Помоги проекту - поделись книгой:
Мария Евгеньева
Департамент фаворитов
Сборник материалов по исторической публицистике
Представление книги
На мой взгляд, книга Марии Евгеньевой (несомненно псевдоним, причем мужчины) — это документ двух эпох. Во-первых, эта книга рассказывает об интереснейшем, очень, сложном и нами далеко не познанном периоде отечественной истории — екатерининском «золотом осьмнадцатом» веке, когда крупные вопросы политики (и не только в России — вспомним австрийскую императрицу Марию-Терезию) решались в альковах параллельно с любовной утехой очередного фаворита. Во-вторых, она помогает понять умонастроения русского революционного общества того времени, когда книга была написана — между февралем и октябрем 1917 года. Тогда на читателя обрушился целый поток антимонархической, антиромановской литературы: «Самодержавные палачи», «Любовные похождения Николая Романова», «Как царь и министры Россию продавали…», «Сказка о Грише Распутном, глупых министрах и Дворе Высочайшем» и др. Причем, целя в Екатерину II, авторы этой лубочно-раешной публицистики имели в виду здравствующую императрицу Александру (Алису) Федоровну — «Про царя и про царицу и про честную вдовицу. Политическая сказка в стихах», «Царские амуры. Тайные похождения Алисы. Любовник — гвардеец Орлов (Ника, Милуша и Гриша)» и т. п.
Кстати, подобная литература психологически позволила создать в России такую антиромановскую атмосферу, что расстрел царской фамилии на Урале в июле 1918 года не вызвал тогда сколько-нибудь массовых протестов ни «слева», ни «справа». (Подробнее я писал об этом в № 25 «Недели» за 1989 год).
И все же не стоит относиться к этой книге как к развлекательному чтиву о куртуазных похождениях императрицы. Несмотря на ее название, на «лихие» заголовки глав, ряд пикантных сцен (издание коммерческое, а коммерции не бесполезна пикантность), она в общем-то о другом. Она о «человеческом факторе» в истории, о том, чего мы почти не знаем, проходя историю нашего Отечества по догматическим схемам борьбы классов и производства чугуна и стали на душу населения в стране. Она о людях сильных и ничтожных, каждый из которых в той или иной степени влиял на эпоху, формировал ее. Эта книга о судьбе незаурядной женщины — немке, ставшей больше русской, которая в своем завещании заклинала после ее смерти не допускать немцев в Россию и перед кончиною умоляла врачей выпустить из нее всю немецкую кровь и влить русскую, дабы в могиле окончательно стать православной. Екатерина II много сделала для России, но она же принесла ей немало несчастий.
Как профессиональный историк, я, конечно же, увидел в книге неточности, ошибки, немало суждений, разделить которые никак не могу. Да и хотя эта вещь написана живо и с настроением и читается увлекательно, большого литературного дарования признать за автором нельзя. Но и эта книга — историографический документ эпохи, пусть далеко небезупречный, это мазок, интересный и необходимый на большом противоречивом историческом полотне нашего Отечества.
Фаворитизм — порождение авторитарной власти
Предлагаемая вниманию читателя книга Марии Евгеньевой вышла в свет в издательстве «Воля» на изломе российской истории в период крушения самодержавия 1917 года. Она пронизана антимонархическим духом и как историко-публицистическое произведение отвечала запросам революционного времени: в ней показаны моральные язвы человеческого общества, порождаемые именно бесконтрольной авторитарной властью.
Книга эта (кстати, в том же 1917 году в издательстве «Воля», кроме нее, вышли еще три историко-публицистических произведения Марии Евгеньевой, РИО «Око» рассматривает сейчас возможность их новой публикации) не смакует альковные сюжеты. Она интересна попыткой анализа явления, оказавшего сильнейшее воздействие на весь российский восемнадцатый век, фаворитизма. В отечественной историографии последних десятилетий по известным причинам этот аспект екатерининской эпохи оказался на втором плане. Сегодняшние перемены в жизни страны значительно повлияли и на историческую науку: фигура человека на фоне объективных законов развития общества укрупнилась, интерес к нему исследователей и читателей заметно вырос. Этот интерес, пишет известный историк и писатель Н. Я. Эйдельман, знаток XVIII века, в заметках, предваряющих «Письма Екатерины II Г. А. Потемкину» («Вопросы истории», 1989 г., № 7), «…отражает одну из современных тенденций развития нашей исторической науки: стремление, не утрачивая прежних научных завоеваний и постоянно имея в виду первостепенное значение социально-экономических факторов в истории, больше внимания обращать на человеческий фактор, на мотивы, роль поступков, психологию и действия как широких народных масс, так и отдельных исторических личностей».
