Помоги проекту - поделись книгой:
— Господа, вы, случаем, не захворали? — Великий князь выдержал паузу, смотря, как осеклись окружающие его «надутые индюки». — Я надеюсь, что это не так, и вы попросту решили разыграть для маленького мальчика небольшую театральную миниатюру. Я не хочу допускать мысли о том, будто вы искренне надеетесь на то, что я завизжу от радости и захлопаю в ладоши от чувства собственной важности, слушая всю эту ничего не значащую чепуху, которую вы мелете с таким солидным видом. — Вновь сделав паузу, Александр обвел злющим взглядом эту троицу, лица которых очень явственно говорили о только что тщательно разжеванных и проглоченных фекалиях. — Так что, господа, если вы хотите делать со мной дела, я надеюсь, в будущем таких розыгрышей не будет, ибо я их очень не люблю. Давайте проясним. Вы здесь для того, чтобы, используя меня и мое предприятие в качестве наживки, максимально потрепать шпионскую сеть, по всей видимости, Великобритании. Это ваша задача. Я здесь для того, чтобы развернуть особый кадетский корпус как опорное учебное заведение Братства. Вы можете рассчитывать на мою поддержку в ваших делах. Но! — подросток поднял указательный палец вверх, выдерживая небольшую паузу. — Только в той мере, в какой я могу рассчитывать на вашу помощь в реализации моей задачи. Вопросы есть? — Александр снова обвел троицу с совершенно шокированными лицами максимально суровым взглядом и ждал их реакции. Этим горе-манипуляторам нужно было время, чтобы понять произошедший конфуз и осознать, как им действовать дальше. Первым пришел в себя митрополит.
— Ваше императорское высочество, вы нас не так поняли…
— В чем я вас не так понял? — Александр, продолжая хмуриться, упер руки в боки и посмотрел в глаза Филарету. Игра в «гляделки» получилась милейшей. Отвернуться было нельзя ни при каких обстоятельствах, как и выиграть. Время замедлилось, а в районе спины стала чувствоваться какая-то пустота, тянущая за собой все тело в желании отступить и уступить. Неизвестно, чем бы все это закончилось, если бы Алексей Ираклиевич не прервал эту затянувшуюся паузу, войдя между обоими «насупившимися баранами», разрывая зрительный контакт и вступая в дискуссию.
— Господа, давайте не будем накалять обстановку. Мы действительно думали, что вы, ваше императорское высочество, не понимаете всех обстоятельств и тонкостей нашего дела. Но мы всего лишь люди и нам всем свойственно время от времени ошибаться. Надеюсь, вы не в обиде на нас за это?
Сказать, что Левшин, Закревский и Филарет были шокированы подобным поворотом разговора — ничего не сказать. Пока Александр вел разговор преимущественно с Арсением Андреевичем, Алексей Ираклиевич обдумывал произошедший инцидент. «Какой, однако, необычный ребенок. Если не считать двух эпизодов, списанных на хорошую наблюдательность, то он был вполне обычным мальчиком, укладывающимся в свой возраст. Конечно, очень замкнутым парнем, проявлявшим устойчивое, сильное рвение к учебе и к реализации своих дел, но это лишь похвально. Однако сегодня он раскрыл себя с совершенно новой стороны. Впервые он потерял самообладание и взорвался. Да как! В обычной обстановке они с Арсением только улыбнулись бы, смотря, как ребенок пытается строить из себя большого начальника, но в той ярости, которая выплеснулась из Александра и ощущалась буквально кожей, было что-то пугающее. Эти мощные, тяжелые эмоции, которые как будто поднялись с самого дна и рвались наружу, сдерживаемые лишь усилием воли. И самое ужасное было в том, что великий князь, по всей видимости, все понимал. Каждый шаг, который совершался, в том числе для пускания ему пыли в глаза. Стыдно и страшно». Совет дальше шел очень вяло, так как все его участники чувствовали себя не в своей тарелке после произошедшего. Видя это, Александр попросил время на обдумывание своих предложений по особому кадетскому корпусу и удалился с копией карты Ходынского поля.
На следующий день, по раннему утру, Левшин поехал к митрополиту, дабы обсудить весьма непростую обстановку с великим князем. Алексею Ираклиевичу повезло — он поймал митрополита, выезжавшего на бричке в сторону Кремля. Тому, как выяснилось, также не терпелось пообщаться. В общем, минут через двадцать после встречи они уже завтракали в резиденции митрополита. На повестке дня было три вопроса. Во-первых, тот ли это Александр и не подменили ли его, случаем? Во-вторых, если не подменили, то отчего он себя так странно ведет, не бес ли в него вселился? В-третьих, что им всем делать теперь? Завтрак затянулся до обеда, к которому подтянулся Арсений Андреевич. Вечером окончательно решили, что подмена исключена, так как великий князь был все время на виду и, кроме постепенно появлявшихся странностей, вел себя вполне нормально. Поэтому остановились на неком стороннем вмешательстве — или божественном, или дьявольском. Люди они были неискушенные в таком вопросе, а потому решили простым путем и скопировать церковную часть посвящения в рыцари у католиков, благо, что она совершенно не противоречила православным традициям. Поэтому Александру решили предложить публичное благословение Московского митрополита, но перед этим он должен совершить определенный ритуал, который заключался во всенощном бдении с молитвой возле алтаря, переходящем утром в службу, которая перетекала в исповедь и последующее причастие. И только по исполнении подобных действий митрополит мог публично благословить его с товарищами на ратные подвиги во славу Отечества, беря таким образом братство, созданное Александром, под покровительство РПЦ. Не очень красиво, да и Синод не факт, что одобрит, но зато замечательный повод проверить факт вселения беса в великого князя, да без лишних подозрений. Так что Его Величество простит митрополиту такую самодеятельность, ибо и проверил душевное здоровье сына, и подозрений не навел никаких. А то ведь потом, ежели приглашать из Киевской лавры специалистов по изгнанию вселившихся бесов, то можно поставить под удар всю императорскую фамилию, а оно было не только смертельно опасно, но и совершенно излишне. Для ритуала выбрали Архангельский собор Кремля. А что делать дальше, покажет результат проверки.
