Незадачливая судьба кронпринца Рудольфа

И все же тайна была нужна — именно она-то и была нужна в первую очередь, давая удовлетворение не хуже плотского. Какое эротическое наслаждение может сравниться с остротой игры, в которой оставляешь в дураках всю тайную полицию империи?

Но возможна и более простая, более прозаическая причина. Мы к ней еще вернемся, и тогда, к концу нашей истории, станет ясно, почему у нас вызывает беспокойство и ход развития отношений, и проблема датировки. А вообще каждую историю полагалось бы начинать с конца, ведь события, ведущие к развязке, меняют свое значение в зависимости от того, какой поворот мы избираем. Увы, это тоже в основном вопрос выбора. И нам следует выбрать объяснение двойному смертному случаю, ведь смерть сама по себе лишена смысла. Она нуждается в объяснении. А объяснения здесь нет.

Ведь нельзя же принять за таковое фразы, которые читаем в одном из писем в Берлин: "Я бы жизнь свою отдала, лишь бы видеть его счастливым! С радостью умерла бы ради него, ведь моя собственная жизнь так мало меня волнует!"

Или: "Мы условились, если свидания наши будут обнаружены, скрыться где-нибудь в потайном, никому не известном месте и, проведя наедине несколько счастли-вых часов, вместе принять смерть".

Можно ли этому поверить?

Нет.

А между тем так все и произошло — в основном так.

В одном из писем Мери рассказывает своей корреспондентке, что получила от наследника железное кольцо. Железо, как известно, символизирует верность. На кольце были выгравированы следующие буквы: I. L. V. В. I. D.T.

Мери понятия не имеет, что означают эти сокращения, хотя догадывается, что это начальные буквы какой-то таинственной (магической) фразы-символа.

Затем в следующем письме она извещает, что побывала у наследника и Рудольф расшифровал ей смысл загадочных букв: "In Liebe vereint bis in den Tod".

To есть: "В любви вместе до самой смерти". Диву даешься, с каким наслаждением предаются они жалости к себе! Какие жесты! С какой страстной прочувствованно-стью выстраивают они роли героев любовного романа!

Мария бесконечно счастлива. Делится со своей берлинской подругой еще одной тайной: она получила от него медальон, который постоянно носит на тонкой цепочке. В медальоне хранится лоскуток носового платка, а на нем капля крови — его крови. Чтобы смело можно было носить медальон, она объявила его подарком графини Лариш и не снимает даже на ночь.

Договор, скрепленный кровью, — деталь в духе бидермейера.

"Как бы я была счастлива, если бы мы могли жить пусть в хижине, но вместе. Мы постоянно говорим об этом, и уже одно это делает меня счастливой!"

Может, Франц Иосиф все-таки оказался прав, когда говорил, что Рудольф умер, как портняжка-подмастерье? Наследник трона Австро-Венгерской монархии — и вдруг вбил себе в голову, он-де преследуемый судьбою несчастный влюбленный! И если уж ему не суждено про-жить в заброшенной лесной хижине с избранницей сердца, то пусть лучше наступит счастливая смерть — избавительница от мук земного существования.

Какая нелепость!

Судя по ответам Марии, берлинская приятельница в каждом письме одергивала ее, уговаривала поберечь себя, а то, не дай бог, дойдет до беды. Мери успокаивала подругу, заверяя, что этого не стоит опасаться.

И вот наконец в середине января отослано последнее письмо:

"Дорогая Гер мин а!

Сегодня я вынуждена сделать Вам такое признание, которое наверняка вызовет Ваш гнев. Вчера с семи до девяти вечера я пробыла у него.

Оба мы потеряли голову и теперь принадлежим друг другу телом и душой.

Надеюсь, что в субботу мне не придется ехать на бал, и тогда я, конечно же, снова полечу к нему!"

Даты нет и на этом письме, но скорее всего оно написано 14 января. Дело в том, что 13 января особо помечено в карманном календаре Мери — утверждает баронесса Вечера, — где она отмечала каждую встречу с наследником.

На следующий день Мери отправилась к Родеку, самому дорогому венскому ювелиру, и приобрела у него золотой портсигар — опять портсигар! — на котором распорядилась выгравировать следующие слова: "13 января. Благодарение судьбе!"

К сожалению, и портсигара этого нет, мы знаем о нем лишь понаслышке. (Последним видел его граф Хой-ос: Рудольф из него угощал графа сигаретой в последний вечер.) И все же примем за факт — поскольку нашей истории не обойтись без этой драматической кульминации, — что 13 января произошло какое-то знаменательное событие: либо влюбленные стали "принадлежать друг другу телом и душой", либо в этот день они "обручились со смертью". А может, решились на побег — ведь отнюдь не доказано, что они отправились в Майер-линг с твердым намерением умереть.

Во всяком случае, 13 января стало поворотным пунктом. Какова бы ни была суть их отношений, в этот день они достигли крайней точки; с этого момента появляется предчувствие завершения, конца.

Рудольфу и Марии остается жить две недели. Возможно, они уже знают об этом.

*

За окнами идет снег, неизменные сыщики и столь же неотторжимые от нашей истории извозчики зябко топчутся на улице. Издалека доносятся веселые звуки бальной музыки — венского вальса, — оживленный гул, смех. В комнате плавает аромат духов. Прислуга растапливает камин, дабы отблески огня загадочно отсвечивали на черном дуле револьвера. Действующие лица нашей истории задергивают отливающие темным пурпуром бархатные драпри, зажигают свечи, поправляют бледновосковые гирлянды цветов, а затем, изобразив на лице выражение страдальчески проникновенного экстаза и устремив взор в блаженный потусторонний мир, берутся за руки — поза прямо для олеографии.

Каков же он, наследник?

Наследник молодцеватый, наследник пригожий, наследник молодой. Наследник бравый. (Был.)

Наследник — это само будущее, олицетворенная надежда и мечта. Его существование — залог сохранения государства.

В детские лета он чуть ли не воплощение младенца Иисуса; дитя сие есть такое же подобие небожителя, как отец его — подобие отца небесного на земле.

Следовательно, наследник — по крайней мере в Австро-Венгерской монархии — золотоволосый мальчик в военном мундире. Он первейший солдат своего отца, его первейший подданный, первейший…

Стало быть, наследник — в известном смысле предстатель народа у трона. Его долг — быть достойным объектом питаемых к нему любви и восхищения, ведь в его лице народ любит и государство, что в свою очередь является его, народа, первейшим долгом.

А поскольку наследнику полагается олицетворять и государство, он уже с первой минуты жизни не простой смертный, а существо избранное. Его привилегия (и обязанность) — неиссякаемое сияние, притягательная сила, не омрачаемая ни малейшей тенью, и острота ума, неизменно сопутствующая красоте (идеал которой подгоняют под него) и назначенью, каковое и есть его судьба.

Стало быть, наследник — символ.

Символична его жизнь, а следовательно, символична и его смерть.

Но как нужно жить, будучи символом, а главное — как умереть?

Вот в чем, собственно говоря, загвоздка нашей истории: неизвестно, что символизирует собою — что означает! — смерть Рудольфа. Смерть его должна бы сопровождаться небесными и земными знамениями: потопом, кровавым дождем, землетрясением. Но таких знамений не воспоследовало.

Если бы рухнули города, если бы коровы доились кровавым молоком и телились двухголовыми телятами, если бы женщина в Себене родила не детей, а кроликов[8], затем и вся империя провалилась бы с треском в тартарары, тогда бы все встало на свои места. Но ничего подобного не произошло.

Умер Рудольф, и ничего не случилось.

Этому могут быть только два объяснения: наследник не умер, а где-то скрывается (он и впрямь будет появляться из небытия на протяжении целых десятилетий в облике усталого странника, кутающегося в пропыленную шинель; постучавшись в дверь хуторского дома в Алфёльде, он попросит напиться) или же он был другим, не таким, как казался, и тогда само его право престолонаследия сомнительно. Во веки веков.

Рудольф не был Рудольфом.