С этой точки зрения и представляет пищу для размышлений книга Марии Евгеньевой. Ведь фавориты, их пристрастия подчас решающим образом воздействовали на те или иные аспекты внутренней и внешней политики России екатерининского времени. Как увидит читатель, «департамент фаворитов» был едва ли не самым влиятельным ведомством в стране, и, когда место временщика оказывалось незанятым, государственная машина застопоривалась. «Обязанности» же фаворита рассматривались как служба Отечеству. Ясно поэтому, что картина эпохи Екатерины без портретов фаворитов будет неполной и недостоверной.
XVIII век в России начался под знаком петровских реформ, создания империи и укрепления авторитарной власти — самодержавия, именуемого иногда в публицистике централизмом или сверхцентрализмом с точки зрения государственного управления. Объективная необходимость всего комплекса преобразований в России — общественно-политических и социально-экономических — едва ли вызывала сомнения. Россия тогда, три века назад, была «… над самой бездной». И это не поэтическое преувеличение Пушкина. Е. А. Тарле писал, что к моменту выхода на историческую арену Петра Великого стоял «грозный вопрос о… национальном самосохранении в широком смысле этого слова, если остаться при рутинном быте, политическом и общественном, при рутинной, непримиримо консервативной идеологии, при отказе от сколько-нибудь активной внешней политики». К счастью, этого не произошло. Деятельность Петра выразила национальные потребности и результатом своим имела энергичное ускорение развития страны. Петровская дипломатия обеспечила включение России в европейскую систему, что позволило установить более тесные отношения со странами, обогнавшими Россию в области промышленного, торгового, культурного развития, позволило получить от этих стран новейшую по тем временам технологию, более современное оружие — от линейного корабля до штыка и средства для их производства — станки, оборудование, материалы. Сильнейший импульс к независимому развитию страны был задан и в сфере духовных ценностей — науки, литературы, искусства.
История времени для естественного (неволюнтаристского) развития России не отпустила. И ни одна из существовавших политических систем в тот период, видимо, не смогла бы дать методы для рывка из трясины отсталости и застоя. Для каких-либо глубоких прогрессивных преобразований но европейским меркам у нас в стране попросту не было необходимого уровня цивилизованности. Потом уже, в следующем столетии, в конце жизни Герцен, предчувствуя в России социальные взрывы, уповал на то, чтобы они прозошли как можно позднее, «чтобы Россия набрала больше цивилизованности». Он призывал к «вестернизации» костенеющую политическую систему России, предостерегал, как и Пушкин, что грядет народный бунт, «бессмысленный и беспощадный»…
Итак, в российской авторитарной системе движущей силой развития стал волюнтаризм царя Петра. При отсутствии надежного исполнительного механизма власти он эффективно мог осуществлять свои замыслы лишь посредством сподвижников — «птенцов гнезда Петрова», по существу фаворитов, выдвинутых личными пристрастиями царя. А. Д. Меньшиков, Б. П. Шереметьев, М. М. Голицын, П. А. Толстой, П. П. Шафиров, Я. В. Брюс, Ф. М. Апраксин, А. В. Макаров, А. И. Остерман и другие под руководством Петра совершили немало на ниве российской государственности. Потом же, после его смерти, они свою энергию и незаурядные способности растратили на интриги или стяжательство и в большинстве своем плохо кончили свои дни: одни — на плахе, другие — в ссылке…
Реформы Петра, просвещение и «вестернизацня» не только укрепляли централизованное авторитарное государство, но и объективно вели развитие общества к новому этапу — поискам иных, независимых от авторитарности путей государственного устройства. Едва ли после смерти Петра можно было надеяться как на постоянный фактор на приход к власти просвещенного государя, о чем писал в своих книгах Феофан Прокопович. Поэтому уже тогда в России вынашивалась идея поставить право и закон над самодержавием («кондиции» Д. М. Голицына), т. е. ограничения монархии конституцией. Ограничивающей силой здесь могла быть наиболее подготовленная часть русского дворянства — просвещенная аристократическая олигархия, ничего общего не имеющая с бывшей когда-то в России боярской вольницей. Это, если угодно, европейский, английский путь развития государственности. В 1730 году попытку ограничить самодержавие «кондициями» сделали «верховники», однако они не были поддержаны основной массой дворянства…
В вышедшей недавно книге Юлиана Семенова «Смерть Петра» приводятся тексты писем иностранных дипломатов, наблюдателей и шпионов при русском дворе, написанных в последние недели перед смертью Петра I. Из этих материалов следует, что он намечал широкий план демократизации русской жизни: торговых, промышленных, административно-общественных, социальных и иных отношений, ранее строго регламентированных его же «Табелью о рангах». (Кстати говоря, из некоторых этих эпистол следует, что Петр «не мог умереть от той болезни», диагноз которой поставил придворный лекарь профессор Блументроост).
Новые реформы Петр хотел провести в направлении развития частной предпринимательской инициативы во всех сферах деловой жизни, как мы сейчас сказали, стимулируя товарно-рыночные отношения. Очевидно, если бы развитие русского государства пошло по этому руслу, то выявление талантливых, энергичных и предприимчивых людей происходило бы в результате соревновательности, путем естественного отбора, а не из-за личных пристрастий «сильных мира сего», через «департамент фаворитов», который вне авторитарной системы не мог бы существовать.
Екатерина II, которую в рамках этой системы с полным правом можно назвать продолжательницей дела Петра Великого, достигла весьма значительных результатов во внешней политике, укрепив авторитет и безопасность Российского государства, и в деле просвещения и «вестернизации» своих подданных. Сама Екатерина была весьма высокообразованным (по европейским меркам) человеком. Она уже пятнадцати лет читала Платона, Цицерона, других классиков. Позднее изучала новейшую французскую литературу, преимущественно энциклопедистов, хорошо знала и комментировала произведения Вольтера, Дидро, Деаламбера, особо почитала Монтескье, вела оживленную переписку с Вольтером, была хорошо знакома с английской и испанской литературой.
Словом, она была незаурядным государственным деятелем, хотя и не обладала талантами Петра. Конечно, как женщина Екатерина была далека от военной науки, но она создала благоприятные условия для деятельности Румянцева и Суворова. Не очень-то хорошо разбираясь во внутренних русских делах да и в деталях европейского политического театра дипломатии, она приблизила к себе такого незаурядного администратора, как Потемкин, выдвинула политиков международного масштаба — Алексея Орлова, графа Панина и Безбородко. Екатерина написала двенадцать томов произведений разных жанров, хотя и не имела писательского дара и тем более поэтического, но привлекла на государственную службу — министром — знаменитого Державина. Она плохо разбиралась в изобразительном искусстве, но при ней возникла внушительная основа коллекции сегодняшнего Эрмитажа: ее агенты-искусствоведы разъезжали по обедневшим дворам европейских правителей и владетельных особ, покупая шедевры и целые коллекции для северной Семирамиды, как называли Екатерину французские просветители. Императрица, мягко выражаясь, не очень-то чувствовала музыкальную гармонию, но при ней в Петербурге получила постоянную «прописку» оперная труппа итальянцев, а опера «Севильский цирюльник» Паизиелло впервые в 1782 году исполнялась в концертном зале Эрмитажа. После своей первой поездки по России в шестьдесят шестом году Екатерина, когда ей довелось увидеть и услышать пение приветственных кантов, народные мелодии и пляски, обратила внимание на воспитание отечественной музыкальной смены. И это выразилось в конкретной поддержке музыкантов-россиян через дирекцию императорских театров.
Однако, и об этом множество раз уже писали, вклад Екатерины в русскую историю весьма противоречив, ибо ее время отмечено и сильнейшим ужесточением крепостного рабства, обнищанием народных масс, преследованием свободомыслия. (В известной степени это уживается с тем, что Екатерину считают «просветительницей»: как ни велико было значение просветительной литературы и для России, и для Запада, в ней и в характерных чертах ее главных представителей были предрассудки, похожие на те, с какими она боролась. В сознании своего превосходства над «грубой и невежественной толпой», при полном отрицании веками сложившихся обычаев и правил Вольтер и его единомышленники на первый план выдвигали отдельную личность, сильную своим интеллектом, и давали полный простор ее эгоистическим наклонностям. «Народ — это быки, которым нужно ярмо, погонщик и корм» — так говорится в одном из писем Вольтера). Это время чудовищного, разорительного для страны мотовства правящей верхушки, тон которому задавала императрица, тратившая фантастические суммы на своих любовников. Время падения нравов, обесценивания моральных ценностей. Время вздорных политических зигзагов, похоронивших многие перспективные начинания и обусловленных влиянием на Екатерину сменявших друг друга фаворитов. Обо всем этом немало говорится в книге Марии Евгеньевой.
В своих «Записках» Екатерина признавалась: «Я хотела быть русской, чтобы русские меня любили». Со дня прибытия в Россию она тщательно учила русский язык, изучала обряды русской церкви и… нравы русского двора. Оказалась прилежной и способной ученицей…
В исторической и художественной литературе часто встречается осуждение императрицы за ее «чрезмерную любвеобильность». Было ли распутство чертой характера Екатерины? Воздержимся от однозначного ответа.
Вспомним историю ее замужества. Юная принцесса была готова полюбить мужа. Но, как пишет В. О. Ключевский, «серо и черство началась ее семейная жизнь с 17-летним вечным недоростком». Петр III не вовсе игнорировал молодую супругу. Он, например, любил обучать ее, но не любовной науке, а военной, учил ружейным приемам, ставил «на караул». А если речь и заходила о любви, то это были рассказы о его амурах с ее же фрейлинами и горничными. Позднее муж не скрывал от Екатерины своей ненависти к ней и мечты жениться на своей фаворитке Воронцовой.
Современники императрицы — мемуаристы и историки — оставили нам портрет Екатерины, из которого видно (как из автопортрета в «Записках»): была она человеком честолюбивым, деловым, энергичным, необычайно работоспособным, самокритичным, знающим свои слабые и сильные стороны. Сама она пишет о себе, что у нее ум и характер несравненно более мужские, нежели женские, хотя при ней и оставались все приятные качества женщины, достойной любви…
Это была страстная натура, хотя две главные ее страсти — читать и писать — остались неизменны с юных лет до конца жизни. Никакого внешнего распутства, вульгарности. «Своим обхождением, — пишет В. О. Ключевский в своем «Курсе русской истории», — она облагообразила жизнь русского двора, в прежние царствования походившего не то на цыганский табор, не то на увеселительное место. Заведен был порядок времяпровождения: не требовались строгие нравы, но обязательны были приличные манеры и пристойное поведение». Впрочем, «пристойное поведение» понималось широко. По признанию самой императрицы, была она «свободна от предрассудков и от природы ума философского». «Екатерина была очень доверчива и пристрастна к своим избранникам, преувеличивала их способности и свои надежды на них, — пишет далее историк, — ошибаясь в первых и обманываясь в последних…» Еще одно замечание В. О. Ключевского: «Тщеславие доводило Екатерину, от природы умную женщину, до умопомрачения, делавшего ее игрушкой в руках ловких и даже глупых льстецов, умевших пользоваться ее слабостями».
Но не только бездарности возвышала. У Г. Гельмольта в пятом томе «Всемирной истории» читаем: «Ее фаворитами бывали иногда высокоодаренные люди, чьей инициативе Екатерина, может быть, обязана многими своими успехами, которые приписывались ей одной; они были одинаково способны как на поле битвы, так и в мирной работе. Фаворитизм рассматривался тогда почти как придворная должность и стоил русскому государству неисчислимое количество миллионов… Слабость и чувственность Екатерины находят, может быть, оправдание в том, что в ее время всюду господствовало то же самое. Тогда как, однако, другие государи совершенно поглощались своей чувственностью, Екатерина без отдыха работала и от раннего утра до поздней ночи занималась государственными делами».
И В. О. Ключевский отмечает этот «оправдательный» момент фаворитизма при Екатерине: временщики, «поощряемые милостивым вниманием и возбуждаемые взаимным соперничеством, выхваченные наверх чисто житейской случайностью с довольно глубокого низа, внесли в ход дела большое оживление, производили много шума и движения, сделали немало и полезного, при этом тратили страшно много средств. Они, конечно, произвели впечатление на современников: рассказы о екатерининских орлах долго не умолкали в русском обществе…»
Авторитарная власть российского абсолютизма имела в своем распоряжении фаворитизм как непременную (и необходимую) составляющую государственного устройства, как инструмент проведения в жизнь тех или иных концепций, замыслов или групповых влияний и интересов — не курьезный, не шутейный, но реально существующий и могущественный «департамент фаворитов».
Была ли Екатерина счастлива? В письме князю Потемкину в 1774 году, названном ею «Чистосердечная исповедь», Екатерина доверчиво и бесхитростно описывает всю свою нескладную и несчастливую личную жизнь до встречи с ним, которого она называет в письме «Господин Богатырь». Она пишет, что после девяти лет супружеской жизни, когда «обстоятельства остались те же каковы были до свадьбы», по инициативе императрицы Елизаветы, обеспокоенной отсутствием наследника, были предприняты меры, для династической истории естественные: молодым супругам, которых не поразила стрела амура, были подобраны любовники. Для Петра выбрали покладистую вдову Грот, впоследствии выданную с хорошим приданым за генерал-поручика артиллерии Миллера, а для юной великой княгини — Сергея Васильевича Салтыкова, в то время камергера Петра Федоровича. Человек, как можно предположить, влюбленный в Екатерину, гордый и благородный, позволил дать интриге сыграть заданную роль, став отцом (как предполагают) сына Екатерины Павла. В 1754 году Салтыков был послан в Стокгольм с известием о рождении наследника престола и с тех пор в Россию не возвращался, исполняя различные должности за границей. После Салтыкова пришел черед Станислава Августа Понятовского. «Сей был любезен и любим от 1755 до 1761 по тригодишной отлучке, то есть от 1758 и старательства князя Г-р. — Тр. [Григория Орлова], которого паки добрые люди заставили приметить, переменили образ мысли. Сей бы век остался, есть-либо сам не скучал, я сие узнала… и узнав уже яоверки иметь не могу, мысль которая жестоко меня мучила и заставила сделать из дешперации выбор коя какой, во время которого и даже до нынешнего месяца я более грустила нежели сказать могу, и никогда более как тогда когда другие люди бывают довольные и всякие приласканья во мне слезы возбуждала, так что я думаю что от рождения своего я столько не плакала как сии полтора года; с начала я думала, что привыкну, но что далее то хуже, ибо с другой стороны месяцы по три дуться стали и признаться надобно, что никогда довольнее не была как когда осердится и в покои оставит, а ласка его мне плакать принуждала. Потом приехал некто богатырь [Потемкин] по заслугам своим и по всегдашней ласки прелестен был так, что услыша о его приезде уже говорить стали что ему тут поселиться а того не знали что мы письмецом сюда призвали неприметно его, однако же с таким внутренним намерением чтоб не вовсе слепо по приезде его поступать но разбирать есть ли в нем склонность о которой… давно многие подозревали, то есть та, которую я желаю чтобы он имел.
Ну Госп. Богатырь после сей исповеди могу ли я надеяться получить отпущение грехов своих, изволишь видеть что не пятнадцать, но третья доля из них, первого по неволе да четвертого из дешперации, я думала на счет легкомыслия поставить никак не можно, о трех прочих если точно разберешь, Бог видит что не от распутства в которой никакой склонности не имею и если бы я в участь получила смолоду мужа которого бы любить могла, я бы вечно к нему не переменилась, беда та что сердце мое не хочет быть ни на час охотно без любви…»
Хотелось бы, чтобы и этот чисто человеческий аспект учел читатель, перелистывая страницы книги Марии Евгеньевой. Источником для изучения истории она быть не может, ибо представление о любой исторической эпохе, тем более такой противоречивой, как царствование Екатерины II, может сложиться лишь на основе изучения литературных памятников этого и позднейшего времени, исследований серьезных историков, сопоставления их концепций. Тем более что у Евгеньевой имеется ряд неточностей и довольно сомнительных утверждений (например, что Екатерина была незаконной дочерью Фридриха Великого) и в некоторых не до конца «прописанных» фрагментах ощущается авторская поспешность — автору назначили жесткие сроки для подготовки рукописи. (Следует сказать о том, что в данной публикации книги сохранены лексические и пунктуационные особенности первого издания, сообщающие ей колорит времени, когда она увидела свет. За исключением, разумеется, весьма редких случаев, когда без соответствующей правки смысл той или иной фразы будет современному читателю неясен). Предлагаем поэтому отнестись к книге Марии Евгеньевой как к интересному беллетризованному историческому сочинению, любопытной иллюстрации к страницам, повествующим о екатерининской эпохе. При этом мы, однако, не должны упускать из виду закономерностей возникновения фаворитизма в любой авторитарной системе как ее непременной составляющей.
Мария Евгеньева
Любовники Екатерины
Похождения Великой княгини
Екатерина родилась 21 апреля 1729 года.
Отец ее, принц Христиан-Август Ангальт-Цербстский, был младшим братом маленького немецкого владетельного князя. Принц Христиан-Август был очень беден, и ему пришлось служить.
Прусский король Фридрих Великий дал ему место губернатора Померании. Жена принца Христиана, урожденная Иоанна-Елисавета Гольштейн-Готторпская, была в молодости очень красива и вела себя довольно легкомысленно. Ею увлекался прусский король Фридрих Великий, и Екатерина Великая была его незаконной дочерью.
Вот почему эта маленькая немецкая принцесса пользовалась его особенным предпочтением, и прусский король делал все от него зависящее, чтобы выдать свою незаконную дочь за наследника русского престола.
Помимо Фридриха Великого, у принцессы Иоанны-Елисаветы был еще один возлюбленный — незаконный сын знатного русского вельможи Бецкой, с которым принцесса Ангальт-Цербст-Дорнбург познакомилась, бывая в Париже.
Свой пылкий, увлекающийся темперамент Екатерина Великая унаследовала от матери.
Принц Христиан, по-видимому, не знал о романах своей супруги. Он нежно любил жену и дочь, был образцовым семьянином, управлял Померанской провинцией и командовал пехотным Ангальт-Цербстским полком.
Жили родители Екатерины бедно, не во дворце, а в обыкновенном доме, и маленькая Софья-Августа-Фредерика-Эмилия играла на городской площади с детьми штетинских бюргеров. Когда к принцессе приходили гостьи — жены видных горожан, то маленькой Софихен приказывали целовать им руки или полу платья.
Относительно воспитания Екатерины Второй историки расходятся. Одни говорят, что ей почти не давали образования, но из ее записок известно, что у нее в детстве была гувернантка, француженка Кардель, и два учителя, капеллан Перо и преподаватель чистописания Лоран. Учили ее и музыке, и немец Религ давал ей уроки на клавесине.
По словам Екатерины Великой, ее гувернантка нигде не училась, но была очень развитая и начитанная девушка. Благодаря ей Екатерина рано познакомилась с Расином, Корнелем и Мольером, хотя учитель немецкого языка Ватер старался внушить ей любовь к немецкой литературе.
Мать обращалась с дочерью очень жестоко, награждая ее пощечинами за каждый пустячный проступок. По-видимому, это была грубая, сластолюбивая и жестокая немка, очень гордившаяся своим родством с русским императорским домом. Ее двоюродный брат, принц Гольштейн-Готторпский был женат на родной сестре императрицы Елисаветы Петровны, Анне Петровне. А родной брат ее принц Карл-Август, епископ Любский, был женихом Елисаветы Петровны, с которым ее помолвили при жизни ее матери, императрицы Екатерины Первой. Елисавета Петровна страстно любила своего жениха, но он заболел незадолго до свадьбы и умер, к безграничному отчаянию своей невесты, которая всю жизнь с тоской вспоминала о нем.
Гольштейн-Готторпский дом по всем этим причинам был особенно мил сердцу Елисаветы Петровны. Вступив на престол и сослав маленького царя Иоанна Антоновича Брауншвейгского с родителями в Архангельскую губернию, Елисавета Петровна сейчас же выписала своего племянника принца Карла-Ульриха, окрестила его в православную веру, назвала Петром и назначила наследником престола.
Цесаревич вырос, и Елисавета Петровна пожелала женить его, чтобы обеспечить престолонаследие.
Прусский король выдвинул первой кандидаткой принцессу Фредерику-Амалию Ангальт-Цербстскую, упомянув, что она родная племянница покойного любимого жениха Елисаветы.
Елисавету растрогало это напоминание, и судьба принцессы Фредерики-Амалии была решена. Императрица отправила ее матери Иоанне-Елисавете очень любезное письмо, приглашая ее посетить русский императорский двор вместе с дочерью. Зная, что принц Ангальт-Цербстский очень беден, Елисавета просила не тратиться на приготовления, потому что обеим принцессам будет предоставлено все на счет русской казны.
Петру сватали дочь польского короля Марианну и одну из французских принцесс. Но Фридрих Великий не хотел союза русского царского дома с Саксонией и Польшей. Он предложил принцессу Гессен-Дармштадтскую, если Екатерина не понравится Петру или Елисавете.
Цесаревич Петр Федорович пережил очень тяжелую драму. Он полюбил фрейлину Лопухину, мать которой была глубоко ненавистна Елисавете. Когда Петр заявил, что желает жениться на Лопухиной, Елисавета обвинила мать девушки в государственной измене. Красавицу Лопухину старшую судили, вырезали ей язык и сослали в Сибирь после позорного наказания плетью на Троицкой площади, где всегда происходили казни.
Уверяют, что Елисавета Петровна мстила Лопухиной за бесконечные унижения, которым подвергала ее эта любимая статс-дама Анны Иоанновны, чтобы угодить императрице, всегда ненавидевшей Елисавету. Например, Лопухина однажды пригласила весь двор к себе на бал, в том числе и цесаревну Елисавету. Она по уговору с царицей Анной подкупила горничных Елисаветы и достала образчик материи, из которой цесаревна шила себе платье к балу. Это была желтая парчовая материя, шитая серебром.
В назначенный день к Лопухиной прибыла императрица с наследницей престола Анной Леопольдовной, с Бироном и блестящей свитой. Лопухина, замечательная красавица, провела их в гостиную, где стены, стулья, диваны и кресла были обиты той материей, из которой сшила себе платье ничего не подозревавшая цесаревна. Наконец прибыла Елисавета. Она входит в гостиную… Раздается взрыв хохота. Цесаревна смутилась, потом оглянулась и сразу все поняла… Она сейчас же покинула дом Лопухиной, Приехав домой, она сорвала с себя желтое платье и долго плакала.
Лопухина впоследствии узнала, что нельзя издеваться над беззащитными людьми. Иногда слабый может сделаться сильным и жестоко отомстить.
Елисавета Петровна считала, что очень кротко поступила с Лопухиной, которая, кроме того, кокетничала с Разумовским. Суд приговорил Лопухину к смертной казни через колесование… Но Елисавета всегда заменяла казнь вырезанием языка, и при ней этой пытке подверглись тысячи людей. Когда Екатерина, вступив на престол, амнистировала преступников, то Россия наполнилась людьми с отрезанными языками.
На Петра Федоровича эта ужасная драма знатной красавицы, дочь которой он обожал, произвела очень тяжелое впечатление, изломав его характер, и без того исковерканный жестокостями его воспитателя немца Штелина, который не признавал учения без поощрения кулаками.
Маленькая принцесса София-Фредерика сразу внушила ему отвращение, и он при первом же свидании наедине рассказал ей, что любит Лопухину до сих пор и хотел бы жениться только на ней. Но Софии было безразлично, любит ли ее Петр. Она хотела быть русской царицей. Петру Федоровичу пришлось примириться с предстоящим браком и покориться воле державной тетки. София-Фредерика осталась в Петербурге, а с нею до дня свадьбы ее мать, которая сразу начала интриговать, желая рассорить Россию с Францией и Австрией. Это ей не удалось, но Елисавета видела ее интриги и знала про ее сношения с прусским королем, но терпела до свадьбы Петра ее присутствие.
9 февраля 1739 года принцесса Иоанна-Елисавета прибыла с дочерью в Москву.
Елисавете бойкая девочка очень понравилась, к тому же она порядочно говорила по-французски, а Елисавета это ценила больше всего.
К Софии-Фредерике приставили двух учителей, Симеона Полоцкого, для обучения ее закону Божию, и Ададурова, преподавателя русского языка.
Мать ее, фанатичная лютеранка, пробовала протестовать против принятия дочерью православия, но Елисавета прямо заявила, что отправит обеих обратно.
Тогда Иоанна-Елисавета принялась внушать Софии, что она должна остаться верной лютеранкой в душе. Однако Екатерина всю жизнь была равнодушна к вопросам религии. Воспитанная на Вольтере, она не могла быть религиозной.
У нее оказались блестящие способности. Она жадно училась по-русски, по-латыни, читала Тацита, Вольтера и Дидро, наблюдая в то же время придворную жизнь.
Нравы при дворе царили очень легкие, и Екатерина очень рано научилась флиртовать. Еще невестой она влюбилась в придворного Дон-Жуана, Чернышева. Неизвестно, был ли у нее с ним настоящий роман, но Чернышев вел себя с принцессой очень дерзко и вызывающе. Петр Федорович заметил ее любовь к Чернышеву и оскорбился. Он начал называть Екатерину невестой Чернышева.
Друзья юной принцессы предупредили ее, что надо оставить роман с Чернышевым во избежание разрыва с наследником русской короны.
Чернышева заставили уехать за границу. Он возвратился в Петербург только после свадьбы наследника престола.
Как только Екатерине минуло шестнадцать лет, ее обвенчали с Петром Федоровичем.
Свадьба состоялась очень пышная, торжественная, соблюдены были все старинные обряды.
После венчания был большой бал, а потом императрица, окруженная блестящей свитой, отвела молодых в брачные покои. Жених с мужчинами удалился для переодевания. Императрица сняла с новобрачной княжескую корону, принцесса Гессенская — платье, затем на невесту надели нарядную брачную рубашку и халат.
Когда молодая была готова, императрица привела в спальню молодого мужа, также одетого в нарядный халат и брачную сорочку, присланную Фридрихом Великим.
Новобрачные стали перед Елисаветой на колени, она поцеловала их и благословила. Потом мать новобрачной и принцесса Гессенская с гофмейстерами и статс-дамами уложили их в постель и удалились.
Так просто все делалось в старину!
Однако на другой день по всему дворцу разнеслись печальные вести. Екатерина встала с брачной постели девственницей, как и легла.
Елисавета упрекнула ее, что она не умеет внушить своему мужу страсти. Но прошел месяц, год, а Екатерина была своему мужу чужой, в том смысле, как принято понимать брачный союз.
Елисавета сердилась и приказала Екатерине во что бы то ни стало внушить мужу нежность.
— Мне ничего не стоит любить своего супруга, но его высочество ко мне очень холоден, — отвечала Екатерина.
Петр заболел, и во время его болезни Екатерина завязала роман со шведским посланником графом Поленбергом. Но связь эта длилась недолго. Чернышев возвратился из-за границы, и наглое его обращение с царевной изумляло весь двор. Екатерина сначала не хотела его принять, но он однажды ворвался к ней в спальню.
Екатерина приехала в Россию, имея всего три платья, полдюжины рубах и столько же носовых платков.
Теперь она зажила с необыкновенной роскошью. Елисавета подарила ей огромную сумму денег в личное распоряжение, отвела ей роскошные апартаменты и назначила к принцессе пышную свиту статс-дам и камергеров. Наследница престола научилась сорить русскими деньгами, считая Россию и русскую казну своей личной собственностью. Она наделала долгов, отправляя матери много денег.
Мать ее задумала управлять Россией по указке Фридриха Великого, но Елисавета выслала ее из России через несколько дней после свадьбы Екатерины с воспрещением приезжать в Петербург.
Связь Екатерины с Андреем Чернышевым и ее кокетство с его двумя братьями сделались известны Елисавете Петровне. Чернышевых арестовали и посадили в тюрьму, но Екатерина писала Андрею нежные письма и заботилась о своем любимце.
Отношения ее с Петром по-прежнему беспокоили Елисавету. У Екатерины не было и признаков беременности. Пока Чернышев был в тюрьме, Елисавета назначила к Екатерине статс-даму Чогклокову и ее мужа сделала камергером великой княгини. Чогклоковы нежно любили друг друга, но Екатерина увлекла своего камергера, кокетничая с ним, и он охладел к жене.
В это же время за Екатериной начал ухаживать Кирилл Разумовский, будущий малороссийский гетман и брат морганатического мужа Елисаветы Петровны.
Но переписка с Чернышевым продолжалась. Письма передавал камер-юнкер Евреинов. Елисавета перехватила эти письма. Евреинова сослали в Казань, а Екатерине запретили даже переписку с отцом и матерью.
Все иностранцы, окружавшие Екатерину и Петра, были отправлены в Германию. Посланник Фридриха Мардефельте также по просьбе Елисаветы был отозван. Екатерина внушала Елисавете сильные опасения своим честолюбием. Зная, какими путями Елисавета Петровна завладела престолом, Екатерина уже в ранней молодости начала мечтать о захвате власти, и Елисавета приняла свои меры. Она боялась популярности Екатерины, у которой было много фаворитов и поклонников.
Народ, восторженно приветствовавший дочь Петра Великого, когда она вступила на престол, теперь охладел к этой жестокой и подозрительной императрице, которая вела очень легкомысленную жизнь, совершенно не занимаясь государственными делами. Елисавета переодевалась пять раз в день, кокетничала, ежедневно устраивала вечера и обеды. В этом проходило все время этой пустой и ничтожной императрицы.
Екатерина с ее умом и образованием была опасной соперницей, и Елисавета всегда боялась дворцового переворота, подобного тому, который был ею устроен.
Екатерину окружили преданными Елисавете шпионами чисто русского происхождения. Но Екатерина сумела купить их сердца и научилась от своей горничной Прасковьи Владиславовой и лакея Шкурета народным пословицам и выражениям, которыми так любила щеголять. Эта народность сделала ее потом популярной среди преображенцев и семеновцев.
Русский двор, такой скромный при Петре Великом, во время Елисаветы был пышнее всех европейских дворов. Повсюду толпились нарядные придворные, дамы и кавалеры в золоте, в бриллиантах, в пудреных париках, с мушками на уголках губ. Залы дворца были великолепно убраны, посуда была очень дорогая, и Елисавета пила чай из чашки, которая стоила восемь тысяч золотых.
В то время как царица Елисавета развлекалась балами и любовью Разумовского, Петр Федорович устроил себе театр марионеток и проводил целые дни за этим занятием. Да еще он любил собак.
А Екатерина училась, читала, наблюдала, рисовала. Петра она ненавидела. Он был ей противен, хилый, неразвитой, по ее мнению, всегда окруженный сворой собак, которые распространяли дурной запах в великокняжеских покоях. Картонная крепость и солдатики из папье-маше наполняли его жизнь. Он никогда ничего не читал.
Поделиться книгой: