Сочинения

Сочинения

Письма (фрагменты)

[из письма к кесарю Варде, по поводу низвержения патриарха Игнатия] [ [1]]

«Еще не испытав, я чувствовал себя недостойным сана и степени архиепископской, и обязанности пастырской, и по этой–то причине, влекомый и принуждаемый, столько сопротивлялся. О, если бы смерть постигла меня прежде, чем я был избран! Ныне учит меня самый опыт, обличая довольно мое недостоинство, и уже не страх ожидания меня объемлет, но отчаяние, но болезнь, нанесшая мне смертельную язву, но вопли и воздыхания. Когда, видя всех иереев и каждого: страждущих, биемых, окованных, лишенных языка, не должен ли я назвать умерших блаженными паче меня? Человек бедный и без покровительства [ [2]] претерпел столько бедствий вместе: он был предан, бит, брошен в тюрьму, лишен языка, но что всего ужаснее — будучи пресвитером. Часто за него я ходатайствовал, часто молил тебя, но слышал одни только тщетные обещания; это знают все видящие; если они забыли, не забыл Бог. Сие написал я кровавыми слезами. От тебя зависит, чтобы это письмо было первым или последним. Господом свидетельствуюсь, что если ты принял намерение и впредь обманывать нас и презирать увещательные ходатайства, не буду более писать и беспокоить тебя; но размышляя о самом себе и оплакивая собственную участь, умолкну». [ [3]]

[из письма патриарха Фотия к папе Николаю (861 г.)] [ [4]]

«И наше смирение, руководимое чувствами той же любви, без обиды оставляет укоризны, какими ваша отеческая святость уязвила нас как стрелами, ибо они не были внушены чувством раздражения или сварливости, но скорей были выражением непосредственного душевного расположения, весьма строго относящегося к церковному чину. Если и самое зло при избытке доброты перестает рассматриваться как зло, так как не имеет источника в злом намерении, хотя бы оно опечаливало, поражало и причиняло мучения, не может почитаться злом. Известна и такая любовь, которая расширяется даже в благодеяние по отношению к тем, которые наносят обиды. Поелику же ничто не воспрещает смело говорить правду братьям по отношению к братьям и детям по отношению к своим родителям, ибо нет ничего любезней истины, то позволительно и мне свободно высказаться не с целию вам противоречить, но в видах собственной защиты. И ваше совершенство в добродетели, приняв прежде всего в соображение, что мы против воли впряглись в это ярмо, да благоволит не порицать, но пожалеть, не презирать, но выразить сочувствие, ибо свойственно оказывать жалость и сострадание к тем, которые терпят насилие, а не порицать и презирать их. Ибо мы подверглись насилию, и какому? Это знает Господь, которому известно и тайное. Меня лишили свободы, держали в заключении, как преступника, и тщательно стерегли. Я не давал согласия, а меня назначили к посвящению; все знают, что я был рукоположен с плачем, при воплях и страданиях. Дело происходило не в уединенном месте, было проявлено столько злобы, что известие об этом разнеслось повсюду [ [5]].

Я лишился спокойной жизни, я лишился сладкой тишины, я потерял славу, должен был пожертвовать милым спокойствием, тем чистым и приятнейшим общением с близкими мне людьми, которое было свободно от печали, коварства и чуждо всяческой укоризны. Никто не имел поводов быть недовольным мной, и я ни на кого не жаловался ни из пришельцев, ни из туземцев, ни из незнакомцев, ни тем менее на моих друзей. И я сам никого не оскорблял и не вызывал никого на обиду по отношению ко мне, если только не принимать во внимание опасностей для благочестия. И никто до такой степени не огорчал меня, чтобы я дал волю своему языку нанести оскорбление за обиду. Так были все благорасположены ко мне и громко восхваляли мои качества, так что мне не приходится об этом говорить. Мои друзья любили меня более, чем своих родственников. Что же касается родных, то для них я был милейший из родственников и самый родной из особенно милых. Слава об усердии окружающих меня [ [6]] привлекла и незнакомых в любовь Божию и в союз дружбы… Можно ли без слез вспомнить об этом? Находясь у себя в доме, я испытывал приятнейшее из удовольствий следить за прилежанием учащихся, видеть усердие задающих вопросы и опытность в диалектике отвечающих, чем мысль приучается к легчайшей деятельности. Одни изощряли ум на математических упражнениях, другие стремились постигать истину логическими приемами, иные же направляли ум к благочестию посредством изучения Священного Писания, в чем следует видеть венец всех других упражнений. Такой кружок был моим обыкновенным домашним обществом. Когда же обязанности часто отзывали меня во дворец, меня сопровождали напутственные благожелания и просьбы не запаздывать возвращением, ибо на мою долю выпала и эта исключительная привилегия — оставаться во дворце столько, сколько я пожелаю. При моем возвращении меня встречал у ворот мой ученый кружок. И одни, которые могли больше позволять себе из–за превосходства в добродетели, жаловались на замедление, другие довольствовались тем, что обменивались несколькими словами, иным же было желательно только показать, что они меня дожидались. И это был обычный порядок, который ни козни не нарушали, не прекращала зависть и не омрачала небрежность. Кто же, испытав полный переворот в такой жизни, легко и без слез перенесет перемену, лишившую всех таковых благ. Вот почему я печалился, вот из–за каких лишений текли у меня ручьи слез и окружал меня мрак печали. Я знал уже и прежде, сколько беспокойства и забот сопряжено с этой кафедрой. Я знал тяжелый и непослушный нрав смешанного населения столицы, его склонность к ссорам, зависть, смуты и восстания, недовольство настоящим и ропот, если не удастся достигнуть того, чего требует, или если его желания осуществляются не так, как бы он хотел, и, с другой стороны, высокомерие и презрение, если сделана уступка его желанию и если исполнялось его требование, ибо он имеет склонность объяснять осуществление его желаний не свободным благорасположением (правительства), а настойчивостью выражения своей воли. Народ, захватив власть и имея притязание начальствовать над правительством, губит и себя и своего государя. И корабль легко тонет, если корабельщики, отстранив кормчего, все захотят управлять рулем; и войско скоро погибнет, если каждый отдельный воин, не слушая начальника, примет на себя дерзость командовать своим ближним. И зачем дальше распространяться об этом? Начальствующему часто настоит надобность менять краску лица, принимая печальный вид, когда душа настроена иначе, и, наоборот, при печальном настроении давая лицу веселое выражение, принимать гневный вид, не имея гнева, и смеяться, когда на душе тяжело.

Таковую наружность обречены показывать те, кому выпало на долю начальствовать народом. Какая разница с прошедшим! Верный друг для друзей, ни к кому не расположен враждебно, каково внутреннее расположение, такова и наружность. Ныне же необходимость заставляет делать упреки друзьям, не по заповеди быть холодным к родственникам, казаться строгим с нарушителями закона. Повсюду господствует зависть, беспорядок утвердился вследствие продолжительного господства. Стоит ли говорить, сколько страданий доставляет мне симония, сколько огорчений приносят мне распоряжения к пресечению мирской дерзости церковных собраний, меры против небрежения к душеполезному и излишних попечений о суетном. Все это я видел и прежде, и хотя сокрушался в душе, но не был в состоянии и не имел власти искоренить это зло. Потому–то я и уклонялся от избрания, отказывался от хиротонии и оплакивал возлагаемое на меня достоинство. Но я не был в состоянии избежать предопределения».

Фотий переходит затем к объяснениям на те упреки, которые ему делали в Риме: [ [7]]

"«Тебе не следовало, — говорят, — уступать незаконным действиям», — но это следует говорить тем, кто позволяет себе таковые. «Не следовало допускать над собой насилие» — хорошо правило, но против кого направляется порицание? Ужели против потерпевших от насилия? А сожаление разве не к тем относится, кто испытал действие насилия? Если же кто прощает сделавшего насилие и наказывает потерпевшего от насилия, то я бы хотел пригласить твою собственную правду в качестве судьи против него. Но выражают другое обвинение: «Ты, — говорят, — в нарушение канонов из светского звания прямо взошел на высоту священства». Но кто будет нарушитель канонов: тот ли, кто употребил насилие, или кто насильно и против воли принужден был дать согласие? «Нужно было, — возражают, — оказать противодействие». Но до какой степени? Я сопротивлялся и даже сверх должного, и, если бы только предвидел ту страшную бурю, которая разразится, сопротивлялся бы до самой смерти. Какие же нарушены каноны? Таковых доныне не знает Константинопольская Церковь. Преступным считается неисполнение тех законов, кои сохраняются преданием. Если же что не сохраняется преданием, несоблюдение того не есть преступление.

Сказанного для моей цели более чем достаточно, ибо я не имею намерения выставлять себя оправдывающимся. Мне ли оправдываться, для которого составляет предмет сердечного желания уйти от этой бури и снять с себя эту тяготу, — так мало стремлюсь я к этой кафедре и так не дорожу ею. И не вначале только эта кафедра была мне в тягость, она не сделалась предметом желания и ныне, но как против воли я занял ее, так и держусь на ней против желания. Лучшим доказательством, что я по принуждению принял это достоинство, служит, между прочим, и то, что как вначале, так и ныне я желаю от него быть свободным. Не следовало бы говорить: «Все другое хорошо и похвально, и мы одобряем и радуемся и благодарим Бога, премудро управляющего Церковью. Возведение же из светского звания не похвально, почему этот вопрос оставляем под сомнением и оставляем окончательное решение до возвращения наших апокрисиариев».

Но как чрез нас и вместе с нами подвергаются опасности быть обвиненными и блаженные отцы Никифор и Тарасий, которые также из светского чина достигли высшего церковного сана, — мужи, являющиеся светилами нашего времени и громогласными глашатаями благочестия, жизнию и словом держащие истину, — то я считал необходимым присоединить и это к сказанному, чтобы показать, как эти блаженные мужи выше всякого обвинения и клеветы. Хотя едва ли кто посмеет признать их виновными, но и над ними тяготеет соблазнительный переход из светского звания к епископству, и они подвергаются укоризне, стоя выше укоризны, ибо и они из мирян посвящены в высший церковный сан: кто заслуживает почтения и перед кем преклоняются в благоговейном изумлении, те не избегают хулы. Но сии мужи Тарасий и Никифор, в светской жизни блиставшие как звезды и представившие собой образец церковной жизни, — они ли избраны в священный сан с нарушением канонов? Не мне это говорить, не хотел бы это я слушать и от другого. Ибо это были строгие блюстители канонов, борцы за благочестие, гонители нечестия, светильники миру по божественному Писанию, державшие слово жизни. Если же они не соблюли канонов, которых не знали, никто не может поставить им того в вину, ибо за то и прославлены они Богом, что сохранили то, что приняли».

Заканчивая этот главный и обширный отдел письма, относящийся к возведению в высший церковный сан из светского звания, Фотий говорит: [ [8]]

«Вышесказанным я объяснил то, что мне нужно было сказать по отношению к другим (Тарасий, Никифор, Амвросий, Нектарий), о себе же как было раз сказано, так и еще скажу: я против воли был возведен на кафедру и ныне занимаю ее против своего желания. Во всем же показывая повиновение вашей отеческой любви и в то же время желая представить, что дело идет не о словопрении, а об очищении памяти блаженных отцов наших, мы сделали соборное постановление на будущее время не возводить прямо из мирян или из монахов в епископский сан без прохождения предварительных священных степеней. Принятием этого постановления столько же Константинопольская Церковь признает себя как бы искони подчиненной ему, так и я сам, может быть, избежал бы несносного насилия и множества искушений, которые окружают меня и готовы задушить. Итак, это правило принято на спасение другим и освобождение их от забот. Лично же для меня найдется ли какое средство для облегчения от постоянно сменяющихся забот и трудов. Мне нужно утверждать слабых, учить и воспитывать невежественных, одних обращать мягким словом, других, которые обнаруживают упорство, бичами; на мне лежит обязанность поощрять к мужеству вялых, сребролюбивых убеждать к пренебрежению богатствами и к нищелюбию, обуздывать честолюбивых и приучать их стремиться к чести, которая возвышает душу, высокомерных усмирять, удерживать склонных к телесным излишествам, поставлять ограничения тем, кто наносит другим обиды, умерять гневных, утешать малодушных. Но нужно ли перечислять все частности? Мне следует освобождать погрязших в дурные привычки и страсти, порабощающие душу и ослабляющие тело, дабы представить их Христу как истинных слуг. И каким образом тот, на ком лежит столько и таких важных обязанностей, не будет стремиться скорей к освобождению, чем к захвату власти? Кругом нечестивые: одни отметают икону Христа и хулят на ней самого Христа, другие смешивают природы Христа или отрицают; некоторые же вводят некоторую новую природу на место прежней и бросают бесчисленные злословия на четвертый Собор. У меня с ними возгорелась война и недавно произошло сражение, вследствие которого я пленил многих в послушание Христу. Снова показываются из своих нор лисицы и стараются обмануть самых простых и наиболее доверчивых и захватить их как бы на приманку. Под этими лисицами я разумею схизматиков, которых скрытая злоба и зараза гораздо опасней наружной и явной. Они входят в частные жилища и по слову Апостола (2 Тим.3:6) обольщают обремененных грехами женщин, видя в них вознаграждение или взятку за свое скоморошество, тщеславие, любострастие и нечистоту и подготовляя с ними бунт против Церкви».

В заключение Фотий касается старого вопроса о церковных владениях, отнятых Львом Исавром, на что сделано указание и в письме папы: [ [9]]

«По отношению к тем епископам, которые издревле получали посвящение от Римского папы [ [10]], местоблюстители ваши сообщили, что необходимо возвратить их в подчинение своей прежней митрополии. Если бы решение этого вопроса зависело от нашей компетенции и если бы здесь не были замешаны политические интересы, то и без всякой защиты дело могло бы быть решено в пользу Рима. Но как церковные дела, и в особенности касающиеся епархиальных прав, стоят в зависимости и изменяются вместе с гражданскими провинциями и округами, то я просил бы благожелательного снисхождения вашего святейшества и не вменять в вину мне несогласие удовлетворить ваше желание, а отнести это насчет политических соображений. Что касается меня, то из любви к правде и по миролюбию я не только готов возвратить то, что принадлежало другим, но даже из древнего достояния этой кафедры готов поступиться в пользу того, кто имеет силу управлять и владеть. Если кто даст мне нечто из не принадлежащего мне, тот налагает на меня тяжесть, ибо увеличивает для меня заботы, а кто с любовью заявляет притязание на принадлежащее мне, тот доставляет больше пользы мне дающему, чем себе принимающему, ибо значительно облегчает мне тяжесть начальствования; а кто с любовью принимает мне принадлежащее и обязывается ко мне чувством благодарности, если я буду домогаться своих прав, то можно ли не сделать уступки при отсутствии препятствия, в особенности если просьба исходит от такого достопочтенного лица и если она передается через таких боголюбезных и важных мужей? И поистине местоблюстители вашего отеческого святейшества блистают и разумом, и добродетелью, и опытом и своим внешним поведением напоминают апостолов; мы препоручили им самое существенное из того, что нужно было сказать и написать в том убеждении, что они и будут способны сказать истинное и что словам их будет придано больше веры. Мне не хотелось ничего писать лично о себе, тем более что ваша отеческая святость благоволила быть осведомленной не через письма, но посредством своих представителей; но чтобы моя уклончивость описать хотя бы главное не объяснена была небрежением, я решился кратко изложить мое личное дело, пропустив многое из того, что требовало бы старательного труда. Боголюбезнейшие местоблюстители ваши, многое видев лично и слыша от других, все могут в достаточной мере объяснить, если ваша просвещенная мудрость заблагорассудит расспросить их.

В заключение моего слишком растянувшегося письма нахожу нужным присоединить еще следующее [ [11]]. Соблюдение канонов обязательно и для всякого частного человека, но гораздо более для тех, кому вручено попечение о других, и еще больше для тех, которые имеют преимущество примата. Чем выше кто поставлен, тем более он обязан к соблюдению канонов. Ибо погрешность стоящих на высоте гораздо скорей распространяется в народе и необходимо увлекает или к добродетели, или к пороку. Посему и ваше многолюбезное блаженство, имея попечение о церковном благоустройстве и соблюдая верность канонической правоты, да благоволит не принимать без должного разбора тех клириков, которые без рекомендательных писем приходят отсюда в Рим, и под предлогом странноприимства не подавать повода к братской вражде. То обстоятельство, что постоянно являются желающие идти на поклонение к вашей отеческой святости и целовать вашу честную стопу, составляет для меня истинное удовольствие, но что совершаются в Рим путешествия без моего ведома и без удостоверительных свидетельств, это не согласно ни с моими желаниями, ни с канонами и едва ли должно соответствовать вашему неподкупному суду. Чтобы не говорить о другом, что порождает подобные путешествия — о спорах, распрях, клевете, подлогах, — я хочу только о том упомянуть, что происходит на наших глазах. Есть такие, которые, запятнав себя здесь постыдными пороками, чтобы избежать заслуженного наказания, спасаются бегством под предлогом пилигримства, благочестия и исполнения обета и таким образом покрывают свою порочную жизнь почтенным именем. Одни, запятнав себя незаконным сожительством, воровством или невоздержностью, пьянством и сладострастием, другие, будучи уличены в убийстве или в нечистых страстях, — если они из опасения угрожающей им кары бегством спасаются от заслуженного наказания, не быв исправлены увещанием, ни улучшены и исцелены от пороков наказанием, продолжают наносить вред себе и другим, то не открывается ли им широкая дорога к пороку в том, что они могут под предлогом благочестия удалиться в Рим. Ваша боголюбезная святость, которая ведет борьбу с людскими пороками, могла бы привлечь внимание на эти коварные махинации и обратить их в ничто, отсылая назад тех, которые приходят в Рим без рекомендательных писем и оставляют родину с дурными намерениями и в противность законам. Этим всего лучше соблюдалось бы и их собственное благо и обеспечивалась бы их телесная и душевная польза, а равно охранялась бы дисциплина и утверждалась братская любовь».

[из писем Фотия к императору Василию и к патрикию Ваану (написано из ссылки, после удаления Фотия с патриаршего престола 25 сентября 867 г. )] [ [12]]

«Выслушай меня, всемилостивейший государь! Я не защищаюсь ныне ни старой дружбой, ни страшными клятвами и взаимными соглашениями, не ссылаюсь и на помазание и царское венчание, ни даже на то, что из наших рук ты приобщался страшных и чистых тайн, ни на узы, которыми связывает нас мое духовное усыновление твоего милого дитяти [ [13]]. Все это оставляю в стороне и ссылаюсь перед тобой только на то, на что имею право по человечеству. По варварским, а равно и эллинским законам присужденных к смерти лишают жизни, а если кому даруется жизнь, тех не доводят до смерти голодом и всяческими мучениями. Хотя я жив, но испытываю смертные страдания; меня держат в заключении, все у меня отняли: родственников, знакомых, прислугу — и лишили всяческих жизненных удобств. И божественному Павлу, когда он был в узах, не возбраняли принимать услуги от знакомых и друзей, и последние его минуты были облегчены состраданием христоненавистных язычников. С давнего времени, не говорю уже об архиереях, но и преступники не подвергались никаким страданиям. Но что у меня отняли и книги — это новое, и странное, и как будто для меня изобретенное наказание. Для чего это? С какой целью отняли у нас книги? Если я виновен, то нужно дать мне больше книг и учителей, чтобы, читая их, я поучался и, обличаемый, старался исправиться; если же я невиновен, то за что подвергаюсь обиде. Никогда ни один православный не испытывал этого от неправославных. Славный своими подвигами Афанасий часто лишаем был кафедры, но никто не присуждал его к лишению книг.

Но зачем вспоминать древние времена? Еще помнят многие из нас нечестивого Льва, который по природе был более похож на зверя, чем на человека, но и он, лишив трона великого Никифора и присудив его к изгнанию, не лишил его, однако, общения с книгами и не томил голодом, как томят меня… На нас обрушились, увы, всяческие и необыкновенные испытания; будучи выброшены из сообщества друзей и лишены круга монашествующих и поющих псалмы, мы преданы военной страже и окружены военными отрядами. Подумай об этом, государь, с самим собой и, если совесть тебе подскажет, что ты прав, приложи и новые нам мучения, может быть, таковые и найдутся еще; а если совесть этого не скажет, не жди, чтобы она осудила тебя тогда, когда и раскаяние бесполезно. Я обращаюсь к тебе, может быть, с необычной просьбой, но она соответствует необычным обстоятельствам. Останови зло одним из этих двух способов: или отняв у меня жизнь, или умерив испытываемые мной бедствия.

Приведи себе на память, что и ты человек, хотя и царствующий; вспомни, что одинаковое тело имеют и цари, и простые смертные и все одарены той же природой. Зачем злобой ко мне ты уничижаешь свое милосердие и свою благость порочишь наносимой мне обидой? с какой целью гневом и суровым ко мне отношением ты посрамляешь человеколюбие, лицемерно прикрываясь им? Я не прошу возвращения престола, не гонюсь за славой, благоденствием и успехами, мне нужно только то, в чем не отказывают узникам и пленникам, что и варвары благодушно предоставляют заключенным. Я унижен и доведен до такого состояния, что умоляю об этих вещах человеколюбивейшего ромэйского царя! В чем моя просьба? Позволь мне или жить, но так, чтобы не испытывать мучений, которые делают жизнь тягостней смерти, или немедленно прекрати мое существование. Имей уважение к природе, постыдись перед общими для всех человеческими законами, прими во внимание привилегии Ромэйской империи. Не допусти, чтобы история сохранила необыкновенное повествование, что когда–то был царь, слывший кротким и человеколюбивым, и что этот царь, допустив патриарха до тесной дружбы и удостоив его кумовства и от рук его получив помазание на царство, пользуясь его особенной любовью, и дав ему клятву и страшные ручательства, и всем показывая любовь к нему и расположение, тем не менее подверг его заключению и голоду, и томил бесчисленными муками, и предал его смерти, когда архиерей молился за него».

Что первое время положение патриарха Фотия было весьма тягостно, это доказывается его перепиской и с другими лицами, из коих большинство занимало влиятельное положение в Константинополе и могло оказать ему помощь. Таково письмо к препоситу и патрикию Ваану. [ [14]]

«Когда–то у римлян и у эллинов наблюдался обычай соблюдать границу в притеснениях, причиняемых и самим врагам, не говоря уже о благодетелях. И варварам свойственно не преступать границу в мучениях. Я доведен состоянием, в которое вы меня поставили, до тяжкой болезни; нуждаясь во враче по состоянию здоровья, вот уже 30 дней, как я прошу прислать врача, и вы не хотите исполнить моей просьбы».

Нужно думать, что письма Фотия достигали своего назначения и имели успех. Сохранилось еще письмо к царю Василию, в котором Фотий благодарит его за облегчение его положения. [ [15]]

Письмо Игнатію, митрополиту Клавдіопольскому.

Когда Господь виселъ на древе, раздралась завеса (церковная) – по многимъ, какъ я думаю, причинамъ. Неверные, которые потрясеніе стихій приписываютъ случайной игре природы, найдутъ возможнымъ объяснить точно такъ–же и то, что земля, во время спасительной страсти, отъ дрожанія и трясенія несколько сдвинулась съ своего места. Но когда они же узнаютъ, что разорвалась завеса сверху до низу, когда никто ея не трогалъ, да и природа ни прежде, ни после не производила подобныхь явленій: то не могутъ, при всемъ своемъ безстыдстве, не признать сего божественнымъ чудомъ, совершеннымъ для неизгладимаго позора богоубійцъ–іудеевъ. — Съ другой стороны, въ этомъ событіи можно видеть символъ и предзнаменованіе имевшаго чрезъ несколько летъ последовать разрушенія и опустошенія пресловутаго Іерусалимскаго храма, — и прекращенія всехъ обрядовъ Іудейскихъ и разныхъ безчинствъ, которыя тамъ совершались и изъ коихъ большая часть происходала за завесою, чтобы никто изъ народа не виделъ ихъ. Завеса скрывала, впрочемъ, и священныя тайны которыхъ не должно было открывать взору мірскихъ людей, — тайны, доступныя только однимъ священникамъ. Такимъ образомъ, съ раздраніемъ завесы, сделалось открытымъ для всякаго и какъ–бы на общій позоръ и оскверненіе было выставлено все, что дотоле у Іудеевъ считалось святымъ и страшнымъ. Въ этомъ они должны были видеть уже начало совершеннаго уничтоженія и упраздненія на–веки Моисеевыхъ постановленій и подзаконнаго служенія. — Можно представить и третью причину, которая, по–видимому, противоречитъ предъидущей, но на самомъ деле изъ нея возникаетъ. Какая же то причина? Известно, что прежде богопознаніе и богопочтеніе заключено было въ одномъ ограниченномъ месте, — въ пределахъ Іудеи и Іерусалима; притомъ все состояло въ символахъ и предзнаменованіяхъ благодати. Посему, такъ–какъ наступило время совершенно упразднить это богослуженіе, ограниченное теснымъ пространствомъ, и заменить его другимъ, которое чрезъ спасительную страсть имело распространиться до последнихъ пределовъ вселенной, то и разорвалась завеса, служившая вместо наглазниковъ (προμετωπιδιον) и охранявшая Святое Святыхъ въ какомъ–то неприступномъ мраке, — какъ–бы взывая и говоря, не словомъ, но самымъ деломъ: «пріидите все видеть невидимое, приступите къ познанію и созерцанію вещей божественныхъ; потому–что отныне истинное богопочтеніе не будетъ уже, какъ было прежде, заключено въ одной какой–либо части вселенной или въ одномъ удобоисчислимомъ народе, но все народы и все концы земли теперь свободно будутъ пользоваться такими таинствами, которыя недоступиы были самимъ Іудеямъ». — Но следуй за мной еще далее, — отъ третьей причины перейди къ четвертой, и замечай. Ковчегъ и все, хранившееся въ ковчеге, было образомъ неба и того, что находится подъ небомъ. И сотвориши Ми, сказано, по всему елика Азъ покажу тебе на горе (Исх. 25, 9). Сей ковчегъ вместе съ прочими сокровенными вещами находился въ храме за завесою, и входить туда никому не было позволено кроме первосвященниковъ. Конечно, это было знакомъ, что тогда восходъ на небо былъ невозможенъ для людей, и что никто, даже изъ любителей подзаконнаго богослуженія, не сподоблялся этой высокой чести. Но вотъ, во время распятія Господа, раздирается сія завеса, и чрезъ то благовествуется и какъ–бы трубою возглашается открытый всемъ намъ доступъ на небеса. Ибо и действительно, Христосъ Богъ нашъ, обнищавшій ради нашего спасенія, принявшій нашу плоть и все претерпевшій за насъ, своею животворящею смертію обновилъ этотъ восходъ на небо всему роду человеческому.

Печатается по изданiю: Фотія, Святейшаго Патріарха Константинопольскаго, Письма. // Журналъ «Христiанское чтенiе, издаваемое при Санктпетербургской Духовной Академiи». – 1846 г. – Часть II. – с. 3–7.

Письмо Патриарха Фотия к Захарии — Католикосу великой Армении

ОБ ОДНОМ ЛИЦЕ ГОСПОДА НАШЕГО ИИСУСА ХРИСТА

ИЗ СОЕДИНЕНИЯ ДВУХ ЕСТЕСТВ И О НРАВОМЫСЛИИ СОБОРА СВЯТЫХ ОТЦОВ В ХАЛКИДОНЕ

Многочестный между пречудными мужами, известный, пламенно блещущий всяческой славой, премногожеланный господин наш Захария, достигший высокой апостольской степени, получивший высочайшее первонаместничество Великого Апостола Фаддея и престол Преблаженного Святого Григория, святой хранитель и законоучитель Араратской земли, блюститель северного народа и архипастырь Азкеназского воинства, достигши первосвященнического сана и (настолько) привлекающей к себе в будущем всецело доброе воздаяние, чтобы крыльями воспарить в сонме бестелесных, Фотий, архиепископ Константинополя — Нового Рима, приветствует Твою Святость.

Я воздал великое благодарение Богу, что удостоился прочесть благовещательное письмо от Твоей Святости, изложенное правильной речью и увидел, что оно содержит в ясных, как небесный свет, [228] божественных словах, в кратких, мудрых, искусных оборотах, в задушевных выражениях [предложение] завязать дружбу. Я очень обрадовался тому, что вы, находясь в недоумении и сомненнии относительно Халкидонского Собора и предположив на основании каких–то слухов, будто он противен истине Соборов, в письме утверждаете, что вы не ученики Иакова Занзала, по имени которого называются Якобиты, ни Юлиана Галикарнасского, ни Петра Антиохийского, ни Евтихия, а Святого Григория, просветителя, мученика и подвижника всех севрных народов. Раз вы ученики такого чудного учителя, не подобает увлекаться своими мнениями, а [нужно] следовать Святым Боговдохновенным Писаниям, не рассматривая их искусственно и превратно (подобно) тем, которые Священное Писание толкуют произвольно, по своему разумению, и соблазняют сердца невинных, как лжепророки в старину, говорившие по внушению своих сердец, а не по воле Бога.

По достоверном исследовании и рассмотрении мы нашли, что на пятнадцатом году после преставления Святого Саака из этого Mиpa к Христу, собрался Халкидонский Собор, в этом же году скончался Святой Вардан со своими войсками в области Артаз, когда наместником на патрхаршем престоле был Иосиф Гевондиец, и армяне, подвергаясь опасности со стороны персидских разбойников, ослабли и упустили случай явиться на Собор, вследствие чего не дошло до армян подлинное изложение обстоятельств этого Собора, хотя никакого препирательства не существовало об этом Соборе, и все признавали его [в Армении] до Двинского Собора, т. е. все 84 года от двух (последних) лет (царствования) императора [229] Маркиана до десятого года Юстиниана и до шестого года патриаршества Нерсэса Аштаракского. Нерсэс созвал Собор в Двине в начале владычества персов в Армении и на четырнадцатом году царствования персидского Хосроя при посредстве сирийца Абдито, пришедшего из Сарептского монастыря в Саcoне; вместе с ним (пришли) и другие, которые были рукоположены, именно: Диоскор, Флавиан, епископ города Набука, и Тимофей Александрийский, прозванный Элур; они, известные [у армян] под названием младших переводчиков, перевели на армянский язык Писания и в их переводах имеется много клеветы на Халкидонский Собор, и по преданию от них (в Армении) стали учить одному естеству Божества и Человечества во Христе, прибавили к Трисвятой песни «распныйся [за ны]» в противность Халкидонскому Собору и пяти патриархам [бывшим на нем], и отстранились от общения с греками проклятиями. Персидский царь очень обрадовался отречению армян от рукоположения в Греции и, похвалив Нерсэса, исполнил обещанные раньше условия, дал в приемыши своего сына и вверил поборы армянской земли ему и единомышленным епископам. В шестнадцатом году армянского летосчисления непокорный Вардан Мамиконян убил персидского марзпана Сурэна, чтобы несносить унижения, так как (Сурэн) лишил [сословие] благородных почета и окружил им епископов. Обратившись в бегство со многим скарбом и со всеми домашними, Вардан вступил в Грецию, а на семнадцатом году (царствования) императора Юстиниана, когда он строил Святую Софию, в праздник Святого Креста Вардан отстранился от приобщения, заявив, что ваши учителя приказали армянам не [230] причащаться с нами. Тогда царь приказал составить собор и явиться многим епископам и учителям, коих и собралось в Константинополе 130. Этот Собор называется пятым. Армяне были в числе собравшихся и приняли рукописанием Халкидонский Собор. Затем, когда Мушег Мамиконян покорил Хосрою персидское царство греческими и армянскими войсками, и сам возвратился с почетом от персидского царя к императору Маврикию, речь зашла о вере в присутствии императора, и император приказал собрать собор. Тогда сошлись из армян двадцать один епископ, а (всего) было на Соборе 160 епископов. Этот Собор называется шестым. По исследовании армяне опять приняли Халкидонский Собор рукописанием в дни Моисея, католикоса армян. Далее, император Ираклий по сокрушении персов вошел в город Карин и созвал в одно место Езра, католикоса армян, и множество армянских епископов, а также многих из сирийцев; производились исследования и разыскания в продолжении тридцати дней, и армяне опять одобрили Халкидонский Собор по своей воле, а не по принуждению и приняли его рукописанием. Но Иоанн Майрагомский, который страдал язвою Савеллия и Петра Антиохийского, метался из стороны в сторону и в бешенстве мутил все.

И во дни Константина, сына Ираклия, католикос Нерсос, по прозванию Строитель, и старший в роде Рштуниев Федор, княживший над армянами, схватили его и наложили ему на чело изображение лисы раскаленным железом и, опозорив таким образом, изгнали прочь в Кавказские горы; но, по смерти Нерсэса, он возвратился в Армению и осуществил свои замыслы, особенно приобрели значение его слова на [231] Мандзертском (Манаскертском) Соборе, когда была переведена Саргисом на армянский язык книга Юлиана Галикарнасского и, облетавши всю вашу страну, заполонили ее. С другой стороны понятно Вашей Мудрости, что если было неправо собрание стольких епископов в Халкидонe, то не они только повинны, но и те, которые стали их учениками и последователями, (т. е.) весь мир до скончания веков. Но вы не обманывайтесь (думая), что вы совершенны, ибо обыкновение слишком юных, легкомысленных и грубых мужей быть свидетелями и последователями лжи, a те, которые мудры, даже внимания никакого не обращают (на ложь). Далее мы видим, что благодать Божия с ранних времен дана нашей греческой землe и Святой Дух, начиная с первых же Святых учителей, предпочтительно почил на греках, а также (видим) как они стяжали до пришествия Христа, иную внешнюю (внешнюю) мудрость — чудную философию, именно они открыли восемь частей грамматической речи, десять определений родов с подразделением и дроблением на различные виды и четырнадцать глав искусства красноречия, чем повергают в [восторг и] изумление читателей, и теперь еще для глубокого понимания боговдохновенных писаний научные материалы мы заимствуем от греческих внешних мудрецов, подобно тому как кузнец материал берет от железа и плотник от дерева. И источник этой удивительной мудрости есть только Бог, Который приказывает солнцу светить над злыми и добрыми и дождю идти над праведными и грешными. Вникнем и в слова Павла, который есть тайновед: «Бог всех заключил в непослушание, чтобы всех помиловать», вследствие этого и кажется, что Всевышний [232] Бог оставил древних греков в заблуждении служить многобожию, чтобы они [от маловерия] быстро и охотно перешли к поклонению Святой Троице и прюбщались бы ныне Великого Агнца и Даров Тела и Крови Христа Нашего Господа, как некогда они радовались чашам и трапезе бесов и тучному дыму от жертвенных животных; и как они поклонялись деревьям, камням и мертвенным, бездушным идолам, так теперь поклоняются Животворящему Святому Кресту и Спасительному Образу Воплотившегося Бога, ибо живо их покорило спасительное Евангелие, как нечто привычное, почему Блаженный Павел пишет в изумлении: «О бездна богатства и премудрости Божия, как непостижимы судьбы Его» [16] Сам Бог Вседержитель избрал Израиля быть сначала слугою Своего Бытия, оградил его Законами и Пророками, положил ему святыню в Иудее, дал Царство и Пророчество и заботливо наказывал его, но не отверг от Своего Лица, пока не родился телесно от девы, о которой было пророчество, как говорить Исайя: «Если бы Господь Саваоф не оставил нам остатка; то мы были бы то же, что Содом, уподобились бы Гоморре» [17], что и стало с ними.

Когда же Господь Наш исполнил благовещанное отцам и вознесся к Отцу, Он доверил пророческое предание Святым Апостолам и приказал распространять в стране греков, а затем при их посредстве по всем язычникам, как написано: «Гора Сион на северной стороне — городе великого Царя» [18], что после Иерусалима справедливо было усмотрено в Константинополе, который есть второй Иерусалим, построенный вторым Давидом, т. е. Святым [233] Константином, и где исполняется сказанное: «Бог посреди его, он не поколеблется» [19] ибо в этом царственном городе впоследствии высечен из камня тот же самый Константин со знаком Святого Креста [в руках]. Далее, Тому же Самому Святому и Необъятному Божеству, Которое покоится на четырех–образных зверях, как это видел Иезекиль, и Которое привело в бытие мир о четырех временах и разделило в раю четыре реки для напоения Mиpa, угодно было утвердить четырьмя евангелистами четыре патриаршие престола, которыми управляется Апостольская Католическая Церковь, чтобы истинно и постоянно возглашать невыразимое домостроительство Господа Нашего Иисуса Христа. Престолы эти следующие: в Антиохи — Матвея, Марка — в Александрии, Луки — в Риме Иоанна — в Константинополе, который есть Новый Рим, но и епископа Иерусалима за святость места называют патриархом. И затем эти пять патрхаршеств употребляют от начала греческое письмо и язык. Павел, выбрав Грецию, странствовал по ней и написал в греческие города четырнадцать посланий, обращенных по порядку к тем же грекам. Лука написал Евангелие и Деяния Апостолов по–гречески; он же в Деяниях Апостолов пишет о Греции. Великий Апостол Петр написал письма в страны Понтийцев, которые были греками. Равным образом Иаков, Иоанн и Туда писали грекам. В Антюхии, где утвердили первую церковь, были греки, ибо сказано: «Пришедши в Антюхию, говорили Еллинам» [20]. Из дела о вдовицах [21]видно, что они же, т. е. греки, были в Иерусалиме. Тоже самое [можно сказать] и о Иoaнне, который долго жил здесь [в Греции], видел распространение [234] Евангелия и затем упорядочил все и наставил на верный путь, а главное, и сам также написал Евангелие и другие свои сочинения, как говорит Святой Ефрем, что Новый Завет греков написан им. Кроме того, так как в числе уверовавших были многие из евреев — десятки и сотни тысяч, то Святые Апостолы по внушению Святого Духа отдали приказ оставить еврейское письмо и язык и поучать по–гречески, ибо Бог отверг евреев и взамен их призвал греков, поголовно язычников. И царь Птоломей Филадельф в дни первосвященника Елеазара переложил в Александрии Боговдохновенное Писание на греческий язык при посредстве 72 толковников. Далее Святые духоносные учителя, последователи Апостолов, были из греческой земли. Таковы: Василий Кесарийский, Григорий Чудотворец, Григорий Богослов, Григорий Нисский, Григорий Просветитель, учившийся в Кесарии, Иоанн Златоуст, Епифаний, Юстиан, Ириней, Амвросий и Дионисий, которые равны Святым Апостолам, равно Прокл, Афанасий, Кириллы и все Святые мученики, память о которых празднует мир, останкам же их угодно было поселиться в Константинополе.

Как мы сказали выше, евреи были слугами Законов, пока появилось наше Евангелие; затем Израиль был отвергнут и греки сделались слугами Евангелия, которое Господь дал в руки Апостолам распространять между греками, а через последних по окраинам вселенной. Грекам же дал Господь царство, священство и пророчество, т. е. сонмы святых монахов, и священства, т. е. пять патргархов и рукополагаемых ими для окраин Mиpa епископов, которыми управляется Католическая Церковь. И как [235] владычество Израиля длилось до пришествия Христа, так и от нас греков, мы веруем, не отнимется царство до второго пришествия Господа Нашего Иисуса Христа, Который Сам есть Священник, Царь, Пророк и Бог всего; тогда Он принесет в дар Богу возрожденных в Купели, положит конец всякой нашей власти и господству и покорно будет доложено Богу об уничтожении тех немощей, которые теперь находятся в нас. Далее от чудного и славного воскресения Господа Нашего Иисуса Христа до второго года царствования императора Маркиана наберется 462 года; от второго же года царствования императора Маркиана и от Халкидонского Собора до нас 444 года; посему удивительно и странно, как вы верите, что с такою быстротою вполне заблудились те Святые, благородные и избранные народы, которые православно чтили Евангелие в продолжение 462 лет и так сказать, напояя мир из обильно–бьющего источника и богато текущих рек, во все времена отвергали всяких еретиков и охраняли православие. А также и то известно всем, что от нас–то греков приняли все истину Евангелия, так как писания Святых вышеупомянутых учителей, распространившись отсюда из Греции, достигли окраин вселенной и открыто повествуют о Божестве Христа.

Теперь примемся с начала, от Святого Никейского Собора, описывать [деятельность Соборов], коснемся в кратких словах всех [стекавшихся на них] Святых божественных сонмов и, сопоставив, сравним с ними Халкидонский Собор (чтобы узнать), согласен ли он и следует за ними, или противен и перечит им. Блаженный Енифаний перечисляет нам восемь–десять ересей, двадцать до домостроительства Господа [236] и шестьдесят по вочеловечению Христа, но ни для одной из этих не оказывалось надобности во вселенских Соборах: святые учители церкви, каждый в свое время, с немногими епископами, изгоняли еретиков, побив словами истины, как каменьями. Между тем беззаконный князь, который некогда хотел сделаться Богом и говорил, что утвердит свой престол на облаках и сравнится с Всевышним, озлобился из зависти, когда увидел, что четырехгласное Евангелие, обошед всю землю, шествует беспрепятственно, и в противность ему он себе также уготовил и соорудил из четырех ересей колесницу о четырех сторонах, два злые колеса которой содержат хулу на Святую Троицу, а два колеса содержат клевету на домостроительство Спасителя, согласно писанию: «Поднимают к небесам уста свои» [22], т. е хулят Святую Троицу, и «Язык их проходит землю», т. е. клевещут на Слово, нисшедшее на землю для спасения Mиpa и Телесного домостроительства. Причина их безумия та, что они отожествляют естество и лицо, т. е. ипостась; кто же думает так, тот уклоняется или вправо, или влево; Савеллий Ливийский, признавая [справедливо] одно естество Святой Троицы и лица также смешал и свалился в бездну гибели, ввел смешение, путаницу и вторичное еврейство. Арий же Александрийский, сообразуясь с тем, что у Святой Троицы три ипостаси, и одно естество также разделил на три разнородные и чуждые друг другу и по внушению злого преступил истину и назвал Сына сотворенным и нерожденным от Отца. Таким образом, смешением [понятий] смутили Святую Божью церковь Савеллий и Арий, и в [237] 315 году по воскресении Господа Нашего Иисуса Христа, Великого Бога, и в седьмой год царствования Константина собрались в Никее Святые Отцы, в числе коих были и патриархи: Сильвестр Римский,Александр [Александрийский], Евстафий Антиохийский, Александр Константинопольский, Макарий Иерусалимский и Аристакэс Армянский, [явившийся] по приказанию Григория; они вместе с 318 епископами предали проклятию и отлучили от церкви Савеллия и Apия и исповедали Сына рожденным от Отца и Лучем его Бытия. После этого из apианского учения явился духоборец Македоний, который Безначального Святого Духа называл сотворенным, а не исходящим и истекающим от Отца, [явился] также Монтан и други из учеников Савеллия, которые в противность [с истиною] нечестиво совокупили в одно лицо Троичное Единение. Тогда по прошествии 74 лет после Никейского Собора и на двадцать пятом году царствования Великого Феодосия в Константинополе собрались Святые Отцы, [в числе них Дамас Римский, Нектарий Константинопольский], Тимофей Александрийский, Кирилл Иерусалимский, Мелетий Антиохийский и Святой Нерсэс вместе с 150 епископами, и они с прокляием отлучили Македония и Савеллианцев. Таким образом, эти два Собора сокрушили два колеса в колеснице сатаны, т. е. две злые ереси, из коих одна презло разделяет Святую Троицу, а другая нечестиво смешивает. От этих Святых Соборов мы узнали, что иное нечто разумеется под ипостасью и иное под естеством, ибо у Святой Троицы три личности, три лица, три образа, три особенности и три ипостаси, т. е. Отец, Сын и Святой Дух, но — одно естество, одно бытие, одна сущность, одно господство и беспредельность. Она раздельна по лицам [238] и едина по естеству; одно Божество — у всех трех лиц, но личность отличается и каждая узнается по ее особому свойству. И вот таким образом мы поняли, что иное нечто — естество и иное — личность, ибо личность есть нечто отдельное, [а естество — ] собирательное и объединяющее. Так напр., человеческое естество мы постигаем умом, а личность — чувствами, ибо естество состоит из субстанций [23], т. е. оно живо, разумно и смертно, а личность состоит из акциденций, т. е. она бывает черна, белокура, руса, плешива, с голубыми глазами. Акциденции могут прибавляться и убывать, а естество ни умножается, ни убывает: естество — общее всем людям, а личность есть частное явление где либо. Не поддающееся определению естество Блаженной Троицы одинаково относится к Трем Личностям: к Отцу, Сыну и Святому Духу, а свойства разделяются между Каждым из Трех Лиц. Естество, общее всем, таково: Господь, Бог, Вседержитель, Всепопечитель, Творец, Непостижимый, Неописуемый, выше качеств и количества, вне места и времени, Безначальный и Бесконечный. Личность Отца, то, что Он рождает, — Причина, Безначален, Начало тех, кто от Него, но [Сам] никем не начат, от Него исходит, Он же ни рожден, ни сотворен ни Самим Собою, ни кем–либо другим; Личность же Сына то, что Он Сын, Слово, Рождение, Свет, Подобие Мудрости, Луч, Образ, Отпечаток и Изображение; наконец Личность Святого Духа есть то, что Он истекает, Дух Истины, Дух Утешитель, Возобновитель, Правый, Добрый. От Отца суть Сын и Святой Дух но не называются Оба братьями, или сыновьями, [239] подобно тому, как от Адама Сиф и Ева, однако, не оба они братья, или сыновья, ибо Отец рождает и Сын рождается, а Святой Дух исходит. И затем преподается, что Сын воссидает одесную Отца, а Святый Дух одесную Сына; и это потому, что в 109–м псалме говорит [Давид]: «Сказал Господь Господу Моему: сиди одесную Меня»; и спустя немного в том же псалме Отец говорит Сыну: «Ты священник во век по чину Мелхиседека. Господь одесную Тебя» [24] [Тут] Отец говорит Сыну о Святом Духе. Но ни старшего, ни младшего (никогда) не было в Святой Троице: старшинство и меньшинство, тяжесть и легкость, множество и малочисленность ограничивается часами и временами [весом и мерою], и так как Божественного естества не касается ни час, ни время, ни мера, ни вес, то и нельзя изображать [ни Одно из Трех Лиц] младшим или старшим. Хотел я назвать Отца старшим, как Родителя и Причину, но устрашился Того же Самого Отца, как бы я не представил Его слабым и не разгневал [подобным] величанием, ибо не слава для Отца, если младше Его те, которые от Него; это уже дело немощи не быть в состоянии родить Сына или произвести Дух равным Себе; напротив, честь — Его чудному и славному могуществу, ибо Тот, Кто из Его естества, познается тем, что Он разделяет Его славу. И так Отец не рожден и не исходит, Сын не рождает и не исходит, и Святой Дух не рождает и не рожден, а вечно имеет исхождение. Отец радуется славе Сына, Сын веселится при чести Духа, и Дух славит Отца и Сына, ибо Он берет от Их сущности и вновь создает [240] творения, Им же стало все на небесах и на земле видимое и невидимое, чувствуемое и понимаемое, телесное и бестелесное.

Вот это исповедание приняли армяне от Великого Григория, Святого Аристакэса и Блаженного Нерсэса, когда последние принесли его вам из Никеи и Константинополя от двух собравшихся (там) Соборов, которые сокрушили два колеса диавольской колесницы, т. е. Савеллия и Ария. Но некий Дидор Тарсский, в начале приверженец арианской ереси, затем признал православную веру и исповедал Сына сославным Отцу, но счел невозможным нисхождение Бога Слова во чрево Святой Девы, клевеща на Христа, что Он только человек, созданный во чреве, девы, чтобы быть храмом и капищем Бога Слова, и что Бог Слово поселился в нем как в капище, и не исповедал Марию Богородицею, а Человекородицею, и исповедал двух сыновей: одного по естеству, а другого по благодати. Его учеником сделался и Феодор Маместийский, а от их мерзкого писания помрачился нечестивый Несторий и, когда достиг патриаршего престола царственного города, открыл язву свою, которую некогда держал в тайне, смутил церковь Бога и бесчестил православных епископов. И спустя 45 лет после. Константинопольского Собора, на пятнадцатом году царствования Феодора Младшего собрались в Ефест, Святые Отцы; между ними главными были патриархи: Римский — Целестин, Александрийский — Кирилл, Антиохийский — Иоанн и Иерусалимский — Ювенал, кои вместе с 200 епископами предали проклятию Нестория, отвергли и отлучили от церкви. Кирилл Александрийский и Прокл епископ Кизикский написали об обстоятельствах этого Собора в Армении к Святому Сааку, и Святой [241]Саак принял Собор и предал проклятию Нестория. Это тот Hecтopий, о котором мы упомянули выше при третьем колесе колесницы диавола.

После этого появился мерзкий Евтихий, отпрыск Савеллианского учения. Он говорил, что у Божества и Плоти Христа — одно естество, ибо, по его словам, соединение (произошло) прежде вечности, и Тело было принесено с неба, а не взято от девы. Как Несторий отверг рождение Бога–Слова от Девы, (так) Евтихий отрицал, что Он принял наше естество от Матери и смешал с Своим Божеством несказуемым, чудным единением. Узнав об этом, патрирх этого города — Константинополя, Флавиан, лишил Евтихия священства и отлучил от церкви, по приказанию Римского патриарха Леона. Тогда Евтихий попросил некоего Оскевана [25], главного евнуха во дворце, который был заражен его язвою, написать ему письмо Диоскору Александрийскому; евнух исполнил его просьбу и написал одно письмо. По прочтении письма Диоскор принял Евтихия в церковь и приобщился с ним. Но по пробуждении угрызений совести Диоскор испугался канонов и законов церкви, чтобы не отлучили его за то, что он принял отрешенного и преданного проклятию, и поспешно стал просить того же евнуха — ибо он был главный во дворц — созвать собор в Ефессе, не по воле Бога и не на пользу церкви, а чтобы утаить преступление, в котором он погрешил. И в том, что следовало далее, Диоскор не поступил по Соборным законам, а при помощи названного евнуха и его воинов, изгнал пожизненно Флавиана, оставил без внимания письмо [242] римского патриаpxa Леона, отрешил также Антиохийского патриаpxa Домна за то, что тот не пошел на его обман, унизил первосвященного патриаpxa Иерусалимского и оказал особую честь Евтихию, восстановив его в число православных. Когда множество епископов поняли его лукавство, опечалились и отправились каждый в свою страну и свое обиталище. И остались с немногими Диоскор и Евтихий, как ворон в гнезде, или как сова на развалинах, или как головня в лесу. От Блаженного Кирилла и первого Собора в Ефессе до Диоскоровского лжесобора будет 28 лет, а от Диоскоровского смутного собора до Святого Халкидонского Собора — пять лет. Феодосий Младший очень был обеспокоен, когда увидел, что подобное волнениe Святой Церкви произошло от Диоскора и Евтихия, ибо в церквах воцарились смятение и раздор. В это время к царю прибыло обличительное письмо от Римского патриаpxa Леона о происшедших событиях; патриаpx просил царя созвать Вселенский Собор и утвердить предания первых Святых Отцов. Царь отдал приказ собраться вместе всем епископам, но в том же году скончался, и дело, начатое по его приказанию, было приостановлено. На месте его воцарился Маркиан. В первом году он привел в повиновение свое царство, а во втором году исполнил дело, начатое раньше.

Как выше мы сказали, во весь этот [промежуток времени в] 462 [26] года, от воскресения Спасителя до Халкидонского Собора, вселенские церкви управлялись всяческим благочестием и правою верою и, как кормилица детей, питали вселенную при [243] посредстве просвещенных учителей излиянием Евангелия, точно молоком во Христе, и это известно всему Mиpy; как же теперь, при Халкидонском Соборе, уклонились бы они от правого пути, по которому шли всегда? Или как пять патриархов одобрили бы одну [ложную] веру, одну [ложную] мысль.

Затем, если бы они уклонились от истинной веры, то они были бы отвергнуты от лица Бога и изгнаны из Святых мест, как и Богоборец Израиль лишился своей славы. Ну, идите, сравним [учение] их [с учением] лишенных главы Якобитов, учеников Евтихия и Диоскора. Так как последние говорят, что Божество и человечество Христа есть одно естество, и что лицо и естество одно и тоже, по истине у них и нет Троицы, ибо раз естество Троицы одно, как и есть в самом деле, то и личность одна, и вот они оказываются единомышленниками Савеллия, Петра Валяльщика и Иоанна Майрагомского. Затем спрашивается, если одно и то же есть личность и естество, то сообразно с вашим безумием не три ли и естества, как три суть лица у Святой Троицы? и вот они оказываются единомышленниками Ария, Евномия и Македония. Затем, всякие противоположности уничтожают друг друга; зло уничтожает добро, зрите гибнет от слепоты или мрак разгоняется светом: так и в данном случае следует признать, что если Халкидонский Собор не принимает первых трех Святых Соборов, то он противен им и уничтожает их. Но если Халкидонский Собор принимает все те три, как Константинопольский Собор принял Никейский, то ясно, что он следует им, согласен с ними и ни в чем не противен.

Далее, еще [замечу], законы, предания; [244] вероопределения и каноны утверждаются или соборами, или знамениями и чудесами, как напр, знамения Моисея в Египте и на Чермном море, или чудеса, которые Господь и Бог Наш Христос творил над прокаженными и больными, при воскрешении мертвых и т. д. Из соборов [же нам известны] Соборы 318 Святых Отцев и [потом] 150–и, определившие одно естество и три личности Святой Троицы и изгнавшие Савеллия и Apия; — Собор в Ефессе, на котором Марию провозгласили Богородицею и изгнали Нестория, и четвертый Собор, признавший, что тело Словом взято от Марии, и отлучившей Евтихия. Между тем Диоскор и Евтихий не соборы, ибо их только два, и знамений и чудес они не делали, и никто не видел знамений о них, как об Илье и Елисее.

Правда, Диоскор и Евтихий произнесли проклятие, но как оставить Вселенский Собор с 600 епископами, из коих многие побывали на Святом Ефесском Соборе, и верить им двум? Это крайнее умопомешательство и безумие.

Еще клевещут на Соборе (Халкидонском), будто он состоялся по настоянию Пульхерии, сестры царя Феодосия; мстя за Флавиана, она–де составила Собор, но это не так: Собор состоялся волею Бога и по приказанно Римского патриарха Леона [Константинопольского Анатолия], Антиохийского Максимиана и Иерусалимского Ювенала»

Эти четыре патриарха, вместе с 630 епископами, завещали веру и исповедание трех Святых Соборов, провозгласили, что Единородный Бог Слово, Господь Наш соединен из двух естеств, совершенен Божеством и совершенен человечеством, равен Богу по Божеству и равен нам по человечеству, Он же [245] Сам Един Господь Иисус Христос. Два естества они признали соединенными в одной ипостаси и в одном лице, чтобы замкнут уста Нестория, Феодора и Диоскора. Из двух же естеств признали Его, чтобы заставить замолкнуть тех, которые отрицают Божество или человечество и признают одно естество; так Арий назвал Сына творением и только плотью, взятой от Девы и признал [в Нем] одно естество сотворенного и сделанного. Савелий утверждал, что явление Бога кажущееся, и что Он не принимал истинного тела в мире, вследствие чего и признавал одно естество. Петр думал, что Слово преложилось в плоть, почему и признавал одно естество. Фотин и Павел Самосатский говорили, что Христос принял начало от Марии, почему и признавали одно естество. Евтихий и Диоскор думали, что Христос принял подобие человека и прошел через Деву, как вода через трубу, почему и признавали Христа с одним естеством. Юлиан Галикарнасский говорил, что «Тело Христа без страстей и без человеческого ума», и признал одно естество. Иоанн Майрагомский и Петр Валяльщик говорили, что единие тела (произошло) прежде веков, почему признали одно естество. Аполлинарий говорил, что Христос не принимал человеческой души, а вместо души (имел) Божество, почему и признал одно естество. Софроний и Евномий говорили, что Христос не имел человеческого ума, и признавали одно естество. Манес называет тело Спасителя кажущимся, почему признавал одно естество; ибо некогда Манес написал скифу, что Вечный Сын показывает на горе естество Своего света, как имеющий не два естества, а одно [сложившееся] из видимого и невидимого. [246] В 311 году армянского летосчисления Константинопольский патриарх Фотий послал Никейского apxиепископа Ваана в Армению к католикосу Великой Армении Захарии, составил в Ширакаване многочисленный собор епископов и монахов в присутствии полководца армян Ашота, так как он случился там в лагере со своими войсками, полчищами свободных, которых набрал по причине отпадения северных стран. Там находился и великий диакон, прославленный философ, сириец Нана. На этом соборе Никейский епископ Оски–Ваан произнес следующие слова:

Веруем во Единого Бога Отца, Вседержителя, Всепопечителя, Несотворенного, Безначального, Вневременного, Вездесущего, Присносущего, Безграничного, Неописуемого, Неисчисляемого, Невыразимого, Несказуемого, Безмерного, Неуловимого, Непостижимого, Неисповедимого, Неисследуемого, Вечного, Нетленного, Бессмертного, Непорочного, Неначатого и Нескончаемого, не начало дней и не скончание времен, ни Сам Он не сделался, ни другими не был сделан, а есть всегда Бог Вечный.

И в Сына Единородного. Рожденного от Отца, Луч от Его Существа, Который держит вселенную [27] словом Своих уст, Свет от Света, Блеск, Преславное Происхождение, Изображение без тени, Печать Славы Родителя, Образ Несотворенного Бога, Ум и Слово, Могущество и Мудрость Бога, Безначальное Слово от Безначального Отца, Присный от Всегдасущего, Бог Слово и Слово Бога, Путь, Истина и Жизнь. [247]

И в Истинного Духа воистинну Господа, Животворящее Излияние Отца. Исходящее Истечете. Возобновителя, Попечителя, Жизнь, Животворца, Вечнобьющего Источника Жизни, Неиссякаемое Излияние, Он же объемлет вселенную, охраняет и искусно воссоздает, исходит от Отца, не прекращается и споклоняем с Отцем и Сыном Троицей Совершенной.

В три лица, разделенные нераздельно, и в одно естество, соединенное бессмесно и неслитно; одно совершенное Божество, Господство и власть, сущность и бытие и три лица, три образа, три свойства и ипостаси, ибо Нераздельная Троица делится нераздельно и соединена различаясь, так как во всех Трех Одно Божество и все Три в Которых Божество, — Один. Ибо Отец — причина и источник Божества, а Сын и Дух исповедимы происшедшими от Отца, Один рождаясь есть Слово и Единородный Сын, а Другой, явившийся и проистекший исхождением, есть неотчуждаемое излияние. Никто не старше и не младше в Св. Троице, а Каждый равен и подобен Причине и Родителю, ибо Отец подвигся родить Сына и с излиянием Св. Духа неприращаемая, совершенная Св. Троица запечатлелась в единстве, неизмеримое и превосходное естество, непоколебимо пребывшее в прежнем своем единстве, разделилось на три лица и на три великолепные и преславные свойства, озарилось троичным светом: если благочестиво постигаю один из трех несказуемых (лучей троичного света), то освещаюсь всеми тремя лучами, в одно стройное зрелище сливается (с прочими) и превосходнейшим между ними; если же закрываю и оставляю один из превосходных, то лишаюсь всех трех. Он привел [248] в бытие из горящего пламени и пылающего огня безчисленные воинства ангелов, которые суть вторые светочи, постижимые слуги, первый же есть свита Творца, непостижимый и недосягаемый. Он определил места этих бессмертных по сонмам; мириады станов, бесчисленные воинства поклоняются Троичному Единству, воссылают славу Нераздельному Божеству и одному естеству Его. Шестикрылые серафимы, прикрывшись крыльями, святым славословием и трисвятою песнею вечно взывают неустанно глаголя, провозглашают и оповещают Троичное Господство Нераздельного, Пресветлого, Неомраченного Света, разделенного и различенного нераздельно, и вечное, преславное, превосходнейшее, безмерное естество, вневременное, единосущное Божество, соединяющее в одно — господство и власть преблагословенной Св. Троицы. Он привел в бытие творческой мощью этот вещественный мир о четырех временах, устроил небо на подобие шатра, укрепил землю плотными засовами, создал море, оградив его песком, устроил сферу круглою на подобие колеса, сотворив светила с беспрестанным по зодиакальным путям шествием, определил часы дней и сделал (их) показателями времени, наше человеческое естество из праха украсил славою по образу Несотворенного; человек же по оболыщению злого попал в гибель; Царь славы посылает Гавриила к Деве Марии, храм приготовляется Царю славы; низшедши Он поселился во чреве Св. Девы, принял плот и был спеленан. Царь бессмертных стал человеком по плоти, по духу и по уму: совершенное естество Он преславным и невыразимым единением соединил с нашим естеством непостижимо для людей, недоступно [249] уму и слову; Вневременный Царь, Бог вечности, Сильный и Бессмертный родился непостижимо, беспорочно от Девы младенцем. Владыке мира, Отцу, Чудному Тайноведу будущей, покрытой вечностью тайны, Вечному Священнику н Неиссякаемому Приношеннию, угодно стало самому уничтожить грехи мира своими добровольными, спасительными страданиями и, возведя в славу многих сыновей, Своею Плотью и Кровью, даровал человеческому роду праведный путь.

Первое проклятие из постановлены [Ширакаванского Собора] о XV главах:

I. И так если кто не будет исповедовать в Святой и Животворной Троице одно естество и Три Лица, Отца Беспричинного и Сына от Отца и Св. Духа из их сущности, в общем подобными и равными, таковой да будет проклят.

П. Если кто не исповедует Сына Единородным со Св. Троицею по существу, низшедшим от отцовского лона и поселившимся во чреве Св. Девы, продолжавшим пребывать безграничным Богом в ограниченном теле, неразлучавшимся с Отцом и не отделявшимся от Св. Духа, таковой да будет проклят.

III. Кто не исповедует, что Бог Слово неслитно и нераздельно соединился естеством с плотью, Он есть недоступный для ума и слова Богочеловек, Бог Слово, несказанно и чудно соединившийся естеством с плотью, и Один и Тот же Бог Вневременный и человек истинный, таковой да будет проклят.

IV. Если особенно кто не будет исповедоват блаженную Марию воистину Богородицею, непочато носившею во чреве Того, Кого не в силах носить небеса и херувимы, и неисповедимо родившею в образе [250] раба для спасения людей Того, Кто — Слово от Отца прежде вечности, таковой да будет проклят.

V. Если кто согласно с нечестивым Несторием признает, что Бог Слово поселился (во чреве) совершенным младенцем, потому, разделив друг с другом (человека и Бога), разобщит и расторгнуть их естества, и введет два образа и два лица, особо человека и особо Бога, разделенный и отличный в двух сыновьях, таковой да будет проклят.

VI. Если кто согласно с безумным Евтихием пустословит, что Тело Бога–Слова принесено с неба или иносущно (нам), или признает естество Божества слившимся с Плотью и преложившимся в нее и таким образом выводит ложным наше искупление, таковой да будет проклят.

VII. Если кто не исповедует, что Слово от Бога Отца стало человеком Совершенным по Божеству и совершенным по человечеству, соединенным из двух естеств в одно лицо и в одну ипостась, единосущным Отцу по Божеству и единосущным нам по человечеству во всем, кроме грехов, таковой да будет проклят.

VIII. Если кто утверждает, что Троица подлежит страданию и была пригвождена на кресте, или что Сын без Плоти, только Божеством понес страдания, по пустословно Евтихия и манихейцев, или согласно с бешенством нечестивого Нестория утверждает, что Он страдал лишь как человек, таковой да будет проклят.

IX. Если кто не будет исповедоват, что Господь Наш Бог–Слово от Отца, Святой, Могущественный и Бессмертный Иисус Христос, распятый для нашего спасения, Своею Плотью дарует милость [251] человеческому роду, Он же Священник, Агнец и Искупитель грехов Mиpa, да будет проклят.

X. Если кто не исповедует, что Сын Отца стал Сыном Девы для спасения язычников, чтобы сделать сынов человеческих сынами Отца, привести в дар Отцу сотворенных из праха и поместить земных с небесными в сонме Светозарных Сил, таковой да будет проклят.

XI. Если кто не исповедует Господа Нашего Иисуса Христа совершенным и славным (по выходе) из чрева Девы и нетленным во всерастлевающей могиле или в греховном растлении, или говорит, что Он был носитель грехов по необходимости, как простой человек, а не исповедует, что Он без всяких грехов добровольно понес грехи ради нас, чтобы спасти нас от обольщений тирана, таковой да будет проклят.

XII. Если кто отделит Апостольские и Пророческие предания друг от друга или предания Никейские, Константинопольские и Ефесские от Апостольских и Пророческих заветов, таковой да будет проклят.

XIII. Если из–за человекоугодия или любостяжания (кто–либо) не проклинает того, кто Халкидонский Собор и его последователей признает врагами и противоборниками установленного Апостольского и Пророческого предания или завета трех Святых Соборов, таковой да будет проклят.

XIV. Если (, напротив,) дерзает, согласно с Несторием, проклинать или бесславить мерзким того, кто Халкидонский Собор и следующиде за ним Соборы, пятый, шестой и седьмой, признает последователями и единомышленниками преданий Апостолов, [252] Пророков и трех (первых) Святых Соборов, то таковой проклинает себя, ибо написано «кто незаслуженно проклинает, проклятия его падут на его же душу и голову», и да будет проклят.

XV. Если кто не исповедует, что Бог — Слово страдал Своей нераздельной Плотью, что бесстрастное, неотчуждаемое Его Божество не страдало, будучи во Плоти и страданиях, таковой да будет проклят [28].

Вследствие этого возликовав превозносимся и громогласно провозглашаем что Святой Крест Божий, Страсти Божие, Погребение Божее, Тело Его есть Тело Бога и Кровь Божия; однако мы не приписываем страданий лишь Его Божеству, ибо Бог был распят нашей плотью, так как несказуемое Его Божество было выше страстей, но Его беспорочное естество, незапятнанное, неотторгаемое, неотчуждаемое и бесстрастное не разлучалось со страдавшею Плотью, с которою оно было соединено нерасторжимо; потому увидев Творца на кресте, солнце в полдень затмилось, луна и звезды покрылись тенью и изчезли, земля сотряслась, скалы расторглись, могилы открылись, мертвые воскресли в залог (грядущего) Всемирного Воскресения. С одним и тем же Божеством, телесно Он был погребен в могиле и духовно побывал в аду и неотлучно находился на лоне Отца, всюду являясь в могуществу одним и тем же духом Слова Господь сошел в преисподнюю, попрал смерть, опустошил ад, воскрес самовластно от Отца и вознесся, Он же придет при скончании (мира). Ибо [253] Слово, бывшее от Отца, Сын и Плод, явившшся раньше Денницы, по воле Отца и Св. Духа поселился во чрево Беспорочной Св. Девы и взялся стать человеком. Истинный, Вневременный, Бестелесный Бог облекся в Тело, Слово воплотилось, Царь бессмертных вышел из Св. Девы в соединении — Богочеловеком: не изменилось из–за необъятности Его то, чем Он был, а по великому Своему человеколюбию Он стал тем, чем не был; во чреве же соединились и смешались несмешиваемые и разнородные естества, и соединение это осталось неслитным.

Вневременный, неописуемый Бог воплотился и вочеловечился, чтобы быть Посредником между Богом и людьми, почему Он и есть действительно Бог Совершенный от Отца и человек совершенный от Девы, без матери наверху и без отца внизу, Единый Сын из двух совершенных естеств, смешанных и соединенных; по естеству Чудный и Преславный и Недосягаемый по единении в одну сложную ипостась и в одно сложное лицо, непостижим — Воплотившийся и Вочеловечившийся таким образом Слово Бог Один Господ Иисус Христос.

Как солнце состоит из двух естеств, из лучей света и из круга тела, и из этих двух естеств одна ипостась, один вид и один род; как кремень — из камня и искры, двух разнородных естеств, а образуется один вид; как в розовом масле из розы и из масла, двух чуждых естеств, имеется состав в один вид; как лепешка из елея и меда, слагаясь из двух различных естеств является одним видом; ка раскаленное железо [29] есть [254] собрание в одном виде двух разнородных и несходных естеств; как из познаний врача и смеси разнообразных лекарств составляется пластырь в один вид; как в искусстве пения из двух — искусства и артиста получается один (именно) голос, чтобы звуком воздействовать на слух слушателей; как жемчуг из росы и невидимых лучей солнца есть один вид, и этот один вид составлен из двух естеств; как указ из письма и бумаги, двух разнородных естеств, вместе один вид; как лампада или свеча из лучей света и вещества жира есть один вид из двух естеств; как тела животных, различные в каждом неделимом, из четырех веществ составляют один вид; как субстанция, т. е. сущность и естество человека, именно то, что он есть смертное животное, разумное и способное к мышлению и науке, и прилагаемое к субстанции, т. е. акциденция, как–то: «белый», «черный», «безбородый», «плешивый», «грамматик» и «ритор», сплетаются друг с другом и образуют человека, составленного из существенных и случайных признаков, таким же образом Воплотившиеся и Вочеловечившийся Бог–Слово, это чудное, славное и превосходнейшее единение, соединенное и смешанное из двух крайних, разнородных и различных естеств, объявился ангелам и людям единой ипостасью, Единым Сыном, Единым Господом, и Соединенному из Божества и человечества было дано имя Иисус Христос, подобно тому как (соединение) из огня и железа называется раскаленным железом или из масла и муки — лепешкою; ибо для всего, что слагается из двух, созидается новое имя. Таким же образом Хлеб, Сошедший с небес, назван новым именем — Иисусом Христом! [255] Богочеловеком, Единым из двух естеств, поскольку и человек из души и тела образует один вид. Впрочем, если скажешь, что (в таком случае и) в человеке можно признать два естества, знай, что в человеке из двух несовершенных естеств составлено одно совершенное, ибо тело без души не может строить город и душа без тела не может сделаться грамматиком или ритором; вообще, у всякой твари и существа одно и то же естество, а тело и душа суть одинаково твари и существа. Кроме того, если определение естества человека составляем без антистрофы (перемещения речений), то непосредственно раскрываем это имя (человек) и понятие, т. е. если говорим, что человек — животное, одаренное разумом, смертное, способное к мышлению и науке, то это действительно человек, так дается понятие о нем; если же противопоставляем друг другу то, что свойственно телу, и то, что свойственно душе, то извращаем определение человека, и является нечто иное, так если скажем: «человек и не–человек, живой, что касается души, и мертвый, что касается тела, разумный и неразумный и прочее», то это уже не человек: «не–живой и неодаренный разумом» не есть человек, ибо (таким путем) мы извращаем определение человека и уничтожаем его естество. Между тем Воплотившийся Бог–Слово сохраняет в целости определения обоих естеств человечества и Божества, не извращая своей сущности, так что мы говорим о нем: Бог и Человек, Вневременный и Временный, Смертный и Бессмертный, Несотворенный и Сотворенный, Создатель и Создание, Подверженный страстям и Бесстрастный, Сын Божий и Сын Человеческий, Описуемый и Неописуемый, Бог Непостижимый и Человек духовно Постижимый и телесно [256] Осязаемый, непочато Носящий двоякую сущность естеств и Соединенный, Сплетенный и неслитно Смешанный в одну ипостась и в одно лицо, вследствие чего Божественные свойства приписываются одинаково Его человечеству, а человеческие — безразлично Божеству.

Еще блаженный Моисей получил от Бога приказание [30] взять двух птиц и заклать одну для очищения прокаженного, что означает два естества Христа, как поясняет божественный Кирилл в Толковании на книгу Левит, говоря: «Кедровое дерево означает Св. Крест и глиняный сосуд — Тело Господне из нашего тленного естества, в которое Он облекся. Живая вода есть подобие воды, истекшей из ребра Животворца, которая была дарована на возрождение Купели для крещения язычников, всех без различия лиц вообще — мужчин и женщин, рабов и свободных, и так как возрождение к жизни бывает раз и нельзя принимать вторично крещения, она же вливается в спасительную Чашу во оставление грехов, ибо после Купели постоянно грешим, а Святая Купель дает очищение прошедших грехов, но не уничтожает последующих прегрешений. Червленная нить означает нерасторгаемое и неслитное единение двух естеств, ибо червленность в шерсти есть безтелесный цвет, а шерсть телесна, и сплетаясь вместе они образуют один вид, будут ли это швейные нити, шнурок или вязальная прядь и с какой стороны ни взглянуть на это смешение, снутри или снаружи, увидишь друг с [257] другом червленность и шерсть. Равным образом Бог–Слово — бестелесен, а наше человеческое естество — телесно, и [во Христе бестелесное и телесное] смешалось и соединилось друг с другом, ибо согласно с благовещением Архангела Деве, о том, что Слово–Бог сойдет во чрево Святой Девы, Он взял часть из девственной утробы, как некогда взял ребро у Адама и создал ему подругу, и так же произвел целиком из человеческого естества в данном случае Свое вещественное Тело, смешал, сплел и соединил (его) с Собою и, погрузив вещественное тело в свое невещественное Божество, соединил их неслитно. Как червленность в соединении с руном, швейная ли это нитка или шнурок, есть один вид из двух естеств, на сколько он слагается и составляется из цвета и шерсти, причем непочатыми остаются определения естеств, которые не сливаются и не уничтожают друг друга, но и не разделяются и не распадаются на два вида, так и Эммануил стал человеком — определяющее одного естества в Нем не слились с определяющими другого естества и не уничтожились. Напротив, проявившись в неразобщаемой и нераздробляемой ипостаси, Он непочато сохранил нераздельное единение естеств, и это [есть] единение тела со Словом, Единосущным Отцу: одно свойство при одной ипостаси, один вид и одно лицо у Слова Бога, Воплотившегося и Вочеловечившегося, Единосущного Отцу и Святому Духу, одного с Ними бытия, и не уничтожившая [в Себе] нашего естества.

Таким образом, видим Христа–Человека и разумеем Бога, видим Сына человеческого и разумеем Сына Божия, видим днесь рожденного от Девы и признаем Вневременным от Отца, более Ветхим деньми, [258] чем Денница, Сыном, Единосущным Отцу: Родившийся ныне Отрок явился в Вифлеем, там же восток вновь Рожденного Ставшего Младенцем. От начала времен помещается в яслях бессловесных и на троне славы с Отцем; облечен в пелены и объят светом, как покрывалом; тело Его заключено в объятья земнородных, Он же Слово, подняв вселенную к груди, как кормилица, кормит всех тварей. Хлеб, сошедший с небес, страдает по правому пути, Он же покоится на четыреобразном троне; убегает в Египет Тот, Который изгнал и пленил мнимого князя на земле; в мрачном мире явился Вневременный Свет; перед Пилатом осуждается Судья Праведный, Который будет судить вселенную со всей правдою, на крест пригвождается Царь бессмертных; слугою биен по щеке Тот, перед Которым серафимы трепещут и покрывают крыльями свои лица; Бог, замученный телесно, привел стихии в сотрясение и освободил тварей; Бог вечности, сошедший в низменную юдоль на землю, телесно был положен в могилу, Он же попрал смерть, разорвал гибельный договор, сокрушил засовы и вывел усопших в залог Всемирного Воскресения; Царь бессмертный пленил пленителя и привел согбенных к Древу Жизни чрез Древо Спасения, Которое Он водрузил на Голгофе. И так, после несказуемого соединения, если называю Бога, то признаю и Вочеловечившегося Бога, родившегося в Вифлееме, и если говорю о Сыне Человеческом, то понимаю Бога–Слово, сошедшего с небес, ибо Иисус не есть только человек, ни лишь не–человек и Он не есть только Бог, ни не–Бог, а Бог, Воплотившийся и Вочеловечившийся, ставший истинным человеком, и Богосмешанный человек в [259] Вочеловечившемся Боге, Который, сойдя для домостроительства, проявляет двоякие действия — Божественные, чудные и превосходнейшие, и человеческие. Ибо свойство человека засыпать в лодке, но свойство Бога твердо шествовать по волнам, усмиряя взбушевавшиеся волны; как человек, спрашивал Он: «Куда положили вы Лазаря?» и одновременно, как Бог, зовом выводил из ада четырехдневного мертвеца; по исполнении таинства домостроительства, умер, воскрес самовластно и по воле Отца, вознесся на небеса и сел по правую сторону Своего Отца. Однако то, что Он взял у нас в качестве агнца–залога (искупления), не образовало прибавления к Святой Троице, так как естество, соединяясь и смешиваясь с [другим] естеством, не увеличивает числа лиц. Как, например, если мы положим три золотые прута и один из них воспламеним, нагревая и раскаляя огнем, то огонь, смешанный с тем прутом, не увеличит числа трех прутьев, или если расставим три булки и с одной из них смешаем масло, то не увеличится число трех: или если есть три склянки масла и в одну нальем розового масла, к числу трех не прибудет; или если есть три мяча, и искусный (игрок) разорвешь один лаптою [31], к трем не прибавится, или если имеем три одежды и одну раскрасим в пестрый цвет, к числу трех не прибавится; таким же образом и наше естество не образовало прибавления к числу лиц, т. е. [260] к числу ипостасей Святой Троицы, так как [лишь] лицо и ипостась умножаете, лица и ипостаси. Поэтому богохульствуют те, которые говорят, что признающее два естества Троицу обращают в Четверицу, так как, во–первых, [таким образом] они клевещут на Святых Отцев, которые часто признавали два естества, как Афанасий, Григорий Богослов и другие, а во–вторых, показывают, что сами признают Святую Троицу о трех естествах и потому с Телом насчитывают четыре, ибо если называть Христа о двух естествах, то это даст четыре [вместо Троицы] в том случае, когда признаешь Отца с иным естеством и Святого Духа с иным естеством, чем те два естества, которые мы видели во Христе, но мы говорим, что Христос Телом единосущен людям, а Божеством одного естества с Отцом и Святым Духом. Наконец, путь заблуждения уклоняется вправо или влево, а истина и правда выступает по средней дороге. Так Савелий, Петр Валяльщик и Иоанн Майрагомский уклонились в правую сторону; они сообразно с одним Божественным естеством Святой Троицы смешали лица и ипостаси и от этого злого смешения погибли во зле и сверзлись в глубокую яму. С другой стороны Apий, Евномий и Македоний столкнулись с ними лицом к лицу подобно вепрю, сшиблись доспехами с натиском, вызвавшим разрыв печени, и, уклоняясь в левую сторону, разделили нераздельное естество на различные и чуждые друг другу по [числу] трех ипостасей Святой Троицы и от этого ложного и ошибочного деления, охваченные языческим лжеучением о многобожии, они сверзлись в яму язычества. Что же касается Богоносных Святых Отцев, собиравшихся в Никее, Константинополе и [261] Ефессе, то они идя по древним стезям доказали, что Он — Один и Три, Один — по Божественному естеству и Три — по ипостасям, образующим Троицу, завещали нам этот правый путь спасения и погубили во зле злых правой и левой сторон, побивая их словами истины, как каменьями. Между тем Феодор, Феодосий, Hecтopий, Барцума и Акакий, исповедники человечества, уклонились влево, отвергли Божество Единородного, признали в Христе два лица по числу двух естеств Его и Рожденного от Девы исповедали лишь человеком, признавая двух сыновей, одного по естеству и другого по благодати, Манес же и Манихейцы признали во Христе одно слитное естество, как сказано в его слове [32].

(пер. Г. С. Дестуниса и Н. Марра)

Текст воспроизведен по изданию: Фотия, святейшего архиепископа константинопольского. О гробе Господа нашего Иисуса Христа и другие малые творения // Православный палестинский сборник. Т. 31. СПб. 1892

Письмо великого константинопольского Патриарха Фотия к князю князей Ашоту

Препрославленный благочестием, сильнейший могугуществом, высочайший между одноплеменниками, князь Великой Армении Ашот!

Милостию Божию, Глава епископов Нового Рима и вселенски Патриарх, мы проникнуты заботою поучать вас истиной, особенно зная, что ваша страна охраняема Высшею Благостию и была союзницею вселенской католической церкви, за исключением того только, что вы определили противным Богу и истине четвертый Собор, постановивши низвергнуть Hecтория и уничтожить мерзкое его исповедание. Но кто в сущности не поймет, что непринимающие Халкидонского Собора — безумцы и сообщники поносителей Господа Нашего [262] и Спасителя, надругавшихся над Тем, Который изгонял бесов, ибо нет разницы между вождями бесов и между хулителями Того, Который изгонял бесов из людей. Или так как Нестория вместе с его последователями проклял и отлучил этот Святой Халкидонский Собор, может быть кто–либо будет отрицать, что Несторий был слугою сатаны, возбудившим вражду против Святого Собора, собравшегося в Ефесе, и увлекшим за собою некоторых из участников этого Собора! Как решаетесь поносить и злословить четвертый Собор, когда он присоединился к третьему? Впрочем, так как мы вполне уверены, что у вас имеется богопознание, охраняемое высшими силами, и соплеменники ваши — народ Божий и выше неподобающих мыслей, доводы же [в объяснение] сказанного нами [по спорному вопросу] получились письменно от вас неуважительные, то все ложные мысли, присущие вам, исчезнут после того, как вы отречетесь от своего мнения [о Халкидонском Соборе], и этот четвертый Собор будет вами прославляем, признанный наравне с тремя [предшествовавшими]. Первый Рим так чтит четвертый Собор, как мы три Собора, бывшие до него. Равным образом, с уважешением принимает его великий престол в Александрии и великий престол в Иерусалиме, и не спорят об этом Святом Соборе следовавшие за ним, т. е. четвертым, Соборы пятый, шестой и седьмой. Так кто же может сопротивляться вере, разошедшейся и распространившейся во все концы Mиpa, о которой так говорит Господь: «Врата адовы не одолеют ее». Следовательно, не подобает слушаться пустых слов тех, которые именем только отличаются от Антихриста и, отстраняя от учения Святого Духа и знамений, данных (Им), напояют [263] [слушателей] смертельным ядом, растлевающим души, или как еще говорится, почитают Господа Нашего Иисуса Христа, Бога и Человека, немощью своего ума, т. е. после того, как видели в Нем Божественное и человеческое естество, говорят об одном естестве. Кто утверждает так, то отрицает всякое естество, ибо, если он признает простым то естество, которое он утверждает, то отрицает другое. Если же он признает, что в Нем смешение двух простых естеств, то, значит, ни одно естество не осталось при своем свойстве, и каждое из них уничтожилось. И как они [понимают]? Будут ли утверждать, что это смешанное [естество] — различно с естеством Отца и Святого Духа, или наоборот. Если скажут, что не различно, богохульство их да падет на их голову за то, что [в таком случае] естество Отца признается смешанным. Если же скажут, что различно, значит — Сын не имеет естества Отца. Кто же дерзает утверждать это, очевидно, в какое место он будет приглашен. И кто способен целиком изложить совокупность обстоятельств подобных вопросов, разъясненных Святым Духом при посредстве четвертого Собора, за которым последовали верные знамения к утверждению веры, к сокрушенно противников и к рассеянию мрачных их мыслей. Кроме того, была бы пожалуй необходимость в большем количестве слов для разъяснения истины, если бы наше письмо было направлено к кому–нибудь из простых людей, для Твоего же Величества, при Твоем проницательном уме, стремлении к истине и желании завязать дружбу, достаточно сказанного мною, тем более, что несколько раз писали мы в пространных словах Вашему наставнику и первосвященнику о том, о чем и теперь [264] опять умоляем Ваше Величество, именно утвердиться в непорочной вере при помощи Святых Соборов, не уклоняться от проезжих дорог, а идти по их правому направлению, ибо кто дерзает признавать во Христе одно естество, тот навлекает на себя проклятие, постигшее Евтихия, именно, быть вере, которую имеют Сасанцы [,последователи Евтихия,] многоглавою, и не иметь им ни одной главы, он же становится также соумышленником Манеса. Затем, если кто исповедует Христа из двух естеств и двух лиц, раздельных, а не различных, таковой достоин наказания Нестория, так как церковь Божия отвергла и того, и другого и отреклась от них, изгоняя их злое исповедание из–под своего Божественного крова и исповедала одно лицо Господа Нашего Иисуса Христа с признанием двух естеств, различных и неслитных, определяя [таким образом] против тех, которые приписывают страсти и страдания Божеству. Так, о Высочайший, поучай неослабно христианский твой народ и веди к истинному исповеданию веры, ибо ничего нет приятнее Богу, как истинное Его познание и прославление правым исповеданием, умноженное любовью, твердо и всегда неуклонно, чем достигнешь большего и большего могущества, укрепившись, во–первых, охранительною милостию Бога в обороне от встречных врагов и козней, затем и (милостию) православных святых царей, наследуя оба царства, нынешнее и грядущее, говорю о настоящем и будущем, заступничеством Прославленной Госпожи и Богородицы со всеми Святыми. Мы посылаем Твоей Благородной и Великой Особе на память частицу от охраняемого у нас Богоприемного Честного Креста.

(пер. Г. С. Дестуниса и Н. Марра)

Текст воспроизведен по изданию: Фотия, святейшего архиепископа константинопольского. О гробе Господа нашего Иисуса Христа и другие малые творения // Православный палестинский сборник. Т. 31. СПб. 1892

Письмо Феодору игумену, недоумевавшему о томъ, зачемъ смерть, этотъ оброкъ греха, прежде сразила праведника — Авеля, а не Адама — перваго между людьми грешника

Неизреченная и глубочайшая причина того, о чемъ ты спрашиваешь, да будетъ сокрыта въ Боге; а мы скажемъ лишь то, что дано разуметь уму человеческому. Праведный Авель умеръ прежде Адама согрешившаго и принявшаго приговоръ смертный, — для того, во–первыхъ, чтобы виновный отецъ, познавши въ своемъ невинномъ сыне весь ужасъ и неизбежность смерти, сильнее возчувствовалъ спасительную скорбь и обнаружилъ большее раскаяніе, и такимъ образомъ самъ отошелъ изъ сей жизни съ меньшимъ долгомъ за преступленіе. Далее, — для того, чтобы могущество смерти, восхитивъ первымъ невинно–сраженнаго праведника, стало отъ того само слабее. Ибо, какъ въ томъ случае, если бы она взяла себе первымъ виновнаго ей чрезъ то подставлено было–бы прочное основаніе; такъ теперь, поспешивъ восхитить праведника, она, по неведенію, соделала для себя зыбкое и удоборазрушимое основаніе. — Но смотри еще, какъ чрезъ это предуготовляется и предуказывается наше общее воскресеніе. Въ самомъ деле, если Богъ благъ и правосуденъ, или лучше, если Онъ есть источникъ всякой благости и правды, то, конечно, Онъ не допустилъ бы преждевременно умереть Авелю, праведному, безъ награды: — что я говорю — безъ награды? Онъ не допустилъ бы, по правосудію своему, быть убитымъ тому, кто оказался боголюбезнымъ, если бы не было другаго міра, другой жизни, где Онъ, по неизреченному богатству промысла, уготовилъ и хранитъ награды и воздаянія за дела наши. — Перестань же, после сего, еще недоумевать и изумляться, — для чего Авель, первый другъ правды, первый принесъ жертву смерти. А если при семъ вспомнишь объ Енохе, который также былъ однимъ изъ первыхъ праведниковъ, то еще лучше уразумеешь, зачемъ владычество смерти обнаруживается прежде надъ невинными, а не надъ виновными: ибо и здесь Слово Божіе опять открываетъ намъ (какъ–бы нарочно для того, чтобы предупредить твои сомненія), что не по другому чему, какъ по особенному попущенію и особенной любви Божіей праведникъ, первый, уловляется сетями смерти и испытываетъ на себе действіе ея тиранніи.

Печатается по изданiю: Фотія, Святейшаго Патріарха Константинопольскаго, Письма. // Журналъ «Христiанское чтенiе, издаваемое при Санктпетербургской Духовной Академiи». – 1846 г. – Часть II. – с. 7–9.

Письмо Христофору аспафарію и секретарю.

Твое недоуменіе, помню, съ большею язвительностію и остротою высказано было некогда Юліаномъ–Отступникомъ. Итакъ, что я противъ него сказалъ[33] и что еще сохранилось въ моей памяти, то самое перескажу и тебе въ той мысли, что сіе послужитъ удовлетворительнымъ решеніемъ твоего вопроса.

Богоотступникъ, примешивая притворныя похвалы къ своимъ хуламъ на истину, такъ говорилъ: «послушайте прекраснаго государственнаго совета: Продайте именія и дайте нищимъ! Сотворите себе сокровища нестареющіяся (ср. Лук. 12, 33). Кто можетъ придумать более сообразную съ государственными пользами заповедь! Но если все тебе покорятся, кто будетъ покупателемъ? — Кто похвалитъ это ученіе, при господстве котораго неминуемо придутъ въ разореніе все домы, города, народы? Ибо какъ можетъ быть ценнымъ домъ, когда все спускается даромъ? А что въ городе не останется ни одного покупателя, когда все и все будутъ продавать, — объ этомъ нечего уже и говорить; и безъ того очевидно».

Но слово истины, видя въ этихъ нареканіяхъ не больше, какъ слабыя усилія ребенка, погоняетъ его, какъ–бы розгами, следующами обличеніями. Во–первыхъ, говоритъ оно, нимало не удивительно, если заповедь, изъ которой благомыслящій извлекъ бы великую пользу и духовное услажденіе, во славу Законодателя, приводитъ богоотступника къ погибели вместо спасенія, ко вреду вместо пользы, къ хуле вместо благодарности. Известно, что добро, судя по расположенію къ нему людей, имеетъ две стороны, — избраніе и отвращеніе. Избраніе поставляетъ насъ на правую стезю и, более и более открывая уму нашему привлекательныхъ красотъ въ добре, темъ усиливаетъ въ насъ любовь къ нему. Отвращеніе же, удаляя человека отъ царственнаго пути все далее и далее, и проводя по стремнинамъ, скаламъ и безчисленнымъ уклоненіямъ, — после того какъ однажды подавитъ въ немъ наклонность къ добру и лишитъ возможности созерцать красоты его, приучаетъ услаждаться однимъ мракомъ порока и делаетъ наконецъ не только слепцомъ, но и врагомъ собственнаго спасенія. Такимъ–то образомъ и Юліанъ, покрывшій свою душу мракомъ и утратившій то зреніе, которымъ постигается истинное добро, оказывается врагомъ и противникомъ заповедей, ведущихъ къ добру, не хочетъ пощадить и такого высокаго совета Христова, но старается все, что есть въ немъ превосходнаго, обратить въ смехъ. Ибо, не говоря уже о томъ, что советъ — продавать свое имущество и творить милостыню, открываетъ обширное поприще сострадательности и истинной любви людей другъ къ другу, — какой философъ, какой учитель любомудрія лучше, чемъ эта заповедь, учатъ воздержанію и целомудрію? Не освобождаетъ ли она человека отъ всехъ техъ страстей, которыя пораждаются сребролюбіемъ? Какъ–скоро искоренится любостяжательность; откуда возникнутъ хищничество, разбои, утесненія? Какъ–скоро позаботимся о безъобидномъ разделеніи имуществъ: не исчезнутъ ли раздоры, тяжбы и брани? Какъ–скоро повсюду будетъ господствовать милосердіе и весь излишекъ будетъ иждиваться на нужды бедныхъ: тогда прекратится роскошь и мотовство, и человека не будутъ притеснять для собственнаго пресыщенія удовольствіями, — откуда обыкновенно пораждаются пороки самые гнусные. Посему какимъ образомъ человеколюбіе и общительность, готовыя на помощь всякому несчастному, разстроятъ семейства, города, государства? Какимъ образомъ истребленіе воровства, грабежей и всякой неправды подроетъ основанія человеческаго общества? Напротивъ, не тотъ ли скорее избежитъ заразы этихъ пороковъ, кто не щадитъ своихъ стяжаній для общественнаго блага, кто изъ собственныхъ выгодъ уделяетъ часть ближнимъ и всецело возвышается надъ пристрастіемъ къ веществу? А будучи чистъ отъ всего низкаго и обогащая себя только истиннымъ добромъ, онъ принесетъ пользу и гражданамъ, не только пособіями въ ихъ нуждахъ, но и темъ, что въ частной жизни своей подастъ имъ примеръ и образецъ высокаго любомудрія. Если городъ населенъ будетъ такими людьми, которые на всякую свою собственность смотрятъ, какъ на общественное достояніе, простираютъ всемъ руку помощи, изгоняютъ всякое насиліе, чтятъ правду, короче сказать, во всехъ выгодахъ равняютъ ближнихъ съ самими собою, — населенный такими людьми городъ конечно не будетъ въ тягость соседямъ: напротивъ и те изъ нихъ, которые дотоле въ продолженіе многихъ летъ привыкли къ чрезмерной роскоши въ наслажденіяхъ, пріобретутъ отъ–того еще больше, — именно, нескончаемое довольство и славу. Но «мудрый» Юліанъ не хочетъ этого. Онъ хочетъ, чтобы его граждане отягчали руку свою надъ ближними и собирали для себя имущество съ чужихъ трудовъ, не стыдясь ни разбойнической дерзости, ни кововъ, ни явныхъ притесненій. Хотя бы довелось покровительствовать тиранству, мыслить и поступать безчеловечнее Фаларида; хотя бы должно было укрывать всехъ отъявленныхъ злодеевъ и позволять имъ не чуждаться самыхъ низкихъ средствъ для увеличенія своего богатства, чтобы чрезъ то открыли они себе доступъ ко всякому удовольствію и разврату, стали утопать въ роскоши, жить для чрева и сладострастія, наполняя міръ своимъ именемъ и возбуждая во всехъ зависть, заботясь только о долголетіи въ настоящей жизни и не помышляя о другой: но все–таки советъ Іисуса Христа не хорошъ для того, который такъ заботливо устрояетъ благоденствіе городовъ, коего глубокое и великое промышленіе обнимаетъ народы и простирается до семействъ, и который, какъ видно изъ его словъ, предпочитаетъ людей сребролюбивыхъ человеколюбивымъ, коварныхъ — дружелюбнымъ, милосердыхъ — жестокосердымъ, словомъ, людей во всемъ злыхъ — по всему добрымъ; ибо какъ нелюбостяжательность приводитъ къ другимъ подобнымъ добродетелямъ, такъ сребролюбіе влечетъ за собою всякій сродный порокъ. Итакъ этотъ мудрецъ, насмехающійся надъ заповедію Господа, заповедуетъ людямъ избрать зло вместо добра, утверждая, что народы, города, семейства до техъ поръ не будутъ счастливо жить и не подвинутся впередъ, пока не сделаются изъ добрыхъ злыми. Вотъ до какихъ последствій доводитъ его дерзость противъ закона Божія!

Но, — если ты не чтишь уже ничего святаго, — вспомни и устыдись по–крайней мере своихъ Циниковъ (σους ϰυνας), которымъ ты удивляешься, — Діогена, Антисфена, Кратеса, всего стада твоихъ досточудныхъ псовъ, которые, хотя изъ одного тщеславія, но все–же возвышались до произвольной нищеты, охуждали пристрастіе къ богатству и старались вести жизнь скудную и безкорыстную. Противъ нихъ–то прежде всего следовало бы тебе направить свои остроты и сказать: «философы! Если все послушаются васъ; то не устоитъ ни домъ, ни городъ, ни народъ. Ибо какъ можетъ быть дорогимъ домъ, когда все будутъ подражать вамъ?» Таково, ведь, мудрое твое, исполненное злой ироніи, возраженіе противъ Христовой заповеди. Отъ–чего же ты, вместо того, чтобы вооружиться такимъ образомъ противъ Циниковъ, удивляешься имъ, а смеешься надъ словами Іисуса Христа, которыя внушаютъ жизнь гораздо высшую, чемъ цинизмъ, чуждую всякой лести и неправды?

И почему ты преследуешь своими остроумными софизамами только одно это изреченіе Іисуса Христа? Ты могъ бы сказать тоже и противъ многихъ другихъ. Да просветится светъ вашъ предъ человеки, яко да видятъ добрая ваша дела, и прославятъ Отца вашего, Иже на небесехъ (Матф. 5, 16). Если все будутъ сіять, то кто будетъ смотреть? И кто прославитъ Бога за такое зрелище? Дайте, и дастся вамъ (Лук. 6, 38). Если все будутъ давать, то кто будетъ принимать? Отпустите и отпустятся вамъ (Марк. 11, 25; Лук. 6, 37). Если все будутъ отпускать, то где же найдти техъ, кому бы можно было отпускать? Любите враги ваша (Матф. 5, 44). Если все будутъ любить, то откуда возмутся враги? Егли все будутъ готовы, после удара въ одну щеку, подставлять другую (ср. Матф. 5, 39), то откуда явятся біющіе? Словомъ сказать: нетъ ни одной божественной заповеди, касающейся взаимныхъ отношеній людей, на которую нельзя было бы сделать того–же безумнаго и нечестиваго возраженія. Когда заповедь дается подъ условіемъ соединенія разныхъ лицъ въ одномъ обществе; то, устранивъ эту взаимную связь и разсматривая заповедь исключительно съ одной которой–либо стороны, ничего не стóитъ обратить ее въ смехъ и выводить самыя нелепыя заключенія. Если все будугъ действовать такъ или иначе, то къ кому направлены будутъ эти действія? Итакъ легко было тебе делать подобныя нападки почти на всякое ученіе Духа, хотя ты ухватился только за одну заповедь. Впрочемъ это отнюдь не доказательство твоего благочестія, а напротивъ новый знакъ твоей злонамеренности и недобросовестности. Ты разсчиталъ, что когда будешь осмеивать такимъ образомъ все заповеди Господни; то нелепость твоего предпріятія тотчасъ будетъ замечена. Избирая же для клеветы только одну изъ нихъ, ты надеялся гораздо удобнее скрыть свое лукавство и развратить недальновидныхъ. Но хитрость твоя не удалась, а, какъ видишь, то самое, чемъ ты думалъ прикрыть неосновательность и злость своихъ речей, самого тебя вывело на позоръ.

Не хочешь ли ты, чтобы все люди вдругъ сделались добродетельны и не подверглись паденіямъ? Или сіе–то тебе и не нравится? Но если все люди стали честны и исправны; то къ чему законы? Къ чему трудъ законодателей, ихъ старанія, ихъ заботы? Не то ли последняя цель ихъ? — Или ты хочешь искать правды у Трагелафовъ и Скиндапсовъ? Ибо где будетъ правосудіе (διϰαιοσυνη), когда не будетъ осужденія (διηϰη)? А где будетъ осужденіе, когда не будетъ ни одного преступника? А откуда возмутся преступники, когда все добродетельны? Не исчезнетъ ли тогда и кротость? Ибо въ отношеніи къ кому я буду кротокъ, когда никто меня не будетъ раздражать? Добрый человекъ не будетъ раздражать добраго, да и не найдетъ никакого повода къ тому. Такимъ образомъ, по твоему безумному пустословію, выходитъ, что людямъ нельзя помышлять и о нравственномъ усовершенствованіи. Утвердись твое ученіе, — тогда исчезнутъ все наши лучшіе подвиги; да и самые законы будутъ одно пустое имя и излишняя тягость. Я не говорю уже о томъ, какія последствія выйдутъ отсюда для общества. Не такой мудрой теоріи надлежало бы ожидать отъ человека, который на все смотритъ съ политической точки зренія и восклицаетъ: «кто можетъ преподать заповедь, более сообразную съ государственными пользами!» Даже тотъ, кто преклоняется предъ республикою Платона, исполненною безчисленныхъ мерзостей и безконечныхъ противоречій, заключающею въ себе постановленія самыя враждебныя для общественнаго блага, никогда неосуществимыя и несуществовавшія ни въ какомъ веке, даже тотъ, кто тщательно хранитъ все это въ своей памяти, считая чемъ–то важнымъ, устыдился бы разсуждать по–твоему о государственныхъ пользахъ.

Ужъ не думалъ ли ты, по свойственной тебе проницательности, что Спаситель нашъ имелъ преимущественною целію преподать политическое искусство? Но въ такомъ случае, по какому снисхожденію не обвиняешь ты Его за то, что Онъ ничего не постановилъ на–счетъ войска, лагерей, вождей, ни того, какъ должно вступать въ сраженія съ непріятелями, какъ заключать съ ними мирные договоры, ни того, по какимъ ценамъ должно продавать хлебъ и прочее? Почему не негодуешь ты, что ничего не определилъ Онъ касательно числа и обязанностей купцовъ, судей, законоведцевъ? Безумный слепецъ! Ты погрузился въ такой глубокій сонъ (хотя все ночи проводилъ безъ сна, придумывая нелепыя выходки противъ божественнаго ученія), что не могъ дойти до сознанія простой истины, что Спаситель нашъ и Богъ не имелъ преимущественною целію определять политическія отношенія и ихъ порядокъ: ибо Онъ зналъ, что сами люди чрезъ свою опытность дойдутъ до сего, — что каждодневная нужда и необходимость наставитъ ихъ, а прошедшія ошибки предохранятъ отъ другихъ подобныхъ въ будущемъ. Преимущественнымъ попеченіемъ Спасителя было спасеніе душъ, и установленіе любомудрой и высокой жизни, которою пріобретается свобода отъ страстей, обращеніе къ верховному благу, и соединеніе съ нимъ; а не то, чтобы обезпеченіе политическаго бытія или выгодъ вещественныхъ. И Его духовныя заповеди могутъ быть непріятны и невыносимы только для техъ, которые любятъ плоть, а потому, конечно, и для тебя… — Впрочемъ хотя бы Христосъ только и заповедывалъ — продавать именіе и давать нищимъ; хотя бы Онъ сопровождалъ эту заповедь безчисленными угрозами, хотя бы присоединилъ къ своимъ словамъ громы, и молніи, и землетрясенія; и тогда не принялись бы все люди за продажу своей собственности въ пользу бедныхъ, такъ–чтобы не осталось ни одного сребролюбца, ни одного человека, пристрастнаго къ богатству: ибо найдутся, найдутся во все времена и те и другіе. Добродетель никогда не бываетъ уделомъ всехъ и каждаго. Хорошо было бы, если бы къ этому разряду принадлежала бóльшая часть людей: но и сего нельзя сказать ни объ одной добродетели. Однако же Промыслитель рода человеческаго не долженъ отменять законы и лишать насъ спасительнаго ученія – потому только, что не все повинуются ему. Въ самыхъ непокорныхъ душахъ заповедь производитъ некоторое отвращеніе отъ зла и уваженіе къ добру. Посему–то и надобно увещавать всехъ къ добродетели.

Отъ дальновидности богоотступника укрылось и еще одно немаловажное обстоятельство. Именно: ужели все могутъ продавать свои имущества? Ужели все богаты? Ужели нетъ ни одного убогаго, которому не чего продать? Мы видимъ, что бóльшая часть людей принадлежитъ къ числу бедныхъ; а богатыхъ всегда бываетъ гораздо меньше. Какимъ же образомъ у тебя все люди сделались богачами? И все они тотчасъ послушались заповеди и стали продавать свое достояніе!… Такія мечты, безъ–сомненія, ты почерпнулъ изъ республики Платона, которая еще доселе нигде не была осуществлена, да и никогда не осуществится.

«Какой домъ можетъ быть дорогимъ!» Но скажи мне, что дороже равенства для людей, получившихъ равночестную природу? Для техъ, которымъ случилось жить въ одномъ и томъ–же городе, что можетъ быть вожделеннее общности стяжаній, одинаковости состоянія? Но ты дорожишь только корыстолюбіемъ, притесненіями, коварствомъ, злоухищреніями корчемниковъ и менялъ. Ты вовсе не знаешь, что по–истинне драгоценно, и что не драгоценно въ очахъ Божіихъ. Знай же, что только люди мелкіе, а не те, кои сохранили въ себе чистую любовь къ философіи, гоняются за деньгами и, хотя бы стяжаніе ихъ сопряжено было со всеми возможными низостями, считаютъ его честнымъ и блаженнымъ. Въ очахъ же Божіихъ дорогѝ только люди добродетельные, которымъ даруеть Онъ и славу и все блага, если сіи блага не надмеваютъ ихъ. Посему–то и Господу нашему Іисусу Христу, истинному Богу нашему, истощившему себя для спасенія рода человеческаго и пріискренне пріобщившемуся нашей плоти и крови, надлежало смотреть не на то, что пріятно и вожделенно людямъ, занятымъ земными помыслами, и не щадить расплодившагося зла, но поставлять законъ, которымъ отсекаются съ корнемъ все страсти, и насаждается совершенство добродетели и истиннаго созерцанія. А такова–то и есть разсматриваемая нами заповедь.

Но не скажутъ ли, что она, хотя хороша на словахъ и стоѝтъ выше всякихъ возраженій, но не такъ хороша на деле, потому–что неисполнима? — Исполнима: потому–что она вышла изъ неложныхъ устъ Господа. Исполнима: потому–что въ–следствіе ея то три тысячи, то пять тысячъ и потомъ безчисленное множество людей, стекаясь въ одинъ союзъ, отказывались отъ своей собственности, знали только общее имущсство, и между ними не было ни одного бедняка (о удивительное равенство состоянія, котораго истинно нельзя было вообразить прежде, чемъ оно осушествилось на деле!) и ни одного богача. Елицы бо господіе селомъ, сказано, или домовомъ бяху, продающе приношаху цены продаемыхъ и полагаху при ногахъ Апостолъ: даяшеся же коемуждо, егоже аще кто требоваше (Деян. 4, 34–35). Слышишь, Юліанъ, господà продавали? — «Однако же не все». Пусть такъ; но это было только въ самомъ начале. А съ того времени и доныне эта заповедь сохраняетъ свой неувядаемый цветъ красоты, которымъ изукрашаясь, души человеческія, отъ гнилости и смрада разрушительныхъ страстей привлекаются къ спасительному и животворному благоуханію добродетели; и поныне она исполняется во всехъ концахъ вселенной, устрояя счастіе и частныхъ лицъ, и целыхъ, необъятныхъ народовъ, которые чрезъ нее познали достоинство подвижнической, небесной жизни: — ясное доказательство, что она и на деле достойна полнаго удивленія, какъ всякое живое и действенное слово Господне. Склоняя къ себе достойныя души человеческія и внедряя въ нихъ доброе семя свое, она даетъ познавать себя отъ плода, такъ–что потомъ все прославляютъ могущество и мудрость Вертоградаря. Мало того: она составляетъ основаніе и корень всехъ добродетелей и подвиговъ. Ибо те, кои на земле, проводятъ жизнь небесную, начинаютъ съ этого правила: продаждь именіе и даждь нищимъ; безъ того не можетъ состояться никакое нравственное совершенство. Не ею ли одушевляясь, люди возвышаются надъ привязанностію къ земнымъ благамъ, подъемлютъ аскетическіе подвиги и устремляютъ весь умъ свой къ тому, чтобы, какъ говоритъ Апостолъ, разрешитися и со Христомъ быти, — къ тому, чрезъ что достигается познаніе Отца въ духе, познаніе совершеннейшее, открывающееся безъ зерцала, — зрелище самое вожделенное, — благо самое верховное, — цель самая последняя!…

И такъ сія спасительная заповедь Господа не только могущественно удерживаетъ за собою благовидность и последовательность въ словахъ, низлагая и посрамляя все противо–борствующее, но и своимъ исполненіемъ и процветаніемъ по всей подсолнечной наводитъ краску стыда на враговъ своихъ гораздо больше, чемъ успеваютъ они пристыдить насъ своими софизмами.

Вотъ все, что уберегъ я отъ забвенія изъ доводовъ моихъ противъ Юліана–Отступника, который злоумышлялъ и открыто вооружался на нашу Религію. Но какъ ты углубляешься въ божественное ученіе изъ одной любознательности и разсуждаешь о немъ богоприлично, то, я уверенъ, для решенія твоего вопроса довольно будетъ тебе и не многаго изъ этого обличенія.

Печатается по изданiю: Фотія, Святейшаго Патріарха Константинопольскаго, Письма. // Журналъ «Христiанское чтенiе, издаваемое при Санктпетербургской Духовной Академiи». – 1846 г. – Часть II. – с. 9–26.

Беседа на Благовещеніе Пресвятыя Богородицы [34].

Коль возлюбленна селенія твоя, Господи силъ (Псал. 83, 1), воскликну я въ настоящее время вместе съ пророкомъ Давидомъ, видя дворы церкви переполненными сонмомъ разумныхъ овецъ, собравшихся въ многоцветномъ украшеніи и разнообразіи. По истине, коль добри доми твои Іакове, и кущи твои Израилю, яко дубравы осеняющыя, и яко садіе при рекахъ, и яко кущи яже водрузи Господь, и яко кедри при водахъ (Числ. 24, 5–6). Хорошо и справедливо изобразилъ и это пророкъ, хотя пророчествовалъ о нашемъ положеніи, находясь вне нашего двора. И я, съ радостью видя, что боговдохновенные глаголы, сказанные въ древности, вполне осуществляются ныне на деле, самъ громкимъ голосомъ и съ радостью возглашаю ихъ теперь въ начале своего слова, ибо действительно кущи новаго Іакова, удостоеннаго видеть Бога во плоти, пріятны для созерцанія и вполне достаточны для того, чтобы вознести на высоту божественной любви душу техъ, вниманіе которыхъ, возбуждаемое прекрасными для телеснаго взора зрелищами, можетъ направляться къ духовной и божественной красоте. Но почему вы, народъ Божій и христолюбивейшій изъ царей [35], съ такимъ усердіемъ и такъ торжественно собрались вокругъ меня и украсили сей священный и божественный храмъ? Какая причина настоящаго вашего стеченія, и что это за радость у васъ, и что за торжественное собраніе? Конечно, вы пришли сюда прославить Благовещеніе Дщери человеческаго рода и сорадоваться радости Матери Слова, — вы, какъ показываетъ прекрасное и величественное украшеніе ваше, соревнуете другъ другу въ празднованіи начала и божественнаго основанія общаго нашего спасенія. Ибо по–истине Благовещеніе Приснодевы есть основа нашего спасенія, которая поддерживаетъ не крышу какого–либо одного зданія, уходящую въ высоту, и служитъ твердой почвой не для селенія или какого–либо города, находящихся на земле, но исправляетъ, обновляетъ и укрепляетъ все человеческое естество наше, пораженное великимъ грехомъ. И какъ после заложенія хорошаго и прочнаго основанія для дома радость и веселіе наполняютъ души всехъ техъ людей, которые имеютъ надежду поселиться въ этомъ доме, и избавляютъ ихъ отъ прежнихъ тревогъ, такъ и после того, какъ Творецъ–Слово мудро и богоприлично положилъ основаніе нашего спасенія и создалъ для насъ начало радости и торжества, человеческое естество обновляется и, избавившись отъ наказанія за преслушаніе, т. е. отъ болезни, приводившей къ смерти, пріобретаетъ безсмертіе, какъ новый образъ свой. Итакъ, справедливо человеческое естество наследуетъ радость, поелику въ немъ водворяется благодать богоподобія и оно, избавившись отъ греховнаго влеченія къ нечестію, какъ отъ жала демонскаго, приводится къ Единому Жениху своему, Творцу и Создателю. Справедливо человеческое естество торжествуетъ, ибо получаетъ благовестіе, что одна изъ дщерей его назначена избранною невестою для Творца. Справедливо человеческое естество возвеличивается, ибо получило весть о примиреніи съ Господомъ и сбрасываетъ съ себя ненавистное иго рабства.

Итакъ, настоящее торжество есть начало всехъ торжествъ, поелику служитъ для насъ залогомъ небеснаго обогащенія и все снабжаетъ нетленнымъ богатствомъ явленія среди насъ Господа, соделываетъ очищеніе нашего естества и даруетъ намъ наслажденіе благами вечными. Въ этомъ торжестве съ радостью участвуетъ сонмъ пророковъ, укрепляемый даромъ боговиденія и осеняемый крыломъ невещественнаго житія, которое они, хотя проводили эту бренную жизнь, уразумели лучше, чемъ жизнь по человеческому естеству, и, громко возвещая истину пророчествъ, уготовляютъ брачный чертогъ Господа. Сюда стекается и соборъ апостоловъ, которые, прошедши концы вселенной и огласивъ ихъ проповедью о спасающемъ Слове, чистыми руками показываютъ богатство Невесты–Девы. На это торжество собираются и хоры мучениковъ и своею кровію, пролитою во время подвиговъ и страданій, украшаютъ порфиру царскаго чертога. Здесь присутствуютъ и чины безплотныхъ силъ и, воспевая вместе съ архангеломъ Гавріиломъ пребываніе Господа среди людей, дориносятъ его снисхожденіе, и — земная жизнь обращается въ небесный міръ. Ныне Дева отъ лица всего человеческаго рода становится невестою общаго Господа, и — человеческое естество, отвергнувъ союзъ любострастія и рабскаго греха, опять, после продолжительнаго времени, обращается къ супружеской и дружеской добродетели и благоразумно, а вместе и съ радостью пріобретаетъ любовь къ такому сожитію. Ныне Дева приносится отъ людей Господу какъ начатокъ, и — чудеснымъ образомъ совершается великая и отъ века тайна человеческаго возсозданія. Ныне дщерь Адама, спасшись отъ паденія праматери Евы и оставшись чистою отъ происходящей изъ сего скверны, является предъ Создателемъ прекрасною и цветущею и устрояетъ человеческому роду спасеніе. Ныне архистратигъ безплотныхъ силъ, слетевши съ небесныхъ круговъ, является къ Маріи и, возвещая Деве благую весть о пришествіи Господа, начинаетъ ее величественнымъ словомъ: радуйся, благодатная, Господь съ тобою (Лук. 1, 28), и — вся тварь чрезъ нее наполняется радостью. Архангелъ является къ Маріи, благоухающей и безгрешной отрасли изъ рода Давидова, къ преславному, великому и богосозданному украшенію человеческаго естества. Ибо сія Дева, такъ сказать, отъ первыхъ дней своей жизни обратилась къ добродетели и, преуспевая въ ней, проводила на земле жизнь неземную и, открывши врата пути къ добродетели, сделала не невозможнымъ этотъ путь для подражанія темъ, у кого существуетъ неугасающая любовь достигнуть небеснаго чертога. Кто же бываетъ еще съ детства такъ воздержанъ въ отношеніи къ удовольствіямъ? Конечно, не те жены, которыя, презревши брачныя узы, стремятся лишь къ собственнымъ удовольствіямъ, или же, сохраняя писанные законы, увлекаются однако житейскими теченіями и все помыслы свои направляютъ къ развлеченіямъ. Но блаженная Дева не позволяла склоняться своимъ мыслямъ ни къ одному изъ сихъ делъ, а была всецело предана божественной любви и этимъ, равно и всеми прочими делами своими показывала и возвещала, что она поистине была обречена въ невесты Творцу всего даже прежде рожденія своего. И самое сердце свое связавши, какъ некотораго страшнаго зверя, безстрастіемъ ума, какъ бы неразрывными узами, она крепостью своихъ помысловъ всю душу свою соделала священнымъ храмомъ кротости и никогда не обнаруживала проявленія отваги, никогда не возгордилась и даже не произнесла ни одного слова порицанія и негодованія во время страданія Господа, при которомъ она присутствовала, тогда какъ матери, при подобныхъ страданіяхъ своихъ детей, обыкновенно выражаютъ свою скорбь. Такая сила есть достаточное свидетельство разума и отъ начала присущаго Деве терпенія и добраго направленія мыслей. И крепость ея души создала прекрасный плодъ: делами и словами правильнаго уразуменія и чистой мысли она получила такой даръ, посредствомь котораго легко и многоразлично противостояла всемъ возмущеніямъ и испытаніямъ жизни, которыя воздвигала сила злыхъ духовъ, и даже на короткое время не позволяла приражаться къ ней действію зла. Такимъ образомъ, когда Дева, при содействіи указанныхъ средствъ, оказалась достойною небесныхъ чертоговъ и своею красотою облистала нашу безобразную природу, которую осквернилъ грехъ прародителей, тогда предсталъ предъ нею Гавріилъ, провозвестникъ тайны явленія Царя, и свободно и громкимъ голосомъ воскликнулъ: радуйся, благодатная, съ тобою Господь (Лук. 1, 28), избавляющій чрезъ тебя весь родъ человеческій отъ древней печали и гибели. Посему и праотецъ Давидъ, взявши духовныя гусли, радуется духомъ благовестію Дщери своей и, ударяя пророческими перстами по звонкимъ струнамъ, начинаетъ играть радостную песнь, достойную девственнаго чертога и спасительную для всего міра. Слыши дщи и виждь и приклони ухо твое и забуди люди твоя и домъ отца твоего, и возжелаетъ царь доброты твоя, зане Той есть Господь твой (Псал. 44, 11–12) и всехъ насъ, и мы и вся тварь благоговейно покланяемся Ему, какъ общему Господу и Творцу всего. Слыши дщи и склони ухо твое къ словамъ Гавріила, ибо посредствомъ пречистаго его благовестія Тебе мы избавились отъ греха преслушанія, который советъ змія, достигшій слуха Евы, излилъ, какъ ядъ, на весь родъ человеческій, и теперь мы можемъ слушать и повиноваться только повеленіямъ Создавшаго насъ. Слыши дщи и покорно прими благовестіе зачатія, ибо постоянное и совечное Слово Отца, не лишаясь собственнаго существа и не изменяясь въ самую плоть (ибо это было бы крайнимъ оскорбленіемъ Божественнаго существа и неудобоносимо для человеческаго естества), но неслитно и нераздельно сохраняя то и другое естество, пришедшее въ единеніе, богоприлично избралъ пребываніе въ Тебе для моего возсозданія и человеколюбиво отверзъ намъ небесныя обители для жительства.

Что же можетъ быть пріятнее этой радости? Что торжественнее настоящаго празднества? Что выше нынешняго торжества? Мы удаляемся отъ земли и возносимся на небо, избавляемся отъ тленія и облекаемся въ нетленіе, избегаемъ трудовъ и терній проклятія и обогащаемся благими плодами благословенія. Но, обогатившись благами божественной благодати, принесемъ плоды и нашей собственной жизни; пусть наша душа украшается брачнымъ украшеніемъ и сіяетъ великолепіемъ, не увлекаясь никакимъ деломъ прелюбодеянія и тьмы и не омрачая блеска тела собственною нечистотою. Часто городá разделяютъ свою славу съ другими соседними городами, а равно отдельныя семьи заключаютъ другъ съ другомъ брачные союзы и призываютъ къ себе всехъ находящихся съ ними въ родстве, и все съ радостью стекаются на брачное торжество, хотя имъ и нетъ никакой пользы отъ этого брака, ибо какая польза можетъ имъ быть отъ того, что другіе вступаютъ въ бракъ для того, чтобы иметь детей, которыхъ пока еще нетъ? Однако каждый съ большою готовностью приноситъ невесте брачные дары, одинъ золото, другой серебро, иной ожерелье изъ жемчуга, а другіе то, что имеютъ у себя пригоднаго для украшенія и обогащенія. Но чему мне уподобить то, что ни съ чемъ несравнимо? Какъ изобразить то, чему отъ века не было примера? Или мне не следуетъ ничего бояться и совсемъ не дóлжно изумляться, хотя у меня и нетъ подобнаго примера? Ибо Богъ, благоволившій жить среди людей, Самъ человеколюбиво даровалъ мне возможность приводить это въ примеръ. Итакъ, когда гражданка выдается замужъ, сограждане приносятъ ей дары, а кроме того возжигаютъ светильники, поютъ иногда брачную песнь, рукоплещутъ, сопровождаютъ брачущихся и делаютъ все то, что пріятно и угодно пригласившимъ ихъ на бракъ. Мы же, вся совокупность человеческаго рода, — поелику непорочная невеста, Приснодева Марія, чистая дщерь нашего рода только одна избирается невестой Всецаря и Господа всего и при томъ не отъ одного города и не отъ одного народа, но изъ всехъ девъ всей вселенной, — что мы можемъ совершить достойнаго сего брачнаго союза? Какой можемъ принести даръ, приличествующій настоящему торжеству? — Вы желаете знать, и — я скажу вамъ, но пусть никто не оправдывается трудностью: людямъ нерадивымъ можетъ быть тягостенъ всякій советъ, но не повеленіе исполнить, насколько возможно для человека то, что свыше возвещено и заповедано; посему предстоящая речь не моя, но основывается на ученіи Духа Святаго. Итакъ, те, которые не вступили въ бракъ, пусть принесутъ Деве въ даръ свое девство, ибо Приснодеве ничто не можетъ быть такъ угодно и пріятно, какъ девство. Находящіеся въ браке пусть принесутъ опытъ жизни, который должны передавать своимъ детямъ, целомудріе, содействующее спасенію (1 Тим. 2, 15), и снисхожденіе къ вступившимъ во второй бракъ; ибо целомудріе, хотя и далеко отстоитъ отъ девства, но родственно съ нимъ какъ потому, что исполняетъ благословеніе Божіе касательно рожденія детей, такъ и потому, что предохраняетъ человека отъ необузданности. Допустившіе паденіе въ одномъ изъ сихъ (въ девстве и целомудріи) пусть принесутъ покаяніе въ содеянномъ, слезы, прощеніе должникамъ и милосердіе къ беднымъ, ибо все это есть прекрасный даръ Господу. Другіе пусть принесутъ справедливость и пощаду враговъ, ибо зачемъ стараться делать ближнимъ то, отъ чего ты самъ плачешь и стенаешь, когда тебя теснитъ и мучитъ другой? Иные пусть несутъ терпеніе и мужество въ несчастіяхъ, ибо и такой подвигъ не оставляется безъ награды. Другіе пусть приносятъ въ даръ кротость и страннопріимство, ибо и это служитъ причиною божественнаго къ намъ снисхожденія. Вообще каждый изъ всехъ, собравшихся въ этотъ небесный и царскій брачный чертогъ, пусть принесетъ даръ, пріятный Деве и достойный столь великой невесты; ибо сколько бы даровъ ни принесено было Ей, Женихъ и Богъ нашъ будетъ радоваться имъ. А кто ничего не принесъ въ честь Невесты, тотъ, какъ оскорбившій Жениха, будетъ строго изгнанъ изъ брачнаго чертога.

Если же обратить вниманіе на архистратига Гавріила, служителя тайны Девы, благовестника и изъяснителя спасенія, и если уразуметь, что онъ наблюдаетъ за всякимъ даромъ, посылаемымъ Господомъ каждому, то всемъ вамъ станетъ понятно, что немалая предстоитъ намъ борьба и немалый подвигъ предлежитъ каждому въ попеченіи о душе. Онъ исчисляетъ и изследуетъ всехъ собравшихся на торжество и техъ, кои приносятъ дары, онъ признаетъ достойными брачнаго чертога и священной тайны, а ничего не принесшихъ онъ удаляетъ и изгоняетъ. Итакъ, я весьма боюсь и трепещу, что онъ, оказавшись и ныне среди насъ (ибо невозможно служителю божественнаго брачнаго союза не присутствовать на этомъ торжестве) и явившись для наблюденія и испытанія всехъ насъ, однихъ признáетъ достойными брачнаго чертога, а другихъ далеко отгонитъ отъ дверей его. Боясь за васъ и за себя, я, какъ и прежде часто внушалъ вамъ быть готовыми, такъ и теперь не уклоняюсь отъ свойственныхъ и доступныхъ мне увещаній. А такъ какъ у меня самого не приготовлено никакого достойнаго дара, то я решилъ прибегнуть къ брачному гимну въ честь Приснодевы, коего учителемь и вдохновителемъ я почитаю участника настоящаго великаго праздника и свидетеля торжества. Можетъ быть, въ то время какъ онъ поетъ въ честь Девы и вниманіе всехъ обращено на него, онъ пощадитъ меня и не удалитъ, не заключитъ меня въ узы, какъ оскорбителя царскаго торжества, и не подвергнетъ каре виновныхъ, но причислитъ меня къ сонму приносящихъ дары. Для человеколюбиваго Судіи вполне возможно, чтобы у не имеющихъ дара для приношенія заменяло его искреннее желаніе, хотя бы они и не совершили ничего достойнаго ихъ намеренія. Посему я, съ великимъ страхомъ и любовью, взываю умомъ и устами: радуйся, Дево, убежище моей слабости и скудости. Радуйся, благодатная, Коею болезнь исцеляется, разрушеніе упраздняется, виновникъ гибели умерщвляется и діаволъ низвергается и попирается. Радуйся, благодатная, ибо жестокое осужденіе человеческаго рода уничтожается сладостію Твоихъ благовестій, и мы, освободившись отъ злыхъ последствій преступленія, увенчиваемъ себя украшеніями, созданными происшедшимъ изъ Тебя богоявленіемъ. Радуйся, благодатная, разумное и богосозданное зерцало сокровеннаго веденія боговдохновенныхъ пророковъ, въ коемъ они таинственно созерцали снисхожденіе къ намъ Слова и, какъ трубы, вдохновлямыя Духомъ Святымъ, во все концы земли возвестили о твоемъ зачатіи и рожденіи. Радуйся, благодатная, прибежище радости всего міра, въ коемъ низвергнуто осужденіе перваго наказанія и создана черезъ Тебя великая радость. Радуйся, благодатная, добрóты Коей, сохранившей и душу и тело и помыслы въ чистоте, возжелалъ Царь всехъ для обновленія и возсозданія образа, обветшавшаго вследствіе коварства и многоразличныхъ нападеній лукаваго. Посему лицу Твоему помолятся богатіи людстіи (Псал. 44, 12), обогатившіеся чрезъ Тебя благочестіемъ и избавившіеся отъ безобразныхъ пороковъ прежняго образа. Радуйся, даровавшая Творцу плоть, освободившая насъ отъ скудости, не лишившаяся ключей девства и истребившая рукописаніе греха (Кол. 2, 14). Радуйся, одушевленный ковчегъ Божій, въ которомъ поселился второй Ной и спасъ человеческое естество наше, почти все затопленное волнами греха, и даровалъ намъ образы и примеры иной божественной жизни. Радуйся, изготовленная Богомъ пещь, въ коей Творецъ, очистивъ наше естество самымъ чистымъ девственнымъ смешеніемъ, избавилъ отъ оной гибельной тягостной ветхости, возсоздавъ человека въ новую тварь.

Но зачемъ стремиться высказать подробно въ слове то, чего не могутъ изъяснить и ангелы, предъ чемъ слабеетъ сила речи, всякій порядокъ похвалъ оказывается недостаточнымъ, всякій умъ смущается въ самомъ начале размышленія, отказывается его продолжать и сознаетъ свое безсиліе? Посему лучше почтить нынешнее таинство благоговейнымъ молчаніемъ, чемъ дерзновеннымъ словомъ. Уже и Женихъ, уготовавъ время всеобщаго пира и призвавъ на таинственную и подающую безсмертіе трапезу и техъ, кои, по своимъ деламъ, не вполне достойны ея, по своему человеколюбію даетъ возможность и нашему смиренію нести священное служеніе Богу, призывая къ совершенію таинства, коего безъ суда да удостоимся все, по ходатайству Приснодевы и Богородицы, молитвами Коей Христосъ истинный Богъ нашъ, родившійся отъ Нея непостижимымъ для нашего ума образомъ, явившій благочестиваго и вернаго царя нашего страшнымъ для враговъ, да покажетъ Его любезнымъ народу и да удостоитъ вместе съ нами небеснаго чертога, ибо Его есть царство и Ему славу возсылаемъ съ Отцемъ и Святымъ Духомъ ныне и присно и во веки вековъ. Аминь.