В это время Александр, пользуясь определенным затишьем, решил выяснить торговую и финансовую обстановку в Москве — на что он может рассчитывать при проектировании комплекса учебной военной базы, то есть особого кадетского корпуса. Для этой цели был остро необходим какой-либо опытный человек, хорошо сведущий в вопросах «товаров и цен». И именно такого Александр застал в приемной Арсения Андреевича, уехавшего без предупреждения куда-то ближе к обеду и оставившего в ожидании посетителей, пришедших к нему на прием по разным вопросам. По рекомендации секретаря Закревского великому князю представили известного московского текстильного фабриканта и торговца Солдатенкова Козьму Терентьевича, с которым Александр и уединился. Разговор получился, в принципе, достаточно познавательный для «вселенца», так как этот фабрикант не только бизнесом занимался, но и меценатством, а потому неплохо разбирался в искусстве и его текущих тенденциях. Точнее сказать, разговор был несколько неоднородным и состоял из двух частей. В первой, которая длилась не более часа, Александр задавал конкретные вопросы о поставщиках строительных материалов, их ассортименте, ценах, возможных объемах и сроках поставок, известных строительных артелях и прочих чисто деловых вещах. Большую часть подобных сведений он записывал в небольшую тетрадь, дабы не забыть. Вторая же часть разговора началась после того, как в разговоре было упомянуто издательство, открытое Солдатенковым в прошлом, 1856 году. В помещении оного Козьма предварительно проводил в том числе и ремонт и на этом примере объяснял сроки и цены отделочных работ. Александра же в примере больше заинтересовало издательство, на чем и был сделан акцент. Всплыло несколько фамилий из школьного курса литературы. Знаний Александра о том же Виссарионе Белинском, в силу весьма прохладного отношения к литературе в школьные годы, было немного, но их хватило для того, чтобы разговор стал развиваться в совершенно новом ключе. Солдатенков был удивлен и поражен этим удивительным подростком, который в столь юном возрасте имеет такой широкий круг интересов. Особенный переход случился, когда Александр откопал в своей памяти воспоминания из университетского курса философии о диалектике Гегеля. Тут-то Козьму Терентьевича и понесло. Великий князь лишь изредка задавал наводящие вопросы и слушал, слушал, слушал, в то время как фабрикант, пребывавший в уже зрелом возрасте, с азартом мальчишки рассказывал о своем увлечении литературой и живописью. Он то вскакивал и начинал вышагивать по комнате, размахивая руками, то буквально падал на диван и с отрешенным видом продолжал рассказ почти шепотом. Александру остро не хватало гуманитарного кругозора для полноценного участия в такой беседе, но оно и не требовалось, так как Козьме Терентьевичу хотелось просто выговориться. Ничего супротив Его Величества или местных чиновников он не говорил, так как был не дурак и понимал, кто его слушатель. Однако вот уже несколько месяцев мог беседовать на подобные темы только с письмами, а тут такой подарок. В общем, им пришлось прерваться только потому, что к Александру прибыл курьер от секретаря Закревского, сообщающего, как то и было договорено, о возвращении Арсения Андреевича.
Новость о желании загладить свою непомерную вспыльчивость и гордыню, не приличную сану священнослужителя, и в лучших традициях христианства благословить дело великого князя на ратные подвиги, принес Александру утром следующего дня лично митрополит. Разговор вышел недолгим. Великий князь искренне поблагодарил митрополита за его поддержку, но после того, как узнал о необходимой процедуре с всенощным бдением, скис, хоть и не показывал этого внешне, даже напротив, и довольно быстро откланялся, желая рассказать об этой прекрасной новости ребятам. Он еще вчера вечером серьезно призадумался о том, что он творит и что на грани фола. А сегодня ему вообще чуть дурно не стало, когда ему показалось, будто он не с митрополитом Московским Филаретом разговаривает, а с весьма довольным собой Леонидом Броневым, выступающим в роли группенфюрера СС при соответствующем костюме. Он аж холодным потом покрылся от радости встречи. Но, к счастью, подобных наваждений больше не было. Так что на протяжении всего разговора с митрополитом где-то на краю сознания звучал до боли знакомый голос Копеляна: «В этот день Штирлиц как никогда был близок к провалу». И так по кругу, как заевшая пластинка в граммофоне. Естественно, дабы не вызывать подозрений, он обрадовал ребят желанием митрополита, а после, ближе к обеду, отправился лично осматривать Архангельский собор, который до того еще ни разу не посещал. Александр сразу понял, что этот хитроумный старичок что-то задумал, по всей видимости, проверить одержимость бесами его, Александра. То есть пробует вставлять палки в колеса. Поэтому нужно было пресечь все эти вредные и деструктивные шевеления сразу и навсегда. В соборе не было ни души. Да и кому нужно было туда ходить, кроме слуг для уборки? Большой склеп с древними костьми, в котором уже давно даже службу не вели. Точнее, вели, но лишь изредка — по большим праздникам. Так что, войдя внутрь, Александр оказался в тускло освещенном помещении совершенно один. Колеблющееся пламя от немногочисленных толстых свечей, зажженных рано утром, создавало причудливые тени по всему зданию, а свет от немногочисленных узких окон лишь слегка рассеивал полумрак. Иными словами — сонно-мистическое царство, перед которым Александр, как искренне неверующий человек, не испытывал ни малейшего трепета. Именно здесь ему и предстоит совершить чудо. Подстроить, конечно. Однако для сторонних наблюдателей это не должно быть понятно. После некоторых раздумий великий князь пришел к выводу, что этим чудом должен стать относительно сфокусированный луч света, который осветит его на рассвете. Прилепить зеркальце в нужном месте было небольшим трудом, но, во-первых, его могли обнаружить до или после «чуда», а во-вторых, его не только могли, но и обнаружили бы непременно. Так что простая геометрическая задачка по пусканию солнечного зайчика серьезно осложнилась.
После пары часов лазанья по территории собора Александр обратил внимание на то, что толстенные стекла в рамах не только слегка мутноваты, но и весьма грязны как снаружи, так и изнутри. Иными словами, если их правильно протереть в нужных местах, можно получить жиденький и несколько рассеянный, но луч света, идущий от стекла под определенным углом. Дальше все было делом техники — замеры на глазок, расчеты углов и подготовка меток, чтобы в последний вечер провернуть подобную операцию. В общем, рассеянность лучей играла даже на руку великому князю, так как, по его расчетам, позволяла подсветить не какое-то малое пятно, а приличный фрагмент пола перед алтарем. Как раз то место, которое было обозначено митрополитом для всенощного бдения. Дело в том, что Александр предложил оформить сей процесс благословения на бумаге, потомкам на память и последующим членам братства в качестве инструкции. И митрополит отказаться от подобного дела не мог, равно как и Александр от самого ритуала. А в ходе записывания пришлось вполне четко и конкретно регламентировать весь ритуал, дабы путаницы не возникало. Опять же по настоянию Александра, дотошность которого в этом деле несколько раздражала Филарета. Откладывать задуманную митрополитом процедуру не стали, так что уже 26 сентября, в субботу, после обеда Александр сделал задуманное и подготовил собор к чуду. Само собой — тайно. А вечером того же дня все представление торжественно и началось. Причем всенощное бдение членов братства проходило при службе, проводимой митрополитом при шести помощниках. Он лично хотел проконтролировать поведение великого князя и убедиться в его чистоте перед Богом. Помимо указанных людей, в соборе находилось десятка два всякого рода слуг и служек. В общем, получилось вполне людно. К счастью, никаких крупных праздников на эту ночь не приходилось, потому и особых проблем в этом не было. Так что, когда с первыми лучами солнца в церковном полумраке весьма ярко подсветилось то самое место, на котором стоял Александр, Филарет чуть не подавился собственным языком, будучи удивленным, испуганным и вдохновленным одновременно. Этот ступор длился минут пять, причем у всех присутствующих, включая остальных членов братства. Получилось даже лучше, чем на то рассчитывал великий князь. Он сделал так, что от каждого окна в нужную сторону шло много малых и узких лучей, которые через 2–3 метра смешивались из-за рассеивания их стеклом, а потому с некоторого удаления казалось, что светятся окна целиком. Так что прошло все в лучшем виде. После завершения всех процедур в соборе Александр обратился к митрополиту с просьбой привести собор в надлежащее состояние, дабы братство в нем могло молиться, то есть отдраить в нем все, включая жутко грязные стекла, которые лишь после божественного вмешательства смогли пропустить толику света. Филарет грозно глянул на служек, которым было поручено следить за чистотой в этом храме, а те в ответ еле дрожащими от испуга голосами запричитали о том, что все будет исполнено в лучшем виде и уже сегодня. После чего митрополит, с видом «лихим и придурковатым» от полученного шока, двинулся в сопровождении великого князя Александра с остальными членами братства к Николаевскому дворцу, завтракать.
Уже вечером того же дня вся Москва знала о случившемся чуде, которое стало ключевой темой для досужих разговоров на ближайшее время. В связи с чем митрополит, как, впрочем, и Закревский с Левшиным, оказались своего рода заложниками подобного обстоятельства, ибо народная молва договорилась до ангелов, спустившихся с небес, дабы благословить великого князя с товарищами на ратные дела. Глупость, конечно, но опровергать ее было совершенно не в интересах как православной церкви, так и императорской фамилии. Даже более того: если бы кто-либо из свидетелей попробовал это сделать, то этот поступок имел бы весьма неприятные последствия. С одной стороны, митрополит, как человек хоть и весьма умный, но все же воспитанный в православном обществе, был более чем озадачен случившимся. С другой стороны, это могла быть чистой воды случайность, но уж больно она оказалась вовремя. В общем, после некоторых раздумий Филарет принял решение не искушать судьбу, тем более что было очень похоже на то, что Александр действительно находится под какой-то опекой божественных сил, явно обозначивших свое присутствие. Сделав соответствующие выводы и поделившись оными с Левшиным и Закревским, Филарет успокоился, надеясь на то, что дела вошли в спокойное русло и потрясения закончились. И очень даже зря, так как Александр, поняв, что товарищи наживку заглотили, решил делать следующий ход и развивать успех, как говорится, «не отходя от кассы». Задумка была проста и нетривиальна. Великому князю нужно было продвинуть свое видение учебной базы, но знать целую массу деталей и фактов он не мог по определению, так что проект в обычной его форме (то есть бизнес-план) был исключен. Однако успешно проведенная операция «Чудо» позволила ссылаться на сон, в котором он увидел то, что нужно строить, и изобразил все это в эскизах и набросках с пояснениями. Чем он и занялся. А 8 октября 1856 года, то есть спустя две недели после приезда в Москву, по инициативе великого князя был вновь собран совет, на котором Александр предоставил свои пожелания касательно особого кадетского корпуса. Собственно совета толком и не было, так как собравшиеся внимательно изучали целую папку эскизов, в которых полторы недели великий князь выражал свои мысли. Получилось весьма и весьма неплохо — даже невооруженным глазом было видно, что при некотором обобщении эта папка представляет собой весьма подробный план поэтапного развертывания мощной армейской учебной базы. Учитывая, что ни Левшин, ни Закревский, ни Филарет ничего подобного не видели, то они, разгребая папку, все больше и больше поражались, и не только проекту, но и происходящему вообще. А ближе к концу совета Алексей Ираклиевич был уже полностью убежден в том, что именно этот необычный мальчик — виновник того, что вообще вся эта каша заварилась. То есть у Александра шла своя игра, и весьма успешная.
Но вернемся к проекту. Согласно мыслям, изложенным на бумаге, особый кадетский корпус может быть запущен в функционирование в минимальном режиме уже через два месяца, то есть до наступления Нового года, а полное развертывание должно было завершиться летом 1861 года. В проекте были учтены самые разные детали, которые являлись как обыденными для существующего периода истории, так и новаторскими, а местами и вовсе революционными. После полноценного ввода в эксплуатацию учебный комплекс должен получить четыре однотипных трехэтажных казармы для полного пансиона учащихся числом до 1200 человек, то есть по 300 на корпус. В каждой казарме было по два десятка душевых кабин и по шесть десятков умывальников с туалетами. Туалеты, само собой, были далеки от современного нам состояния и представляли собой небольшую пристройку над выгребной ямой, прилегающей прямо к зданию. Помимо этого был предусмотрен пятый особнячок, где имелось 80 довольно просторных однокомнатных квартир для служебного пользования и еще столько же для размещения гостей. Учебных корпусов было четыре, в которых имелось шесть больших лекционных, восемь десятков малых и два десятка особых аудиторий, а также два малых танцевальных зала, три музыкальных класса и большой актовый зал. В общем, весьма и весьма обширные площади, позволяющие обучать до двух тысяч человек в одну смену. Кроме этого имелась отдельная столовая и не меньшая баня, небольшая мастерская для ремонта стрелкового оружия и снаряжения патронов, конюшни, склады, а также весьма обширный спортивный комплекс. Последний включал в себя закрытый отапливаемый бассейн с подогревом воды, стрельбище, плац, открытый манеж, несколько разнотипных полос препятствий, атлетический зал и площадку, игровой зал и площадку для игры в кирм, беговые дорожки и многое прочее. В общей сложности на территории учебной базы планировалось возвести более шести десятков различных крупных объектов, а также полторы тысячи таких мелочей, как фонари уличного освещения, скамейки, урны и прочее. Короче, весьма масштабное дело, в планировке которого просматривался явный запас на дальнейшее развитие. Спустя три часа Александр, ссылаясь на важные и неотложные дела, оставил своих фактически опекунов и отбыл на запланированную тренировку. Те же, в свою очередь, отбыли спустя час в резиденцию митрополита, разослав предварительно более десятка гонцов. Не считая некоторых разногласий, Левшин, как самый старший в чине между Филаретом и Закревским, постановил проект реализовывать, ибо он хоть и необычен, но очень любопытен. До прибытия в феврале следующего года Его Величества все равно много не получится реализовать, а дальше будет видно, тем более что, по предварительным подсчетам, до указанного отчетного момента общий расход на развертывание особого кадетского корпуса для великого князя легко укладывался в десять тысяч рублей, что было вполне допустимо.
Дальше начались скучные серые будни. Закревский курировал проработку привлеченными строительными организациями эскизов великого князя и преобразование их в нормальную документацию. А также контролировал начавшиеся строительные мероприятия и юридическую сторону вопроса. Филарет увлеченно занимался формированием мощной и развитой сети наблюдателей из числа священнослужителей, служек и наиболее ревностно верующих. Левшин вел по большей степени аналитическую работу, изучая политическую конъюнктуру Москвы и ее уголовный мир, дабы быть в курсе возможно большего количества разнообразных событий. Ну и общее курирование работы. В то время как Александр, при активном содействии Закревского и Филарета, занимался отбором будущих кадетов и преподавателей. И если с первым было все более или менее ясно и понятно — отбирались наиболее сообразительные и крепкие ребята лет 10–12 из числа дворянской молодежи со всей губернии, то со вторым вышла полная потеха. Великий князь не хотел, чтобы в особом кадетском корпусе преподавали случайные люди, поэтому он изъявил желание участвовать в собеседованиях с ними, где большей частью просто наблюдал, но изредка задавал вопросы. Зато такие, что хоть стой, хоть падай. Дело в том, что вопросы носили несколько провокационный характер и шли сильно вразрез с общим лейтмотивом собеседования. Своего рода тест на стрессоустойчивость и сообразительность. Этому благому и приятному занятию предавались целый месяц, в итоге получилось 89 учащихся, включая питерских ребят и самого великого князя, а также 7 преподавателей, отобранных из желающих по учебным заведениям московской губернии. 77 новичков разбили на 7 групп, во главе каждой был поставлен главным один из братства. Позже, по ходу развития учебного комплекса, группы планировалось довести до 14–15 человек, то есть до размера, примерно соответствующего взводу. Сам Александр своей группы не получал и стоял старшим при братстве, а занимался по индивидуальному графику на любом занятии. Не очень красиво, но того требовали обстоятельства контрразведывательной деятельности, ради которой этот особый кадетский корпус и разворачивали. В общем, как-то так. То есть время тянулось медленно и скучно.
