Живая вода

— Садись, Афоня, — сказал Кирпиков.

— Да что вы, ребята, что вы, я так просто, выйду, думаю, покурю…

Отказ был обрядом, который хотя бы на скорую руку, но надлежало выполнить.

— Давай-давай, — велел Кирпиков.

— То есть, конечно, логично, — пригласил Деляров.

— Эх! — крякнул Афоня, соглашаясь. — _: Дураков в больнице лечат, а умных об забор калечат.

Через полчаса Афоня опрастывал уже четвертую бутылку, удивляясь слабости питья, негодуя за это почему-то на грузин, хотя каберне было молдавское.

— Неужели так и пьют? И не косеют? А пить да не косеть — так зачем пить? Парни, давайте остатки, пойду на водку менять.

— Меняй! — кричал Деляров, напившийся из жалости к потраченным деньгам. — Тару и нетто меняем на брутто!

А Кирпиков уже давно не пил. Морщась, он вздрагивал от шлепков Афони по спине. «Вот был мне звонок, — думал он, — и я хотел начать жить сначала, а ничего не получается, и если это никому не нужно, то у меня ничего не выйдет. Они рады, что я готов выпить, и всем лучше, что я буду как прежде, хотя прежде мне было плохо. Они отделывались от меня бутылкой, это была плата, а того, кому платят, всегда ставят ниже себя. Ведь дело не в питье, дело в униже-нии. Как выносили мне на крыльцо стакан, луковицу. «Спасибо вам, Александр Иваныч». Как я выпивал, шутил шутки, и вслед мне: «Ты к кому теперь, Сашка?»

Афоня сходил домой и вернулся победителем. Деляров пытался встать на голову, так как по режиму пришел час тренировки кровообращения.

— Светленькой!

— Не буду, Афоня. — Кирпиков отвел стакан.

— Лишаетесь права голоса! — снизу вверх крикнул Деляров. — Без права переписки!

— Афоня, — спросил Кирпиков, — ты купил бы мебель за три тысячи рублей?

— А кто сомневается?

— Да я.

— Хошь, — сказал Афоня, — мешок денег покажу?

— Покажи.

— Выпей, тогда покажу.

— Не буду.

— Слышь, — сказал Афоня Делярову, — брось физкультуру. Сашка не пьет, в умные записался.

Деляров встал на ноги.

— Попрошу документы, — приказал он Кирпикову и отработанным жестом протянул руку. — Попрошу. — В сумерках рубиновым светом горела багровая лысина. — Три раза не повторяю. — Лицо Делярова краснело теперь уже от усердия. — Попрошу. Разговаривать будем в другом месте.

— Со стороны кто бы зафотографировал, — сказал Кирпиков.

— Александр Иванович! — вдруг узнал его Деляров. — Мы в расчете? Попрошу расписку. В счет угощения занесите осеннюю уборку. Подпись, число. Печать необязательна.

— Так и не выпьешь? — спросил Афоня.

— Время не теряй. — Кирпиков пошел к мерину, разобрал вожжи.

— Меня спасет природа, меня оживит земля, — бормотал Деляров, садясь на борону. Хорошо, что борона оказалась книзу зубьями.

— Простынешь, — предупредил Кирпиков.

— Не вижу смысла, — отвечал Деляров.

Он засыпал. Грезилась ему широкая пойма реки, и вся — его. И идет он, Деляров Леонтий Петрович, вдоль редиски, капусты, укропа, хрена, урюка и огурцов и включает на грядках цену: 2 руб., 3 руб., 5 руб., 10, 16, 32, 700, 800 В так далее в накопительной прогрессии. Идет он, солнце светит, и уже грядок не видно, сплошные цифры, сплошные нули. «В очередь! — говорит Деляров. — В чем дело? По одному. Указываю пункты быстрого прохождения для вашей пользы: фамилия, инициалы, происхождение, род — занятий Начинаем. Кто? Картошка. Род занятий? Картошка. Происхождение? Из-за границы. В землю! Следующий! Картошка! Происхождение? Из картошки. В землю! Следующий! Картошка! Туда же! Следующий!»

Все кружилось, туманилось в сознании Делярова. Он командовал, а на самом деле покоился на холодной, губительной для здоровья весенней земле, именно той, которая должна была спасти его.

— Питухи! — презрительно выразился Афоня. — И водка есть, а выпить не с кем.

— Как не с кем? — сказал, выплотняясь из мрака, Зюкин.

— Ва-ся! Держи.

— Собаку бы мне, — сказал Вася, Приняв стакан и заранее вздрагивая. — Или бы хоть щенка.

После обилия собак, виденных у Зюкина, и после такого заявления Кирпикову стало интересно, и он попросил у Васи объяснения. Тот начал издалека:

— Меня с детства лупят. Отчим лапти плел, так колодкой по башке зафугачит, — каждый раз помирал. Поэтому я и маленький, по голове ж нельзя бить — от каждого удара ребенок сседается на мачинку.

— Ты короче, — недовольно сказал Кирпиков, — а то даешь вводную.

Он невольно вспомнил, что и сам под горячую руку сучил» детей. «А меня разве не учили? — оправдал он себя. — Как еще ребра-то целы».

Позволив себе роскошь вступления, Вася перешел к истории вопроса. История была известна: жена его бьет, когда он возвращается пьяный.

— А у меня баба дело туго знает, — весомо сказал Афоня, — я мужик молодой, денежный, и она не выщелкивается.

— Я свою раскусил, — продолжал Вася. — Она по той собаке такой траур закатила, сверх нахальства. Обо мне бы хоть вполовину так пострадала в дальнейшем. Я помянул на законном основании, захорошел, да и ушел и… не с вами добавил? Ну, не важно. Домой иду, гляжу — собака. Думал, воскресла.

Афоня хлопнул в ладоши и показал Кирпикову на Васю: артист! Поглядел с сожалением на Делярова, эх, не слышит, и пошевелил его; тот пробормотал:

— Хорошо тому живется, кто записан в бедноту…

— Будете слушать? — обиделся Вася.

— Как же! Закуси. — Афоня протянул перья зеленого лука и сказал: — Дочери дали задание: вырастить лук и с линейкой наблюдать, на сколько идет вверх. Я говорю: наблюдай, но посади побольше. — И захохотал.

— Ну так вот, воскресла не воскресла, взял на руки, тяжелая, гадина, поднес к столбу, лампочка на нем горит, гляжу — совсем не тот коленкор. А, думаю, пока разбирается, я спать лягу, лежачего не бьют. И вот, братья, — Вася тряхнул волосами, — получилось событие факта, если вру, бейте по морде лица.

— Ну!

— Собаку пожалела, меня не тронула. Я это дело задробил — сейчас, если выпью, только чтоб какую скотину чтоб с собой. На зеленый свет! — крикнул Вася воодушевленно. — Собак лучше меня кормит.

— Жить хорошо стали.

— Тут другое, — сказал Вася значительно. — Это они поднимаются до людей. Жена читала: травы поднимутся до животных, а животные до человека.

— А мы докуда?

— До бога.

— Сиди уж, Васька.

Кирпиков уж и не рад был, что остался. А выпил бы — и так же бы смеялся над Васиным рассказом, так же бы, как им, казалось, что выпивка оживляет. А в самом деле было противно. Мерин, понявший, что на сегодня пошабашили, успокоенно вздыхал.

Вася объявил:

— Начинаем наш маленький, но небольшой концерт. Мы с товарищем работали на Северной Двине, ничего не причиталось ни товарищу, ни мне, а также свое сочинение: «Посмотрите на меня, я маленьким родился, извините, господа, отец поторопился…»

Веселье разрасталось. Уже Афоня сообщил, что Васе много чести сидеть с ним, уже Деляров вскакивал и просил закрыть дверь на три оборота, уже прибегала дочка Афони, дважды он гонял ее за закуской, а под конец послал за гармошкой к Павлу Михайловичу. Но пришла Оксана и ра-аогнала компанию. Мужа, однако, проводила без крика, и он ушел, ведомый дочерью.

Дочь, обзывая отца вождем краснорожих, говорила:

— За руль не смей, а то я знаю, что делать.

Оксана взялась за Васю, попрекая, что он тащит ей сдавать ее же бутылки.

— Критика мимо ушей, — заявлял Вася. — Ты план по стеклотаре на одном мне выполняешь. Ты лучше дай мне; каку-нить живность.

— А ты-то! — упрекнула Оксана Кирпикова и, как он ни доказывал, что не выпил, не поверила.

— Да разве тебе чего докажешь? — обиделся Кирпиков.

— Ты своей Варварушке доказывай. Посылай свою страдалицу деньги собирать.

— Деньги и вещи согласно описи, — бормотал Деляров, — а также народное изречение: хрен с ём, подпишусь на заём! А также устное пение собственного творчества…

— Поднимайтесь, — говорила Оксана, — баиньки пойдем.

Кирпиков погнал мерина домой. Вдалеке раздался собачий лай, визг, потом все затихло. Видно, Вася не сплоховал…

И еще день прошел. Эти дни стояли теплые, ночью поднимался туман, заслонял лунный свет. Жалко: луна весной особенно хороша, а свет ее не доходил до земли, тратился понапрасну. Лунное сияние могли видеть пассажиры тяжелых самолетов, но им предстояло долго лететь — и они старались быстрее заснуть. Одна только девочка с русой косой, командир октябрятской звездочки, смотрела неотрывно на облака сверху — и ей хотелось спрыгнуть и покататься на лыжах. Она поворачивалась сказать отцу, но тот спал и видел земные сны. Ведущий пилот и штурман также могли бы любоваться белыми полями облаков, если бы не считали облачность помехой.

6

— Гонят нас, конец марта. Утром метелит, днем распускает. Наст режется, под снегом вода. До чего едкая! Чуть не каждый день гоняли мины топтать. Так и называлось: мины топтать. Господи, твоя воля, разберись и пойми, — говорила соседка Дуся.

— Ой, не говори, чего пережили, какую войну скачали, — подтверждала Варвара.

Они сумерничали. Все разговоры были о пережитом, потом переходили на нынешнюю молодежь, которая в их годы с мизинец ихнего не перенесла, что хоть маленько бы почитали стариков и что вообще не разбери-поймешь, чего делается: и парни охальные, и девицы — бесстыжие лица, и погода вертится, и мужики в две глотки льют, а ведь что бы, кажется, не жить: и телевизоры стоят, и в магазинах любой материи полны полки, носить не износить, и пенсию выдают, но уж больно молодежь непочетники, идешь по тротуару, так и прут навстречу, так и сшарахнут. А все от атома. От него, от него, леший бы им подавился. Да атом бы черт с ним! Бога забыли.

Но какие бы проблемы ни решал женский ум, он непременно займется решением одной-единственной проблемы — проблемы проклятых мужиков. И хотя поется в частушке: это слишком много чести — говорить про мужиков; хотя и сами мужики в припадке совести понимают, что не только разговора о себе не заслуживают, вообще ничего не заслуживают, тем не менее, тем не менее…

— Это чего же, — встрепенулась Дуся, — второй чайник додуваем, как бы не опузыреть. Дак вот чего я начала-то: гоняли мины топтать, а не пойдешь — застрелят. Детей, правда, разрешали дома оставлять. Топчите, говорят, топчите, партизанам спасибо говорите. Так умучаешься, думаешь, хоть бы уж скорее взорваться.

— Ой не говори, ой не говори, — поддакнула Варвара.

Она все ждала стука калитки. Но нет — привычно протяжно тянулись составы да хлопало белье на веревке под окном.

— Дак не пьет твой-то? — Этим вопросом Дуся выдала себя. Не смогла утерпеть: уж слишком высоко взлетела история трезвости Александра Ивановича и была видна всем.

Но Варвара не поддержала разговор и ответила косвенно:

— Нарасхват ведь он. На кусочки растаскивают. Пей, Дуся, конфетами угощайся. Не пишет Рая-то?

Напоминание о дочери было ответным ударом. Дуся записывала нынешнюю молодежь в непочетники именно из-за дочери. Дочь Рая не стала посылать переводы, а была должна, считала Дуся. Рая выскочила замуж внезапно, покрыла грех венцом и переводами как бы искупала его. Но время прошло, и грех, видимо, показался искупленным.

— Пишет, — ответила Дуся, — набрала мне и себе на юбку и кофту сколько-то банлону, сама привезет, что из-за пустяков почту мучить.

Варвара вернула разговор на воспоминания:

— Мне в войну другим боком досталось. Мужик в армии. Бригадир привел во двор жеребую кобылу: береги, отвечаешь лично, никому не давать, иначе под статью, вредительство. Ошпарю солому кипятком, тяпкой иссеку, отрубей добавлю, а отрубей-то! — весь амбар выползаю, косарем скребу. Все понимала, матушка, говорить только не могла. Ухожу куда, с избы замок сниму, на хлев навешу. Сберегла. И так вторую зиму. Дрова на себе, воду на себе, но трех жеребят — двух в армию, одного на лесозаготовки… Ой! — вздрогнула от стука Варвара. — Не идет ли?

Обе прислушались.

— Ветром шабаркает, — сказала Варвара и этим выдала свое нетерпеливое ожидание мужа. И поневоле поделилась: — Боюсь, Дусенька, так боюсь, лучше бы выпивал. А как скопится да прорвет, дак… — Варвара замолкла, будто отшатнулась от ужасного видения.

— Какой наесть, — вздохнула Дуся, — какой ни есть, а мужик. А без него-то вдесятеро тяжелей. — И поджала губы.

Мнение поселковых жителей сводило Дусю с Деляровым. Она не сопротивлялась, но боялась продешевить. Неизвестно еще, кто этот Деляров да и хочет ли он сам, — словом, курочка была еще в гнезде, яичко не было снесено, и сплетня жевала несуществующую яичницу.

Дверь, по выражению Варвары, шабаркнуло, но уже не ветром. Вошел хозяин, вошел с такой силой, что по ошибке открыл дверь не в ту сторону. Дуся, взвизгнув, исчезла.

— Где? — спросил Кирпиков бледнеющую Варвару. — Где эти сволочные деньги? Дай их сюда.

— Саня, Саня…

— Дай их сюда, пойдешь по дворам и отдашь обратно. Сейчас же!

— Их нет, — выговорила несчастная Варвара, — их невестка увезла… на твое, на наше имя сберкнижку заведет.

— Так, — сказал Кирпиков и сел.

Пока он бежал домой, пока распрягал мерина, он уговорил себя не пороть горячку. «Невестка, — подумал ой—, она и тут подтакалась, она и тут…»

— А ты, дура, — спросил он, — отдала? Ты, безмозглая, ходила по домам, меня позорила. На это у тебя ума хватило. Ум у тебя в два пальца. Муж не пьет, не курит, мало?! — Он посидел, обвел взглядом чисто прибранную теплую избу. — Забирай свои хунды-мунды и катись к своей невестке.

— Убей, не поеду. Выгони, ты сильней. — Варвара чуть не плакала. Муж сидел мрачно и неподвижно, и слеза В голосе не пронимала его. Тогда Варвара пошла в наступление: — Не имеешь права выгонять, дом на мне записан.