Ведь, когда он умер, ничего не случилось.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Великий князь Рудольф Франц Карл Иосиф родился 21 августа 1858 года в замке Лаксенбург под Веной — после двух дочерей наконец-то наследник! Франц Иосиф на радостях, говорят, прослезился.

«"Сто один пушечный залп!” — этот лаконичный приказ был получен по телеграфу главным флигель-адъютантом правителя и передан дальше во все крупные города страны. И когда на следующее утро пушки — а там, где их не было, мортиры — возвестили о радостном событии, толпы любопытных стали считать залпы; после двадцать первого у одних слушателей от волнения замерло сердце, у других, напротив, учащенно забилось. Бум-м! — грянул двадцать второй залп, и на языках всех народов страны, заглушая очередные раскаты и разрывая облака или голубой небосвод, взревели ликующие крики "ура!”, возносясь к небесному престолу и вымаливая всяческие благословения новорожденному наследнику, — пишет в хронике под названием "Король и Отчизна" Петер Шимон, преподаватель венгерской королевской государственной гимназии, и в своем безграничном верноподданничестве выдвигает такое предположение: — Я думаю, что, если бы наследник родился после коронации[9] и 21 августа, его наверняка нарекли бы Иштваном»[10].

Сто один пушечный залп, а на следующий день — императорский приказ:

"Повелеваю, дабы сын, дарованный мне небесами, тотчас с появлением на свет был зачислен в ряды моей доблестной армии, а посему дарую ему 19-й пехотностроевой полк, коему отныне надлежит носить имя кронпринца.

Подписано в Лаксенбурге, 22 авг. 1858 г.

Франц Иосиф".

Затем, на четвертый или пятый день, в "Бургтеатре" состоялось торжественное представление: сцена была декорирована под античные руины, на капители рухнувшей классической колонны, облаченная в древнегреческую тунику, сидела Юлия Реттих, популярная актриса того времени, и, подобно музе истории, золотым стилом выводила на лежавшей перед нею мраморной скрижали следующие слова: 21 августа 1858 года.

А затем, поднявшись с места, продекламировала стихи:

Начертан мной на камне день и год.

Осталось много места на скрижали,

Дабы занес сюда признательный народ Его деяния, что славу всей Империи стяжали.

Несколькими днями раньше в парадном зале шёнбруннского замка ни с того ни с сего вдруг рухнула огромная люстра. Если бы в зале кто-либо находился в это время, от него бы только мокрое место осталось, а так дело обошлось грудой хрустальных осколков да суеверным испугом. Осколки убрали, а страх еще долгое время витал под сводами замка. Причину, по которой упала люстра, так и не удалось установить.

Тридцать один год спустя, когда умер Рудольф, лакеи — те, что постарше, — какое-то время старались побыстрее прошмыгнуть по паркету под тяжелыми люстрами.

*

Родиться Габсбургом, к тому же наследником — как можно судить по сопутствующим рождению земным и небесным светозвуковым явлениям — было судьбою и даже роком. Иными словами: заранее предначертанной жизнью.

За этим невольно вырвавшимся вздохом, естественно, должно бы воспоследовать ознакомление читателя с жизнью и судьбой — во всяком случае, хотя бы конспективно сжатое, — с перечнем важнейших моментов и тех обстоятельств, которые вызвали переломные повороты на жизненном пути наследника, сперва казавшемся столь прямым и ровным, да и начинавшемся действительно гладко и ровно, и в конце концов приведшем не к трону, а в Майерлинг. И тогда мы сумели бы — по крайней мере если бы с должной ловкостью или, скажем деликатнее, соответственным образом сгруппировали "материал" (то есть жизнь Рудольфа, как мы ее понимаем) — представить его смерть как нечто само собою разумеющееся. Нам удалось бы подвести читателя к восприятию самоубийства (или убийства по любовным или политическим мотивам, предпочти мы такое "решение") как вполне логичной развязки. Иными словами, мы могли бы составить задачу (или загадку) так, чтобы она содержала в себе и решение (разгадку), — подобно правильно скомпонованному детективному роману.

Однако мы намереваемся преподнести историю Рудольфа иначе, и не только потому, что такая композиция представляется богаче возможностями, но главным образом потому, что после изучения накопившейся за сто лет "рудольфианы" несколько подозрительно относимся к теме "рока". Поэтому нам легче будет сохранить свою непредвзятость, если мы вслед за сим кратким рассуждением, перескочив через всю жизнь Рудольфа, сразу же с его рождения перейдем к событиям 1889 года. А необходимые для их понимания факты будем сообщать по ходу дела, иной раз позволяя себе даже небольшие отступления.

Итак, подхватим нить повествования в том месте, где мы ее обронили, то есть на событиях после приема у князя Ройса.

*

Королева Елизавета, в ту пору вообще не выносящая Вену и императорский двор, прибыла в столицу отнюдь не ради торжественного раута у князя Ройса. В свои пятьдесят лет все еще славящаяся стройностью, красотой и поистине величественной осанкой (замечание наше не относится к делу, однако даже имени Елизаветы нельзя было упомянуть без эпитетов "прекрасная", "дивная", "красавица" и т. д.), супруга императора тогда жила в основном на острове Корфу (там же она поставит потом памятник Рудольфу), а в Вене бывала лишь проездом по нескольку дней или недель. Однако сейчас она наведалась в столицу не по пути в Швейцарию, а на рождественские праздники и свой день рождения, и до конца января ее задержало здесь семейное событие: обручение младшей дочери, принцессы Марии Валерии, с принцем Францем Сальватором. По случаю фамильных торжеств и знаменательных государственных событий Елизавета добросовестно появлялась при дворе и выполняла свои церемониальные обязанности — вот и все, что сохранилось от давно разладившихся отношений императорской четы. (За это соблюдение формальностей Франц Иосиф терпеливо сносил прихоти супруги, которая однажды прибыла из Греции с якорем, вытатуированным на левом плече.) Кстати сказать, Мария Валерия была любимицей Елизаветы, единственной из детей, в чьей жизни королева — насколько ее хватило — сыграла свою материнскую роль, появляясь в детской не только мимолетным прекрасным видением.

Парадный ужин в честь обручения состоялся в узком семейном кругу во вторник 29 января — через два дня после приема в германском посольстве — в шесть часов вечера, в крыле "Амалия" Хофбурга. Участники трапезы занимали свои места согласно порядку, установленному высшей инстанцией (понимай: лично императором); за стол были усажены двадцать одна персона, в том числе германский посол с супругой — в знак того, что союзнические отношения монархии и Германии, во всяком случае для императора, стали буквально семейными, а стало быть, нерасторжимыми узами. Конечно, возникает вопрос: кому был адресован этот демонстративный жест? Заносчивому и в то же время мнительному Вильгельму? Подозрительному Бисмарку? Или же Рудольфу, почти не скрывающему своих антигерманских настроений? Пусть наконец смирится с неизбежным ("…путеводная звезда нашей политики — Германия"), подчинится, по воле главы семьи, законам габсбургской династии и откажется от надежд на самостоятельную политику? Для ответа на этот вопрос нам нужно располагать хотя бы догадками, о чем шел разговор между Францем Иосифом и Рудольфом во время той пресловутой бурной аудиенции (если таковая действительно состоялась, что представляется вероятным). Увы, и это, как многое другое, нам неизвестно. Вряд ли они говорили о политике. Франц Иосиф не имел обыкновения обсуждать с сыном политические вопросы, поэтому можно предположить, что он ставил Рудольфа в известность о своем мнении при помощи намеков — вроде приглашения Ройса на семейный ужин. Или речь тогда шла о личных делах, то есть о Стефании и Марии? Иными словами: действительно о разводе? В таком случае скрытый смысл приглашения — в глазах Ройса безусловно носящего политический характер — сводился лишь к тому, чтобы продемонстрировать мирное, гармоническое единство габсбургского семейства и наследной четы. Впрочем, у Габсбургов всегда было трудно отделить семейные дела от политических.

Однако пока что помолвленные и весь узкий семейный круг, собравшись в бывших апартаментах царя Александра, понапрасну ждали наследника к ужину. Главный стольник бдительным оком оценил ситуацию и, дабы скрыть обстоятельство, которое, может, еще не каждому бросилось в глаза, приготовился было убрать прибор Рудольфа. Однако император остановил его жестом:

— Он может прибыть в последний момент.

Обстоятельный Франц Иосиф, предусмотревший даже порядок размещения гостей за столом, не мог не знать (поскольку знал он обо всех и все), где задерживается Рудольф. Еще в ранние утренние часы — а император славился и тем, что вставал чуть свет, потому и успевал управляться с уймой дел, — он должен был ознакомиться с телеграфным сообщением, полученным накануне в полдень, а точнее, в 11 часов 50 минут, ведомством барона Крауса с маргаретенского поста:

"Его императорское высочество кронпринц Рудольф только что беспрепятственно пересек границу 5-го участка и продолжил путь в направлении к Шёнбрунну.

Маргаретен — Карл Вилигут".

Итак, великие князья и княгини, коротая время в беседе, дисциплинированно ждали Рудольфа, а Франц Иосиф, единственный из собравшихся знавший, где находится Рудольф (и поэтому понимавший, что его стоит подождать), видимо, был несколько раздражен: это опоздание — какова бы ни была его видимая причина — лишний раз подтверждало, что с Рудольфом творится неладное. Принц стал необязательным, истеричным, непредсказуемым в своих поступках (что это за манера — ни с того ни с сего нарушить четкий распорядок дня, подхватиться вдруг и отбыть на охоту в Майерлинг?). Опять придется за него краснеть (впрочем, разве император краснеет? кто посмел бы осудить его, вогнать в краску?) перед князем Ройсом (то бишь перед другим императором), ведь посол наверняка доложит в Берлин и об этом опоздании (он и приглашен-то для того, чтобы сделать соответствующий доклад), а между тем Бисмарк и так относится к Рудольфу с подозрением из-за его близости к еврейским и масонским кругам; ужели правда, что его сын, как ему докладывали, и сам заделался "вольным каменщиком"? Во всяком случае, Рудольф ведет излишне вольный образ жизни, что свидетельствует о каком-то пагубном влиянии. Конечно, надо дать ему выпустить пар, хотя, с другой стороны, пора бы уже и остепениться. А теперь в довершение всего еще эта затея с разводом! До развода, естественно, дело не дойдет, но ведь Рудольф и без того опостылел всему двору своими скандальными причудами. Ну как тут, спрашивается, включать его в государственные дела? Его увлечение птицами — скажите, орнитолог выискался! — еще как-то можно затушевать, приписав охотничьей страсти, в конце концов, это фамильная черта Габсбургов. Но его политические игры… вознамерился, видите ли, перехитрить самого Бисмарка! Ничего не попишешь, дурное наследие матушки, ее беспокойная кровь! И вечное упрямство, желание настоять на своем!.. Спутался с этими мадьярами, и вот вам результат: в Будапеште толпы заполонили все улицы и устраивают демонстрации. Чего им, спрашивается, не хватает? А Рудольфа легко подбить на любую авантюру, мало того, что пьянствует да распутничает, а уж с какой компанией связался! Тут и евреи, и франкмасоны, и либеральные газетчики!.. У Рудольфа здоровье и дух совсем подорваны, а они, мерзавцы, этим пользуются! Вот и скажите на милость, как после этого доверить сыну армию?.. Эти и подобные им мысли, должно быть, тяготили отцовскую и императорскую (нерасторжимо единую) душу Франца Иосифа.

Но это всего лишь домыслы. Ведь привратникам, стольникам и прочей челяди — всегдашним очевидцам приватных сторон истории, — от которых, по всей вероятности (а от кого же еще?), были получены бароном Краусом подробные сведения о ходе трапезы, не дано было читать в мыслях императора. Даже лица, стоявшие ближе к трону, не догадывались о его переживаниях, так что сам Бисмарк, которого информировали именно эти высшие круги (например, старший брат Елизаветы), располагал весьма разрозненными данными. Что же думал и чувствовал Франц Иосиф как повелитель пятидесяти миллионов подданных и как семейный деспот? Сие неизвестно. Император был человеком скрытным, замкнутым. Даже в кругу семьи он не спускался с пьедестала.

Однако можно предположить, что он все же с любопытством обернулся к двери, когда в зал — с небольшим опозданием — вошла супруга наследника. Стефания выглядела бледной, взволнованной, глаза ее были заплаканы; как еще она могла выглядеть через полчаса после сцены, описанной в отчете некоего Пюхеля, любимого егеря наследника, вручившего Стефании телеграмму от Рудольфа? «Ее высочество в одной руке держала телеграмму, а другою сжимала кружевной платочек. Опустив голову, она стояла в нескольких шагах от меня. На лице ее отражались грусть и тревога, по бледной щеке скатилась слеза. Немного погодя она промолвила, словно произнося свои мысли вслух: "Господи, что же мне делать? Откуда взять решимости? Каково будет одной предстать перед их величествами/"»

Телеграмма была отправлена в пять часов пополудни из Алланда, то есть из ближайшего к Майерлингу телеграфного пункта. (Имеющийся при замке аппарат не был подготовлен к действию — не успели зарядить кислотой батареи и т. п., как сообщает придворный телеграфист Шульдес, спешно посланный вдогонку за Рудольфом. Недавно обнаруженные в рукописном виде воспоминания этого Шульдеса вроде бы подтверждают, что наследник внезапно решился на поездку в Майерлинг. Или же пытался сохранить ее в тайне?) В телеграмме стояло следующее:

"Прошу тебя передать папе, что покорнейше молю его простить, но к ужину явиться не могу по причине жестокой простуды, посему же предпочитаю не разъезжать, а остаться здесь с Йозефом Хойосом.

С любовью обнимаю, Рудольф".

Поезд, которым со станции в Бадене, находящейся недалеко от Майерлинга, Рудольф мог бы добраться до столицы и успеть к ужину, давным-давно ушел, когда была отправлена эта телеграмма.

Возникает вопрос (знай мы на него ответ, могли бы ответить почти на все прочие): лишь тогда, то есть в пять часов пополудни, принял Рудольф решение не ехать в Вену на семейный ужин, а, оставшись в Майерлинге, свести счеты с жизнью (если действительно произошло самоубийство, ведь и этот вопрос до сих пор остается открытым)? Или же запоздалая телеграмма была частью продуманного плана и сделала свое дело, то есть предупредила попытки вмешательства? Вполне возможно, что так оно и было. Ведь Рудольф должен был считаться с тем, что если не его, то уж Марию наверняка разыскивают в Вене, а девушка, хотя мы пока о ней не упоминали, конечно же, находилась с ним в майерлингском охотничьем замке. Однако об этом факте, помимо посвященных (еще один большой вопрос: кто и в какие подробности был посвящен), никто не знал наверняка, хотя и можно было догадываться.

Могла, например, догадываться (ни с кем не делясь) сама баронесса Вечера, которая к тому времени — вторник, вторая половина дня — подняла тревогу, заявив барону Краусу и премьер-министру, что ее дочь пропала. Посоветовавшись, шеф полиции и граф Тааффе — тем временем прочие члены габсбургской фамилии готовились к парадному ужину — порешили на том, что разумнее всего покамест вообще ничего не предпринимать, ведь Рудольф и так самое позднее к шести часам, то есть к началу ужина, будет в Вене, и тогда все выяснится в этом и без полицейского вмешательства щекотливом деле. "Майерлинг не в моем ведении…" — неловко оправдывался Краус, когда баронесса Вечера и один из братьев Балтацци потребовали от него принять меры.

Следовательно, произошло как раз то, на что мог рассчитывать Рудольф: вместо решительных действий власти ограничились протоколами и записями. После некоторых колебаний — оставленные Марией следы, как мы увидим, были крайне запутанны — официальные лица все же пришли к выводу, что исчезнувшая барышня, по всей очевидности, находится у наследника, а тот, по всей вероятности, пребывает у себя в охотничьем замке Майерлинг. Однако вести расследование против Рудольфа нельзя: член царствующего дома, да и по известным причинам излишне. Значит, нужно обождать.

Двум столь хорошо осведомленным персонам, как Тааффе и Краус, не требовалось особой остроты ума и силы воображения, чтобы догадаться о местонахождении Марии. К тому же и встревоженная графиня Лариш (возможно, события развертывались не по "плану"?) также явилась в полицию и рассказала им все — или почти все, — что знала, а знала она, как мы увидим в дальнейшем, очень многое. Многое, чуть ли не все, могла знать и прислуга Бурга, однако на этот раз, в порядке исключения, никому не пришло 6 голову заняться там расспросами.

Рудольф, во всяком случае, должен был знать, что его, то есть их, могут оставить в покое на один день, не более, а значит, во вторник во второй половине дня уже нужен какой-либо отвлекающий маневр, иначе за ними рано или поздно явятся. Таким обманным маневром, если мы не ошибаемся в своих домыслах, могла бы послужить телеграмма. (Но для этого следует принять за исходный пункт, что все шло по плану, то есть существовал разработанный "план", и Рудольф заранее не собирался возвращаться в Вену.)

Поездка в Майерлинг вообще не была тайной, просто Рудольф набросил на нее легкий маскирующий флер. Помимо прислуги в Бурге, об этом наверняка знала и Стефания. С ней Рудольф даже простился перед самым отъездом, заверив ее, что во вторник вечером на парадном ужине они встретятся. Он хотел было проститься и со своей единственной дочерью, но его не пустили в детскую, поскольку принцесса Лизхен как раз восседала на "троне”, рассказывала впоследствии горничная (а кто же еще?) Стефании.

Рудольф, когда его последний раз видели в Вене, пребывал в хорошем расположении духа, хотя и жаловался адъютанту на головную боль. (Может, вводил его. в заблуждение, чтобы создать предлог для внезапной отлучки?)

— На свежем воздухе голова прояснится, и дичь какую-нибудь, глядишь, удастся подстрелить! — весело сказал Рудольф и с тем навеки удалился из Бурга.

Стефания же вынуждена была одна отправиться на семейный ужин — да еще и с неприятной вестью! Должно быть, этот момент оказался для нее страшно мучительным, если она даже под старость (супруга наследника прожила очень долгую жизнь и умерла в Русовцах в 1945 году) вспоминала о нем с трепетом: "Едва я вошла в залу, как почувствовала, что взгляды всех присутствующих обратились ко мне. Император и императрица встретили меня вопросом, куда девался Рудольф, и я ответила, что он простудился и решил поберечь себя. Надо сказать, он уже длительное время недомогал, плохо выглядел, и это меня очень беспокоило. Однако я не решилась высказать свои опасения или обратиться с просьбой, чтобы в Майерлинг послали врача”.

*

Однако к чему такие бурные переживания? Неужто из-за легкой простуды, из-за какого-то насморка? Маловероятно. Или Рудольф отличался столь хрупким здоровьем, что при каждом его чихе непременно нужно было впадать в панику и посылать за врачом? Отнюдь нет, хотя по легенде ему, конечно, полагались бледный, печальный вид, сухой кашель, пятна крови на носовом платке и т. д. Кроме того, простуда, внезапно приключившаяся накануне семейного торжества, всегда смахивает на отговорку. Может, вся беда именно в этом?

Но тогда почему Стефания была напугана таким поворотом событий? Причина может быть только одна: супруга наследника опасалась, что ответственность за эту "простуду" возложат на нее. Или же — тут мы снова вынуждены довольствоваться лишь домыслами, а то и вовсе вымыслами, придворными сплетнями, которые (признаемся сами, пока другие нас не уличили) и без того насквозь пронизывают всю "майерлингскую загадку", — или же семейный ужин преследовал какую-то определенную цель — скажем, примирение наследника с супругой?

Этой причины Стефании вполне хватило бы для страха, и не только потому, что в Бурге заведомо все, включая даже прислугу, — как несправедлива порой бывает жизнь! — были на стороне изящного, стройного, заражающего (во всяком случае, прежде) живостью и одухотворенностью красавца Рудольфа против "расплывшейся, как квашня, унылой фламандской коровы". Дело еще и в том, что Стефания, безусловно отвергнутая супругом, тоже пыталась (если это правда) найти утешение в любви. Под упоминаемым в ее интимной переписке "Гамлетом" — какая сила страсти, должно быть, копилась в растолстевшей, ожесточенной в своем одиночестве женщине! — скрывался скорее всего граф Потоцкий, отец многодетного семейства. "Если до Рудольфа дошли слухи, — возможно, думала Стефания, — то он не захочет мириться…"

Нелепые опасения: слухи, конечно, могли дойти до Рудольфа, но кому пришло бы в голову всерьез воспринимать ее роман с "Гамлетом"? А вот развод — если о нем действительно заходила речь и он не являлся плодом досужих сплетен на уровне лакеев всех рангов и мастей, уподобляющих господские переживания своим собственным, — развод совсем другое дело! Это дело серьезное, в особенности если касается будущего помазанника божия. В таком случае у Стефании были все основания опасаться императорского гнева.

Выходит, мы опять упираемся в тот пресловутый разговор между отцом и сыном. Однако лучше забыть о нем, иначе из замкнутого круга нам не выбраться. Возвратимся к семейному застолью.

После того как Стефания передала содержание телеграммы, теперь уже наверняка со стола убрали лишний прибор и семья могла бы приступить к трапезе, однако по-прежнему отсутствовал еще один приглашенный — Филипп, князь Саксен-Кобург-Готский, человек веселый и добродушный, неизменный спутник Рудольфа во всех охотничьих увеселениях. Он прибыл с небольшим опозданием, зато прямиком из Майерлинга, где охотился вместе с наследником. Филипп подтвердил, что его свояк действительно простудился по пути в Майерлинг, и даже дополнил содержание телеграммы такой подробностью: не исключено, что у принца воспаление легких, поскольку печи в замке редко протапливаются и дают мало тепла.

Неизвестно, откуда взялась эта версия о воспалении легких, ведь князь Кобургский всего лишь несколькими часами раньше распивал чай в компании Рудольфа и мог убедиться, что простуда принца не столь уж опасна. Похоже, мысль эту для пущей убедительности внушил ему Рудольф, задумавший простуду как обманный маневр. Не исключено также, что наследник симулировал болезнь; в то утро, когда гости прибыли на заранее условленную охоту, Рудольф встретил их с завязанным горлом и дал князю Кобургскому и графу Хойосу следующее объяснение: он отправился в Майерлинг не поездом, как обычно, а в карете (в ходе расследования это обстоятельство подтвердилось), дорога оказалась плохая — занесенная снегом и обледенелая, не раз приходилось вылезать из застрявшей кареты и толкать ее, он, Рудольф, разгорячился и в результате сильно простыл.

Верить этому объяснению или не верить? В словах Рудольфа преданный ему граф Хойос, почти до конца, как и князь Кобургский, ничего не подозревающий, также обнаружил "много непонятного" — разумеется, задним числом, когда он, оправившись от потрясения, написал мемуары, в которых пытался с дотошностью воспроизвести события двух майерлингских дней. "Его рассказ выглядел несколько загадочным, — пишет он, — поэтому я и не стал допытываться".

*

Нам и самим понятно, что из-за постоянных экскурсов описание парадного ужина продвигается вперед замедленными темпами, и все же не хотелось бы упустить из виду и всю историю в целом. Дойдя в своем повествовании до этого места, то есть вплотную подступив к завершающим, роковым моментам, мы хотим подвести некоторый итог, хотя вывод, возможно, уже напрашивается сам собой: Рудольф не вдруг решился на поездку (ее неожиданный, стихийный характер — всего лишь видимость) и Майерлинг был не случайно выбран из всех окрестных замков Вены. Этот небольшой охотничий замок служил принцу укромным прибежищем, однако было у него и более важное преимущество: Майерлинг находился очень близко к столице и в то же время как бы на отшибе, туда можно добраться легко, быстро и — главное! — с разных сторон. Но входило ли в намерения Рудольфа скрываться? И вообще, мог ли он рассчитывать на то, что его местопребывание сохранится в тайне?