15 декабря 1856 года произошло торжественное открытие особого кадетского корпуса, на которое прибыл великий князь Николай Николаевич, брат Его Императорского Величества Александра II Николаевича. Событие получилось не очень пышное, но получилось, хотя Саша по этому поводу очень сильно переживал, не до конца веря в то, что все хоть как-то сдвинулось с мертвой точки. Тут стоит отметить, что Николай Николаевич не только имел военно-инженерное образование, но и был весьма увлечен военным делом, а потому заинтересовался проектом военно-учебной базы, то есть Особого императорского кадетского корпуса, посвященного архистратигу Михаилу. Да и беседа с Александром его заинтриговала, даже несмотря на то, что Саша пытался прикидываться максимально натуральным шлангом. Не получилось. Николай Николаевич был настолько поражен столь разительными и решительными переменами в великом князе, что даже отметил того же дня в своем дневнике особую, не по годам, разумность Александра Александровича, который интриговал его свежим и очень любопытным взглядом на многие вопросы. К счастью, начальство, направленное проведать авантюрное мероприятие самим императором, гостило недолго и Новый год встречать в Москве не решилось, а потому отбыло не задерживаясь. В первых числах января до Александра наконец дошла мысль о том, что через полтора месяца прибудет император лично (ну и цесаревича притащит) и его нужно будет удивлять и поражать в хорошем смысле слова. Ведь как иначе получить те 150 тысяч рублей, которые были необходимы на строительство и оборудование учебной базы? Идея оказалась, как ни странно, самая банальная. Александр случайно вспомнил о том, как в конце позапрошлого года носились с гербом, и его вдруг осенила мысль о геральдическом трио (герб, гимн, флаг), которое на текущий момент было неполным. Существовавший флаг Бернгард Васильевич Кёне вывел из придуманного им же и утвержденного в том же 1856 году личного герба рода Романовых. Также со слов Николая Николаевича Александр узнал о том, что был утвержден герб Российской империи, работы все того же Кене. И если это именно то, о чем подумал Саша, то получилось у Бернгарда Васильевича на редкость перегруженным и с весьма странным смыслом. Например, герб был так устроен, что символически обозначал в качестве столицы Москву, хотя таковой являлся Санкт-Петербург. В общем, работать еще над этой поделкой нужно было изрядно, но не к спеху, так как в условно съедобной форме можно было и творчество Кене проглотить. А вот с гимном была полная беда. Да, конечно, была замечательная песенка «Боже, царя храни!», утвержденная в 1834 году в качестве государственного гимна Российской империи дедушкой Александра императором Николаем Павловичем, но, положа руку на сердце, на гимн она вообще не тянула. Ну не может нормальный гимн звучать как какая-то заунывная молитва с изрядными нотками скуления. Да, Александр не был искусствоведом, но уж больно слух ему резало то заунывное пение, которое тут по недоразумению почитали за гимн великого и могущественного государства. Хотя в свете таких песен, как «Молитвы русских» или «Сколь славен наш Господь в Сионе», выглядел вполне уместно и актуально, особенно для Саши, у которого еще не остыла память ощущений от прослушивания правильного гимна в исполнении правильного хора (Александрова). В общем, пометавшись пару дней, великий князь Александр Александрович решил, что пусть он и совершенно убогий стихоплет, но сильно испортить гимн СССР не сможет при всем желании. Правда с музыкальным сопровождением была беда — он еще практически не умел играть, хоть и занимался усердно. Решение проблемы пришло довольно просто — его осенило на уроках музицирования, где они с остальными кадетами учились играть на фортепьяно. Дело в том, что саму композицию Александр помнил отлично и не мог лишь ее изобразить. Но кто сказал, что изображать ее должен он сам? Вот так, мучая своего уже немолодого преподавателя музыки Карла Генриховича, он шаг за шагом «сочинил» и записал в нотах сам все музыкальное сопровождение к гимну, проводя по 3–4 часа ежедневно в этом весьма заунывном занятии. Зато уже 17 января 1857 года ноты для фортепьяно были закончены, и Александр, 23 числа того же месяца, решил опробовать свою, сильно переделанную версию гимна СССР, под аккомпанемент Карла Генриховича перед Филаретом, Закревским и Левшиным. Причем, как и с учебной базой, Саша сослался на сон, в котором слышал эту музыку и отрывки песни в исполнении мощного мужского хора, которые доносились откуда-то издалека, как порывы ветра.
Песня получилась, конечно, далекой от совершенства, но все одно поразила слушателей. Не писали в те времена таких песен, а потому гостинец из эпохи великих войн гудел, отдавая легким рокотом могучих энергий неимоверного напряжения сил, и произвел сногсшибательное впечатление на камерных слушателей. Даже с учетом исполнения голосом ребенка. Особенно на Филарета, так как Александр объяснил, как это должно звучать в итоге, перед тем как начал исполнение. Как оказалось, митрополит обладал довольно живым воображением в плане музыкальных инсценировок, так что мощный мужской хор, поющий гудящим басом под оркестровый аккомпанемент, представил себе предельно ясно и очень отчетливо. Так что оставшееся до визита императорской четы время кадеты проводили в строевой подготовке, чтении, письме, счете и песнопении. Для пущего эффекта митрополит отрядил даже два десятка монахов, поющих в хорах во время служб, дабы выправить общую тональность исполнения песни подростковыми голосами. Да еще подговорил Арсения Андреевича, который оперативно подыскал старых солдат-ветеранов, списанных со службы по старости, которые умели хорошо играть на музыкальных инструментах, организовав тем самым сводный оркестр из двух десятков человек. Так что работа кипела. В общем, когда 23 февраля 1857 года прибыл Его Императорское Величество Александр II Николаевич с августейшей супругой Марией Александровной и цесаревичем Николаем Александровичем, их ждал весьма необычный, хоть и сыроватый, сюрприз. С императорской четой также прибыл великий князь Николай Николаевич, который заинтересовался задумкой Александра с разворачиванием учебной базы и всячески стимулировал продвижение этого проекта во время личных бесед с братом.
Встреча императорского поезда на Николаевском вокзале оказалась довольно утомительным и напыщенно-пафосным мероприятием. Практически вся верхушка Москвы стремилась выразить свои верноподданнические чувства и любовь к российскому самодержцу, что издали напоминало известную карикатуру с курсами топ-менеджеров, где тех обучали высшему пилотажу по лизанию задницы. Саше все эти высокопарные речи казались жутким лицемерием, но приходилось поступать, как хорошо известные пингвины из мультфильма «Мадагаскар»: «улыбаемся и машем». С вокзала сразу поехали в Николаевский дворец Московского Кремля, где отобедали и стали отдыхать. С утра же, 24 февраля, вся делегация отправилась смотреть кадетский корпус. После исполнения песни приятно пораженный император провел импровизированный смотр и, оставшись довольным, отправился осматривать строительные площадки. На территории корпуса не было ни единого целого здания — все либо строилось, либо проектировалось, так что занятия пока проходили в классах непосредственно в Кремле. Особенно лазить по стройке Александр Николаевич не стал и, удовлетворившись тем, что «работа ведется», отправился отогреваться в Николаевский дворец. Там, по прибытии, был собран рабочий совет в числе Николая Николаевича, Левшина, Закревского и Филарета, который стал объяснять проект всей учебной базы, в то время как великого князя Александра оставили с цесаревичем и матерью, дабы они смогли наконец пообщаться в покое и тишине. Все, как говорится, шло по плану, кроме приватного общения со старшим братом и мамой. Казус заключался в том, что цесаревич воспринимал Сашу как старшего и вел себя как верный песик, который чуть ли ему в рот не заглядывал. Это очень не нравилось Марии Александровне, но поделать ничего не получалось. Ее второй сын за последние два года сильно возмужал и повзрослел. То тринадцатилетие, на которое они все прибыли, было лишь условным, так как по виду Саша уже вполне походил на 15-16-летнего, а по разуму и более того, самым безжалостным образом опережая своего старшего брата. Это пугало императрицу и радовало мать, но виду Мария Александровна не подавала, решив, что «поживем — увидим», тем более что пока ее сыновья замечательно ладили.
