскрешенной стужи, Бессонницу и отблеск фонаря, Кропящий замерзающие лужи. Ты знаешь — будет ветер и весна, Но невозможно и неповторимо: В твоем окне нездешняя луна, Шаги неспешно проходящих мимо, И дрожь моих всегда усталых век, И слово, не повторенное дважды. Но ты запомнишь только первый снег И полутьму, и тишину, и жажду. (1933) II. «Ветер долго метался в поле…»
Ветер долго метался в поле У семафоров на черном разъезде. Проволоки выли от жгучей боли, Ждали неслыханной, страшной вести. Стали перроны темней и глуше; Поезд твой миновал вокзалы. Я задыхалась в плену подушек, Я начинала читать сначала, Наизусть, бессвязные строки Писем, не полученных мною. Тихо плакали водостоки, Ночь сочилась мутной водою. И любовь умирала трудно, — Билась долго, крылья изранив. Поезд на путях беспробудных Заблудился в глухом тумане. Только я, с пустыми руками, Выйдя в мутный, сырой рассвет, Развернула душу — как знамя, Белое знамя тебе вослед. («Скит». III. 1935) III. «Мутит январь небесное стекло…»
Мутит январь небесное стекло, И глуше голоса и боль упрямей. И только одиночество светло Над этими пустеющими днями. От звона слов, огромных и пустых, От нежности, истраченной бесцельно, Я возвращусь к тебе, больна, как ты, И одиночеством, и жалостью смертельной. И одиночество, слабея, разожмет Тугие руки в злом оцепененьи — Чтобы безвольно разомкнулся рот И подкосились в слабости колени. И чтобы под знакомый шепот твой Душа, звеня и претворяясь в тело, В последней страсти, страшной и немой, Крылатым пламенем истлела. IV. З. Г.(«Из разноцветной вырезан бумаги…»)
Это — песня последней встречи…
Анна Ахматова Из разноцветной вырезан бумаги Домов на перекрестке длинный ряд. В плененном небе голубые флаги Обветренного сентября. Еще я здесь и все еще — как было. Веселый ветер дерзок и высок; Заносит сердце змеем многокрылым И проливает в окна пряный сок. Смеясь, пройду сквозь переплеты комнат. Рассыплю в шутку по подушке прядь. Меня такой веселой не запомнить. Меня такой спокойной не узнать. А там, по новому, неотвратимо Зовет гудок и подрезает нить. Взывает ветер. Это я, любимый. Да, это я. И все короче дни. Глушит сентябрь. И я смеюсь, глухая, Пуская змеем первую звезду. Под клавишами слезы набухают. И притаились. И растут. (8.9.1935. «Даугава». 1980. № 6) V. Лирическое отступление
Так много лет последней нашей встрече, И все-таки все в памяти ясней: Пустая улица, томящий майский вечер И боль учтивой нежности твоей. Как перепутались дороги, сны и годы, Как покатилась жизнь запутанным клубком!.. Манила тишиной и радостным восходом, Веселым шепотом и розовым теплом. Кружилась молодость и с птицами звенела, И в небе таяла полоской огневой. Но память, жадная, как сохранить сумела Твою печаль и тихий голос твой?.. И лунный парк, старинный, соловьиный, — Ты помнишь губ дрожащее тепло И улиц темноту, где след наш поздний, синий Легко сметает времени крыло?.. Не знаю, где ты, и разлука длится. И ночь. И дышит май из-за угла. Моя душа — как будто из теплицы, — Так много нужно ей тепла. VI. Верность
У нас опять шумят дожди и ветер, А где-то синь, и непогоды нет… В который раз гадаю, где на свете Затерянный мне отыскать твой след? Как год, как день — иссякла четверть века. Неуловимо молодость прошла. Как много в жизни надо человеку Любви и нежности, и света, и тепла! Ведь для иных приходит слишком поздно Простая правда радости земной; Ты о другой мечтал под небом звездным, А грусть свою и боль делил со мной. Куда мне письма слать? В каких широтах Разыскивать тебя? И как понять, Что, может быть, обрюзгший, желчный кто-то — Тот самый ты, который звал меня? Ты опоздал. Назад был путь немыслим. Но голос прошлого ничем не заглушить. — Есть верность памяти и верность мысли, И верность — нерушимая — души. VII. «Прошу тебя, будь!..»
Прошу тебя, будь! Прошу тебя, будь, — Всем срокам наперекор! Пусть не рядом со мною. Пусть где-нибудь. Как во сне. Как и до сих пор. Осенью, летом, зимой и весной — Будь со мной. VIII. «И все же чую, что уходишь ты…»
И все же чую, что уходишь ты. И не заполнить странной пустоты, И не вернуть тебя ни словом, ни строкой. Ни к облаку протянутой рукой. Как не вдохнуть последнего глотка, Издалека… издалека… издалека… 1950–1985
Мать
Она дала мне жизнь. Она из года в год Меня от бед руками заслоняла. Она одна простит. Она одна поймет И вынет из души отравленное жало. Несли покой сквозь тяжкие года Ее умелые и ласковые руки. А я на нежность так скупа всегда, (Хотя душа корежится от муки). Росли года. И с тем, как время шло, Росла ее любовь. Росло ее терпенье. Она — мой дом. Она — мое тепло. Она — последнее и полное прощенье. Года и немощи кладут свою печать. Под гнетом старости изнемогает тело. Как словом высказать, как наверстать Все то, чего я дать ей не сумела?.. 27 сентября
Унесли мою тихую радость в осенний закат По аллее, овеянной звоном и ржавой листвою, Где кропил позолотой навстречу тебе листопад, Где колышутся клены над самой твоей головою Ты так тихо уснула и не было лика светлей, — На груди успокоились милые бедные руки. А за далью кладбищенской, в сумерках синих путей Еле слышно, сквозь сон поднимается голос разлуки. Но сейчас тишина так ясна, так светла над тобой. Нынче — праздник, и ты отдыхаешь в венчальном уборе. Перед вечным покоем, таким осиянным, как твой, Опускается ниц и мое неумолчное горе. Осень
Мы не заметили, как рядом встала осень. Расхаживают галки по жнивью. Веселая береза на откосе Роняет первый лист на голову твою. Все строже по утрам студеный воздух, Хоть день еще и нежится в тепле, А ночью в небе так огромны звезды, Что обрываются и катятся к земле. Но все отчетливее нежная усталость Сжимает сердца трепетный комок. Мы не заметили, как рядом встала старость, — Стоит и кутается в байковый платок. «Над теплым бором наклонился вечер…»
Над теплым бором наклонился вечер, И тишины душистые ладони Ласкают мне опущенные плечи, И боль моя в глуби озерной тонет. Как много этой нежности мне надо, Чтоб немота свои разжала руки, Чтоб пролетели над притихшим садом В шуршанье птиц — и шелесты, и звуки! Зато уже ничем не заглушить Воскресшей музыки моей души. «Мы узнаем друг друга. Нам тайного знака не надо…»
Н.К.
Мы узнаем друг друга. Нам тайного знака не надо — Через годы и версты, в молчании, в страхе, в тоске… Наливаются звезды над темным запущенным садом. Растворяются волны в тугом отсыревшем песке. Через визг лесопилок и тракторов длительный грохот, Через вой самолетов, сумятицу троп и путей, Только дрожью ресниц, ветерком чуть заметного вздоха, Отголоском счастливых, забытых, небывших вестей… Мы узнаем друг друга. Как парус, белеет страница. Входят в сердце стихи, точно гости в покинутый дом, Если эта нежданная радость нам только приснится — Все равно: мы поймем. «Я хочу подарить тебе радугу…»
С.
Я хочу подарить тебе радугу, Бело-черных веселых сорок… Все, чему я так истово радуюсь В тишине непроезжих дорог. Я хочу подарить тебе запахи И дыхание тысячи трав, И чащобу с еловыми лапами, И алмазы росы по утрам. Чтоб в бензинном угаре и копоти Городского жестокого дня, В неизбежных и мелочных хлопотах Вспоминал ты с улыбкой меня. Большая дорога
Большая дорога, лесная дорога, В дурманящем хвоей бору. А ты, словно юность моя быстроногая, Маячишь на легком ветру. Помашешь рукой. Улыбнешься глазами. Покатят колеса. И вот — Лишь сосны бегут золотыми рядами За ближний, крутой поворот. И здесь уже тихо рождается вечер, Дрожа в позолоте озер. Привычны тебе расставанья и встречи. И странствий зовущий простор. Тропинок и стежек исхожено много, Где наших следов не найти. Лесная дорога, большая дорога, Конец и начало пути… «Улыбки и веселие, и слезы…»
Улыбки и веселие, и слезы… Запас впустую расшвыряла весь. Незрячему — показывала звезды, Глухому — пела ласковую песнь. И впереди всего казалось мало… — Душа ждала, дрожала и звала. Ждала — не дождалась, и растеряла Последние дыхания тепла. И остаются только (как немного!) Мои осиротевшие стихи. И даже нету старенького Бога, Чтоб пред уходом отпустил грехи. Оттепель
Так долго стыли и сердца, и руки В закостенелой спячке ледяной. Но вместе с водами зашевелились звуки, И набухают и дрожат весной. Неисправимая — я снова за тетрадью, И снова шорохи — сквозь версты и года… Душа теплеет — кстати иль некстати — В ней дрогнул стих, как талая вода. В глубинке
Ютясь за занавеской ришелье, Разросся фикус, прячась от мороза. Подушки пухнут в лени и тепле, И увядают восковые розы. Так жизнь проходит мимо нас бочком, Накинув на голову радужный платочек, И кажется: совсем уютно и легко Низать на спицы петли звонких строчек. «Будь доброй, смерть! С тобой не во вражде…»
Будь доброй, смерть! С тобой не во вражде — Я к мысли о тебе все годы привыкала. Я знала, ты — при мне. Я знала, ты — везде, Куда бы от тебя я в мыслях ни бежала. Я знаю, ты — покой. Боль — только жизни крик. Но я ведь жизнь люблю — душой и бренным телом! Повремени. Еще мой мир — велик. Еще так многого я сделать не успела!.. Еще на нитку жизнь дни, словно бусы, нижет. Но знаю — ты близка. И ты все ближе, ближе… Реквием по городу
Там, где были когда-то мы молоды, — Сквозь тумана серебряный дым. По чужому ходила я городу, А он притворялся моим. Праздным гудом звенели улицы В мире лавок, машин и реклам. В переулках хотелось зажмуриться И приникнуть к забытым домам. Встреч с домами искала знакомыми, Где давно никого уже нет; Лишь над новыми, стекло-бетонными, Тот же древний довлел силуэт. Те ж мосты осеняли течение Той же тихой, знакомой реки… Вспоминала ушедшие тени я И шалела от пьяной тоски. Где умершая канула молодость, — Сквозь тумана серебряный дым Я бродила по мертвому городу, А он притворялся живым. «Я встану на холме и руки протяну…»
Я встану на холме и руки протяну, — В зеленой чаше целый мир утонет. Я буду пить глотками тишину, Навстречу ветру повернув ладони. Она — жива, ты слышишь? — тишина, Задавленная тяжкою пятою, Задушенная в каменных стенах, Прибитая лавиной городскою. Она жива, и дышит, и поет, Дрожа мгновенным, небывалым чудом, Пока ее не срежет самолет И трактор не пронзит железным гудом. И все-таки она — жива, жива! Я унесу ее. Укутаю. Укрою. Я сберегу ее. Пускай в моих словах Она побудет. И уйдет со мною. Посвящение
Кем будешь ты? Мир так широк перед тобой… И все равно — поэт, шахтер ты или воин, — Но ты ведь сын планеты нашей голубой: Ты — Человек. И будь того достоин. Покой
Оттрещали кузнечики, откряхтели лихие лягушки, Грохот трактора замер в душистой холмистой дали, Синева осенила густые лесные опушки, Облака вслед за солнце ушли. Зацепился за яблоню оранжевый месяц. Притворился лукаво, бумажным большим фонарем, Ночь склонилась над крышей, низко голову свесив, — Поджидает, пока мы уснем. «Было в детстве и юности море любви и тепла…»
Было в детстве и юности море любви и тепла, — Даже грусть согревалась улыбчивым розовым светом. Я привыкла к теплу, только жизнь от него увела, Почему-то оставила в стыли и в холоде этом… Ничего не пойму я: за что, за какие грехи Наказаньем пришла неуемная, горькая старость? И уходят друзья, и скудеют слова и стихи, И одно ожиданье осталось… «Голубая елка у порога…»
Голубая елка у порога. Кружево березы за окном; Иногда нам нужно так немного: Шелк листвы, неприхотливый дом, Немудреные слова привета, Дни, окутанные тишиной… И смолкает боль в душе, задетой Жесткою безжалостной рукой. Потом
Еще я живая. Живая. Меня вы живою запомните, Остановитесь тихо. Задумайтесь. Помолчите. Еще я здесь. Я присутствую в обжитой мною комнате. Задумайтесь. Тихое слово мне на прощанье скажите. Старость — всегда жалкая. Старость — надоедная, Раздражающая, бестолковая, но до чего же — бедная!.. Уберегите меня от обиды и боли, От своей, от чужой — вольной или невольной, — От слова, от окрика в необузданной вспышке зла, — Будет поздно, когда всем существом осознаете, что я — умерла. «И все-таки всегда с тобой я буду…»
И все-таки всегда с тобой я буду, Ежеминутно, ежечасно, всюду — Когда почти что позабудешь ты. Нет, не забудешь… Вольно иль невольно Почуешь ты едва заметной болью Короткий блеск скатившейся звезды. In memoriam
Прошла пора чудес. Я больше в них не верю. Пути отрезаны от прошлого давно, И навсегда, перед последней дверью, Пожать нам руки было не дано. Но я тебя благодарю за верность, За память долгую — судьбе наперекор, — Той нити дружбы, прочной и безмерной, Такой живой, как будто до сих пор… И смерть к тебе пришла, но то тепло осталось, Что в душу мне тогда ты заронил. Мне легче с ним назойливая старость И доживания нерадостные дни. «Широко я тебе распахнула настречу…»
Когда я читаю твои стихи обо мне,
почему-то мне всегда хочется плакать…
(Слова, сказанные в ранней юности)
Широко я тебе распахнула навстречу Беспокойную, жадную душу свою. А теперь поняла я — пустынен мой вечер, Я одна на последнем пороге стою. В чем-то я виновата. Я будто не знала, Что построила замок на зыбком песке… А теперь — все напрасно. Нет больше начала. Ты ушла незаметно. Совсем налегке. Даже дальнего эха я больше не слышу. Ты ушла далеко. Ты совсем далека. Мне ж пора собираться. Все выше и выше Необъятной стеной вырастает тоска. «Много ли дней или месяцев…»
Много ли дней или месяцев Встанет еще предо мной? Все-таки как-то не верится: Круг оборвется земной… Дальше — пути не изведаны; Большего я не хочу. Просто — нежданный, неведомый Ветер задует свечу. «Пушистый холм склоняется отлого…»
Пушистый холм склоняется отлого И чей-то вьется след — едва-едва. Как будто здесь кончается дорога, А дальше — только тишь да синева…