А дальше началась дикая суета и возня, когда завершение кучи больших и малых, просто срочных и совершенно неотложных дел по подготовке к празднованию тезоименитства великого князя Александра Александровича незаметно перешло в сами торжества. В общем, много пафоса и глупости, которыми всегда полнятся публичные мероприятия. Поздравления практически всего бомонда Москвы, а также всей свиты императора, вручение преимущественно бесполезных, но весьма дорогих подарков и прочие «танцы с бубнами». Однако самым интересным событием для стремительно взрослеющего Александра стал бал. Танцевал он, конечно, еще не очень, да и особого интереса к тому не питал, но на праздник слетелось множество симпатичных дам, часть из которых к тому же имела весьма откровенные декольте и, увлеченно порхая по дворцу, довольно активно флиртовала, выискивая самые разнообразные выгоды. Бедный Александр имел ускоренное развитие, а потому, выглядя на все 15–16 лет, имел гормональный уровень того же возраста. Да, сознание взрослого, умудренного опытом человека сдерживало совершенно дикие, стихийные порывы сексуального характера, но пара танцев с молодыми, стройными и упругими девушками практически сорвали ему крышу. Так что, четко осознавая, что достиг предела самоконтроля, Саша поспешил удалиться на балкон, в сторону от шумной толчеи, дабы остыть. Ситуация была осложнена еще и тем, что его степень сексуального желания находилась в столь острой форме, что эрекция наступала буквально от пары прикосновений к даже не очень симпатичным дамам. Что было замечено и привлекало излишнее внимание да пересуды. Вот так и стоял Саша, любуясь красивым звездным небом, благо к вечеру погода стала заметно мягче, а потому ему не грозило немедленно заболеть простудой от переохлаждения. Через четверть часа дверь на балкон тихонько приоткрылась, Александр обернулся и увидел отца, то есть императора Александра Николаевича.
— Саша, отчего ты покинул гостей? Ты чем-то опечален?
— Нет, отец. Отчего мне печалиться? Праздник получился очень хороший, да и ваш приезд меня обрадовал. Но в этой зале творится что-то невозможное. Там столько соблазнительных дам, что у меня голова идет кругом. Ты сам представь: только приобнимешь за талию какую-нибудь красавицу, и все — я уже возбужден, причем настолько, что не то что танцевать, а даже ходить становится жутко неудобно в лосинах, которые почему-то любезная мама порекомендовала мне надеть на бал. А эти любознательные особы столь беззастенчиво разглядывают мои штаны и хихикают, обсуждая какие-то, по всей видимости, пошлые детали, что я теряюсь. Отец, все это просто невыносимо. — Александр говорил искренне. Он понимал, чем чреваты сексуальные отношения при дворе для неженатого великого князя и каким боком они ему могут вылезти, а потому честно признался отцу в своем конфузе. Впрочем, тот лишь улыбался и посмеивался в усы. — Вот и ты смеешься. А мне что делать? Они ведь так откровенно себя ведут. Буквально манят. И ведь поддайся, я уверен, не постесняются меня увлечь в тихое, уютное местечко. А увлекаться страшно — неизвестно, каковы их намерения. Я, конечно, красив, но не настолько, чтобы вскружить голову столь большому числу дам. Значит, они чего-то хотят от моего происхождения.
— Прав был Алексей Ираклиевич, ты очень быстро повзрослел и уже научился делать правильные выводы в таких щекотливых вопросах. Хоть такое и необычно слышать от двенадцатилетнего мальчика, которого и вопросы подобные не должны особо волновать. Но советовать тебе я тут ничего не буду — думай сам, однако, делая что-то, помни о том, кто ты. Постарайся в тех любовных похождениях, которые тебя в ближайшее время закружат, не потерять голову.
— Ты что-то знаешь? — Саша был несколько удивлен ответом отца.
— Только слепой не видел, какими глазами на тебя смотрели несколько известных своей любвеобильностью дам. Боюсь, что тебя будут осаждать по всем правилам военной науки. — Император улыбнулся и положил руку на плечо сыну. — Дамы хоть и старше, но любовь к молодости в них сильна. Что, впрочем, не так плохо для тебя. И буря ощущений поуляжется, и перетерпишь до свадьбы под присмотром опытных дам.
— А как же митрополит? Он же мне плешку проест от макушки до самых пяток, если узнает.
— Я его предупрежу и все объясню.
— Кстати, ты говорил про свадьбу. Мне кого-то уже сосватали?
— По договору, заключенному твоим дедом в 1852 году, ты должен будешь жениться на Елене, дочери королевы Виктории и принца Альберта.
— Насколько я слышал, в том договоре есть маленькая оплошность — его не подписала Пруссия. То есть он не имеет силы, и мы вольны поступать так, как желаем сами.
— Ты видел портрет Елены и она тебе не понравилась? Или ты не желаешь связывать свою жизнь с ней по какой-то другой причине?
— Тебе, наверное, уже передали, что весь проект учебной базы мне приснился во сне. Ведь так?
— Все верно. И о событии, произошедшем в Архангельском соборе, я тоже осведомлен. Тебе был еще какой-то вещий сон?
— Отец, — Александр повернулся лицом к императору и твердо посмотрел тому в глаза, — с того дня, когда митрополит меня благословил, мне каждую ночь снятся сны. Если хотя бы сотая их часть окажется правдой, то нас ждут тяжелые времена. Очень тяжелые. — Александр посмотрел куда-то в небо, на звезды и, выждав небольшую паузу, продолжил: — Что же касается Елены, то тут есть несколько спорных моментов. Во-первых, она очень любвеобильна. Через два-три года эта девушка будет вовлечена в скандал с прислугой из-за своих непомерных природных желаний любить и быть любимой. Она, как и я, развивается быстрее своего возраста. Иными словами, девушка начнет бурную любовную интрижку с каким-нибудь библиотекарем. Если все пойдет так, как пойдет, то подобного поворота событий не предотвратить. Бедняжку нужно вытаскивать из ее развращенного окружения. Возможно ли Елену, как мою невесту, пригласить жить в Санкт-Петербург или в Москву, дабы она смогла привыкнуть к тому месту, где пройдет вся ее взрослая жизнь, и завести подружек? Мы же не хотим, чтобы дочь столь могущественной королевы чувствовала себя здесь одиноко? Да и в плане любовных похождений пусть лучше мной раньше срока увлекается, чем не пойми кем.
— Разумное предложение. Я обговорю с сэром Кимберли этот вопрос, обозначив наши опасения и твой интерес к невесте, которой желаешь стать прежде свадьбы добрым другом. Но как тебя понимать? Ты только что говорил о своем нежелании венчаться с Еленой.
— Да. Это так. Правда, боюсь, вариантов у нас немного. Это всего лишь сны, но они меня тревожат.
— Рассказывай. Пока твои сны были очень любопытны.
— Великобритания нам не друг, а напротив — враг. Как только наши интересы пересекутся, она незамедлительно наплюет на наше родство. Выгода от моего венчания с Еленой для России только одна. Через несколько лет в Северо-Американских Соединенных Штатах начнется Гражданская война. Все их государство развалится на Север и Юг. Если мы не поддержим Юг, то Север победит, и тогда обновленные Соединенные Штаты Америки станут мощным государством, которое в весьма недалеком будущем создаст нашему Отечеству огромные проблемы, по сравнению с которыми все британские пакости покажутся малой шалостью. Великобритания будет также заинтересована в отделении Юга. Так вот, единственный плюс от моего брака с Еленой будет заключаться в возможности выступить единым фронтом с Великобританией и нанести поражение северянам. Это не только спасет от захвата наши владения в Северной Америке, но и сгубит на корню могущественного противника. Во всем остальном пользы от моей свадьбы с дочерью королевы Виктории не будет никакой.
— Александр, твои слова странны. Однако Николай Николаевич в восторге от твоих идей по доработке кадетского корпуса, почерпнутых из снов. Да и вообще, пока твои сны были весьма и весьма любопытны. Поживем — увидим, но я запомню твои слова.
— Николаю Николаевичу понравилась моя задумка?
— Конечно, он мне все уши ею прожужжал, — император улыбнулся. — Да и мне она пришлась по душе. Так что средства на ее создание и содержание найдутся в полном объеме. Пусть это будет моим подарком на твой день рождения. Решить вопрос с обмундированием и учебным вооружением в самые малые сроки я попрошу Арсения Андреевича.
— Отец, а можно с формой и оружием я сам попробую разобраться?
— Тебе это так важно? — Император вновь улыбался по-доброму в усы.
— Конечно. У меня масса мыслей касательно этих двух вопросов. Ты ведь не против того, чтобы мы на корпус закупали самое разнообразное стрелковое оружие для изучения и освоения передовых мыслей в военном деле?
— Хорошо. Мне даже самому интересно, что у тебя получится. Впрочем, мы застоялись на свежем воздухе, пойдем в зал, а то наше бегство от прекрасных дам вызовет их разочарование. Видишь, вон и Наталья Сергеевна с подругами переместилась поближе к балкону. — С этими словами император решительно шагнул к двери, ведущей на балкон, открыл дверь и вопросительно взглянул на сына.
Глава 3
КАДЕТСКИЙ КОРПУС
Торжества закончились 2 марта 1857 года, да и то в связи с тем, что Его Императорское Величество отбывал в Санкт-Петербург вместе со всей свитой, императрицей и цесаревичем. Еще на вокзале, продолжая махать ручкой отъезжающему поезду, Александр обратился к Левшину:
— Алексей Аркадьевич, отец мне обещал полное финансирование учебной базы, а также вольность по обмундированию и закупке учебного вооружения. Он вас об этом проинформировал?
— Безусловно. У вас есть какие-то распоряжения?
— Да, конечно. Мы тут практически полгода, а мне еще не представлен будущий комендант моего кадетского корпуса. Это возможно исправить?
— Алексей Петрович уже давно всячески отпрашивается от подобной чести, ссылаясь на плохое самочувствие. Я уже думаю, что нам стоит поискать кого-то моложе и деятельнее.
— Ну что же, думаю, у нас не отвалятся ноги, если мы сами навестим старого ветерана. Как вы считаете? — Левшин несколько удивленно посмотрел на Сашу, но быстро взял себя в руки:
— Безусловно, это решит проблему его плохого самочувствия.
— Вот и отлично. Отправимся к нему в гости прямо с вокзала.
Небольшой церемониал на вокзале закончился довольно быстро, и уже через четверть часа Александр в легкой бричке вместе с Левшиным ехал к месту проживания Алексея Петровича Ермолова. По информации, которую предварительно собрал великий князь, этот старый генерал был весьма необычным человеком. Рожденный в 1777 году и воевавший еще с Суворовым, он имел весьма мощный характер, который не позволял ему ладить с начальством. Ну не умел он «вылизывать задницы», а ведь, как известно, это одна из наиболее ценных добродетелей в рядах высшего руководства. Как говорится, у кого язык трудолюбивее, тех и уважают. Но как военный специалист он был весьма и весьма мощным товарищем, который сохранял самообладание перед лицом любого врага и готов был идти, не оглядываясь, до конца. А как он наводил порядок на Кавказе, любо-дорого смотреть. Стремительно и мощно. Даже ломовые вливания британского оружия и денег не сильно помогали в поддержании беспорядков и антироссийских выступлений. Правда, сейчас он уже стар и обижен на императоров российских, но именно за этим к нему Саша и ехал. Ему надобно было, чтобы старый лев не умирал, тихо протухая в своем вольере, а вышел на люди и последние дни своей жизни прожил, вдыхая полной грудью и не скитаясь по углам.
Встреча оказалась весьма прохладной, сам Алексей Петрович не спеша вышел на крыльцо и, морщась от необходимости принимать кого бы то ни было, пригласил «дорогих гостей» внутрь. Убранство его жилища было простым и незамысловатым. Никаких излишеств. Все просто, надежно и по делу. Это явно не нравилось Левшину, который привык жить в праздности и пышности, но впечатлило Александра. Внутри небольшой залы Ермолов, совершенно игнорируя этикет, уселся в большое кресло и уставился на вошедшую парочку незваных гостей. Алексей Ираклиевич со слегка кислой мордой лица от такого теплого приема стал рассказывать о том, что Ермолову надлежит сделать по распоряжению Его Императорского Величества. А великий князь отошел в сторону и рассматривал небольшую коллекцию холодного оружия, привезенную Алексеем Петровичем откуда-то с востока, вероятно с Кавказа. Впрочем, долго эта бесполезная волокита с уговорами и отповедями длиться не могла. Александр подошел к совершенно раздосадованному таким пренебрежительным положением Левшину и попросил его оставить их для разговора с глазу на глаз. Выждав секунд пятнадцать-двадцать, прежде чем Алексей Ираклиевич выйдет во двор к бричке, дабы отдышаться и спустить накопившийся пар, он повернулся к Ермолову. Лицо оного было полно ленивого пренебрежения и даже легкой усмешки. А потом великий князь повернулся к окну, сделал несколько шагов и взорвался.
— Ты! — Александр буквально взревел, вкладывая в этот возглас всю ярость, которую только мог из себя выдавить. Алексей Петрович, совершенно не ожидая подобной выходки, привстал и несколько взбодрился. — Трус! — вновь выкрикнул с не меньшим эмоциональным наполнением великий князь, указывая на Ермолова рукой. От таких слов старый, дряхлый мужчина преобразился. Лицо стало суровым, глаза прищурились, а сам он как-то весь подтянулся и ожил. Будто лет десять сбросил. — Как ты смеешь отступать перед лицом врага?! — Негодованию Александра не было предела. Впрочем, Ермолов уже закипал и был на не меньшем взводе.
— Что?! — Алексей Петрович взревел, не выдержав провокации, которую ему устроил великий князь.
— То! Меня бессовестно обманули! — Великий князь изо всех сил ударил кулаком по столу так, что чуть не отбил себе руку. Но получилось эффектно. — Я хочу видеть генерала Ермолова! Кто мне подсунул этого трусливого старика?
От таких слов Алексей Петрович, задыхаясь от ярости, с придыханием заорал:
— Щенок! Что ты себе позволяешь?! — На крики вбежал Левшин, но, войдя в комнату, поймал на себе два разъяренных взгляда, привлеченных новым шумом, от коих ему стало совершенно страшно, и, поспешно ретировавшись, остался под дверью подслушивать разговор, не привлекая более их внимания.
— Сядь! — Александр продолжал рычать на Ермолова. — Сядь и подумай о том, что ты творишь. Боевой генерал. Герой Бородинского сражения. Гроза Кавказа. А в старости стал трусом, — проговорил великий князь с легким пренебрежением. — Тебе же немного осталось. Как ты в глаза Александру Васильевичу там, — Саша поднял руку и указал пальцем наверх, — смотреть станешь? Что скажешь? Оправдываться начнешь, что, дескать, в старости перед чиновничеством совсем сконфузился. Как оставил помыслы о делах благих, лелея жалость к себе, любимому? — Ермолов, насупившись и пыхтя, плюхнулся обратно в кресло. Его рассеянный взгляд блуждал по полу. Александр повернулся к нему спиной и, отойдя к небольшому окну, молчал, рассматривая мутные разводы, оставшиеся после многих дождей на стекле. Через несколько минут молчания он развернулся, взял небольшой табурет, поставил его перед стариком и, сев, продолжил: — Ты знаешь о том, что Восточную войну мы проиграли по всем статьям? Понимаешь, в чем причина? — Ермолов молча поднял тяжелый взгляд и уставился прямо в глаза Александра. — Молчишь? А ведь ты все понимаешь. Солдаты, кои даже стрелять толком не умеют, офицеры, которые только числятся в армии и прожигают свою жизнь по балам, пивным да игорным заведениям. И это если не вдаваться в пошлые подробности. — Саша стал вышагивать по кабинету, стараясь произносить свои слова медленно, четко и ясно, выговаривая в такт шагам. — Все прогнило к чертовой матери, а ты от дела бегаешь и ломаешься, как какая-то девка на выданье. Ты думаешь, это было легко — получить возможность для постройки новейшей военной учебной базы, где наших воинов смогут научить чему-то дельному и полезному кроме маршировок, танцулек да попоек? Полосы препятствий, новые учебные корпуса с залами для практических занятий, атлетические снаряды для укрепления тела, стрелковый полигон для изучения нового оружия и много чего прочего для пущего развития армии нового строя. Ты что, хочешь подвести свое Отечество, в котором лишь единицы способны в нынешнюю тяжелую минуту встать на его защиту не для корысти личной, а ради дела общего? И ты среди них. Ну! Что молчишь? — Александр повернулся на каблуках и вновь посмотрел пыхтящему Ермолову в глаза, и тот, немного помолчав, с тяжелым вздохом ответил:
— Но я действительно очень слаб и боюсь, что умру со дня на день. Как мне такому сражаться?
— Да пусть у тебя даже ног с руками не было, то зубами надлежало бы вгрызаться. Поймите, Алексей Петрович, этот затяжной бой будет у вас последним. И только от вас зависит то, как вы его примете. Тихо помирая на диване или сражаясь с врагами Отечества до последнего вздоха. Вы нужны мне. Нет, не мне. России. Если вы хотите, чтобы наша Родина выжила, чтобы не слегла под ударами врага, вы должны собраться с силами и вступить в этот бой. Примите должность и начинайте действовать, зная о том, что отступать более некуда.
— Враги… да неужто кругом одни враги?
— У России, Алексей Петрович, во все времена было только два верных друга и союзника — ее армия и ее флот. Все остальные же только и алчут что-либо выгодное от нее получить или как-либо ее попользовать ради своих интересов. После разгрома в Восточной войне наше Отечество стоит на пороге полнейшего развала и опустошения. Война закончилась, но то было всего лишь малой битвой. Вся наша родина в огне огромного пожара иной войны, которая идет не пулей да штыком, а в гражданских делах. Мы терпим сокрушительные поражения на всех театрах боевых действий — от простой сельской семьи, которая с каждым годом нищает и голодает все больше, до заводов и фабрик, которые складываются под давлением врага как карточные домики. Транспортные коммуникации совершенно не развиты. Армия не обучена и не вооружена, а если и вооружена, то чем попало, и к тому даже огневого припаса нет вдоволь. Алексей Петрович, у нас сейчас разруха страшнее, чем видел Петр Алексеевич, всходя на престол. — Ермолов хмыкнул и уже с легкой усмешкой спросил:
— Лихо ты говоришь не то что для ребенка, но и для взрослого. И как далеко ты готов пойти? Дело-то нешуточное. Вон меня как потрепали твои друзья царедворцы. Мыслю, и тебя не пожалеют. — Александр не спеша прошелся по комнате, подошел к стене, где висело восточное оружие, щелкнул ногтем по клинку одной из сабель, обернулся:
— Вопрос не в том, дорогой Алексей Петрович, как далеко я пойду, а в том, насколько крепка моя вера и любовь к Отечеству, чтобы пойти так далеко, сколь будет нужно. — Спокойный, твердый и жесткий взгляд подростка встретился с таким же взглядом Ермолова. В наступившей тишине они минут пять молча смотрели друг другу в глаза, от чего Александр чуть сознание не потерял, но удержался. После несколько затянувшейся паузы Алексей Петрович встал, подошел уже куда более твердой, нежели раньше, походкой к великому князю и сказал:
— Ну что ж, тогда я иду с тобой. До самого конца. — После чего протянул великому князю руку.
— Делай что должен — и будь что будет, — подтвердил его слова Александр, и они крепко, до хруста его молодых костей, пожали руки, но Саша даже не поморщился, хоть ему и было нестерпимо больно от такого стального рукопожатия. Левшин же, что стоял за дверью, был совершенно ошарашен услышанным разговором. Он, конечно, кивал, слушая митрополита о том, что Саша не совсем обычный мальчик и скорее всего на нем лежит божественное благословение, но такого он совсем не ожидал. Ведь этот двенадцатилетний подросток буквально раздавил своим напором старого боевого генерала, подавив и подчинив себе. Да и говорил такие слова, причем таким голосом, что мурашки по коже от подобного бегали у самого Алексея Ираклиевича.
Первым из кабинета вышел Ермолов, посмотрел на сидящего возле двери Левшина, молча взял у того из рук предписание и выдвинулся во двор, на свежий воздух. За ним, пошатываясь, появился Александр, растирая сильно помятую руку. Он как мешок рухнул рядом с Алексеем Ираклиевичем на лавку, откинулся спиной к стенке, закрыл глаза и спросил:
— Как вам разговор? Ну же, не притворяйтесь, я знаю, что вы подслушивали.
— Знаете, Ваше Императорское Высочество, я все больше убеждаюсь в том, что не зря жители туманного Альбиона так вами интересуются. Не боитесь?
— Чего?
— Сегодня вы смогли уговорить Ермолова вступить в наши дела. Зная его характер, можно уверенно сказать, что этот старик сможет многое сделать. Вы растормошили его молодость, его обиды. Кто следующий?
— Не знаю. Можете кого-то порекомендовать?
— Александр, — Левшин развернулся, — будьте аккуратнее. Если подобные слова дойдут до определенных ушей, вы сможете скоропостижно тяжело заболеть или скончаться. Да, вы не по годам умны, но не забывайте о собственной безопасности.
— Думаете, кто-то поднимет руку на великого князя?
— Не думаю, а знаю. Объявят сумасшедшим и под домашний арест посадят до самой старости, а то и в монастырь. Помыслы у вас хорошие, но помнить надо, что не у всех такие. Постарайтесь остерегаться непроверенных людей.
— Неужели так все плохо?
— Вы даже не можете себе представить. Что же касается рекомендаций, то по возвращении в Николаевский дворец я предложу вам одну книгу. Ее автор еще жив, хоть и не молод, и если вас заинтересуют его мысли, то я приложу все усилия для его перевода в корпус.
— А кто это? Где он сейчас служит?
— Сначала прочтите книгу и обдумайте его предложения. Далеко не все его воспринимают всерьез, но, похоже на то, что вас он должен заинтересовать. А теперь пойдемте. — Левшин встал. — Нам надобно проводить Алексея Петровича в Николаевский дворец и ознакомить с обстоятельствами нашего предприятия более серьезно и детально.
Ермолов развернулся. Он практически полностью оттер от инспекционных дел на строительстве учебного комплекса Закревского и сновал буквально повсюду на своей крытой двуколке, горюя только о том, что возраст уже не тот, а потому верхом не в силах. К ужасу рабочих и подряженных артелей, этот вдруг оживший старик был «везде и всегда». Благодаря его пристальному вниманию к строительным работам те серьезно ускорились без заметного ухудшения в качестве. Дисциплина, здравый ум и личная мотивация — они всегда на пользу шли в подобных делах. Впрочем, кроме организационно-дисциплинарных вопросов, полностью поглотивших его, он никуда не влезал. Банально не хватало времени и сил — вечером он проваливался в глубокий, спокойный сон практически сразу, как голова касалась подушки, в то время как раньше мучился бессонницей. Впрочем, все это не шло во вред. Такая бурная деятельность очень благодатно отразилась на его здоровье. Собственно, для стариков это весьма характерная черта: чем больше, сидя дома, они киснут, тем больше прилипает к ним болячек и быстрее они превращаются в совершенных развалин. Эта деталь очень заметна и у наших, современных пенсионеров, которые, если не займут себя каким делом после выхода на пенсию, то очень быстро вянут и умирают. Но мы отвлеклись. Стройка идет ударными темпами, которым позавидовал бы даже товарищ Стаханов, кадеты увлечены как умственными упражнениями в классах, так и физическими в зале и на улице, Левшин с Филаретом относительно успешно ловят шпионов, оные потихоньку прибывают преимущественно из столицы и прочая, прочая, прочая. В общем, на первый взгляд наступила тихая и спокойная трудовая идиллия — все занимаются своим делом. Лишь у Александра было все не слава богу; впрочем, как обычно. Помимо довольно насыщенной деятельности по трем основным направлениям, к которым он был привлечен (учеба, тренировка и работа над учебной программой кадетского корпуса), Саша нашел себе два новых занятия, из-за которых практически забыл такое замечательное словосочетание — «свободное время». А также стал осваивать работу в дороге, для чего завел себе солидный блокнот в чехле из толстой кожи с небольшим замочком, ключ от которого он всегда носил с собой.
Но вернемся к делам, которые так увлекли Александра. Первым делом стало искусство — он увлеченно посещал кружок Козьмы Солдатенкова, где регулярно собирались художники, скульпторы, мыслители, поэты и литераторы, а также интересующиеся этими вопросами люди самого разного толка. Саша ставил перед собой вполне конкретную задачу: нужно найти и установить доброжелательный контакт с максимальным количеством этой зловредной братии. А также сделать заметки по наиболее одаренным и сговорчивым «творцам», дабы впоследствии использовать их в своих делах. К слову сказать, визиты Его Императорского Высочества сделали кружок безумно популярным. Даже более того, Козьме Терентьевичу пришлось срочно решать вопросы с размещением гостей. Так что, помимо собственно творцов очередных «нетленок», Александр уже к концу марта стал замечать в гостях у Солдатенкова самых разнообразных дворян и «дельцов», безусловно, всем сердцем ценящих искусство и полностью разделяющих страсть Александра Александровича к этому изящному делу. Впрочем, нет худа без добра. Эта толпа проходимцев всех сортов играла на руку работникам творческих профессий, так как стала их финансировать, покупая что-то из их работ или просто делая подарки, подавшись массово в меценаты, дабы продемонстрировать свое восхищение глубиной и одухотворенностью авторов самых разных мастей и пошибов. В общем, очередной цирк класса шапито, объединивший проходимцев всех мастей под одной крышей. Видимо именно так искусствоведы и проталкивали жуткие, совершенно бездарные произведения в свет, лживо называя их откровениями, дабы продемонстрировать свой культурный уровень. Только Остапа Бендера с его известной шуткой о творческих буднях не хватало: «Киса, скажите мне, как художник художнику, вы рисовать умеете?» Так и зажили. Жаль, что Александру нельзя было прекращать этой вакханалии и нужно было лишь лукаво улыбаться, уделяя, впрочем, внимание наиболее адекватным. Хуже всего приходилось Козьме Терентьевичу, у которого иногда от всего этого бедлама голова кругом шла. Но он держался, ибо отлично понимал, что эта стая шакалов будет сопутствовать бедному Александру всю его жизнь. И поделать с этим ничего нельзя. Поначалу он даже стал раздражаться, но после приватного разговора с великим князем, без свидетелей, в котором ему объяснили определенные детали происходящего, смирился. Тем более что помимо талантливых деятелей искусства и не менее одаренных «повышенной проходимостью» бездарностей его дом стал посещать практически весь региональный бомонд дворянского и промышленного толка, с которым стало легче находить общий язык в коммерческих вопросах.
Вторым серьезным делом Александра стал практически перманентный мозговой штурм с целью вспомнить все, что только можно, по самым разнообразным предметам быта и вооружения. Все, что он помнил или мог помнить. Начиная от канцелярских кнопок и заканчивая всевозможными решениями в области организации хозяйства, афер и прочего. Он записывал все, что приходило в голову касательно самых разнообразных деталей, даже самых глупых и нереальных, а потом, выспавшись и отдохнув, занимался их обобщением. Это даже стало своего рода правилом — каждое утро после зарядки, моциона и завтрака великий князь проводил не меньше часа за своим дневником, обдумывая прошедшие за день дела. Это дело даже встретило всеобщее одобрение. Но оттого работа не облегчилась, так как великий князь в свою прошлую жизнь многим вещам не придавал особого значения. Таким простым и обыденным, буквально существовавшим вечно. А это оказалось совсем не так. И теперь, работая все свободное время со своей памятью, извлекая из нее разрозненные крохи ценнейших знаний, Александр чувствовал себя кем-то вроде Штирлица, что лихорадочно вспоминал, сидя в подземелье гестапо, подробности давно минувшего дня. Впрочем, все было не так плохо: защита кандидатской диссертации по военно-промышленному развитию Российской империи второй половины XIX века давала о себе знать, так как количество статей обзорного толка, прочитанных им в свое время, было разительно и охватывало самые разные области науки и техники. Причем не только указанного периода. Однако при всей своей красоте такой подход имел свои недостатки. Да, Александр отлично помнил, как и из чего был сделан тот же баллистит или кордит, но он его никогда не делал и не представлял себе, как устроить его массовое производство. Он просто никогда с этим не сталкивался. Та же ситуация была и с тротилом, пенициллином, двигателем внутреннего сгорания, самолетом, пулеметом, магазинными винтовками и прочими, весьма многочисленными и жизненно важными для государства вещами. То есть на деле он имел всего лишь большой задел для обширной исследовательской работы, а не готовые технологии по большинству «воспоминаний». Впрочем, некоторые из них можно было реализовать довольно просто, за счет чего начать привлекать средства для других проектов. Обычные канцелярские скрепки, кнопки, перочинные замки с замками разного толка и прочие мелочи, вроде как безобидные. Промышленность России была еще слишком слаба, так что на некоторые «изобретения» придется регистрировать патенты и осуществлять лицензирование производства. По крайней мере, поначалу. Так как на первом этапе отечественная промышленность не могла производить даже канцелярские скрепки в промышленном количестве.
Поделиться книгой: