Ошибки наших звезд[любительский перевод]

— Этот парень просто крут, — сказала я. — Я попытаюсь заработать рак глаз, просто чтобы познакомиться с ним.

— Удачи с этим. Ладно, мне пора. Моника ждет меня. Мне следует видеть ее почаще, пока я еще могу.

— Карательная миссия завтра? — спросил Август.

— Обязательно. — Айзек развернулся и побежал по ступенькам, перескакивая через них.

Август Уотерс повернулся ко мне.

— Буквально, — сказал он.

— Буквально? — спросила я.

— Мы буквально в сердце Иисуса, — ответил он. — Я думал, что мы в подвале церкви, но мы буквально в сердце Иисуса.

— Кто-то должен сказать об этом Иисусу, — сказала я. — То есть, это должно быть небезопасно, хранить раковых детей в твоем сердце.

— Я бы сам Ему сказал, — предложил Август, — но, к сожалению, я буквально застрял у Него в сердце, так что Он не сможет меня услышать.

Я рассмеялась. Он покачал головой, смотря на меня.

— Что? — спросила я.

— Ничего, — сказал он.

— Почему ты так смотришь на меня?

Август слегка улыбнулся:

— Потому что ты красивая. Мне нравится смотреть на красивых людей, и некоторое время назад я решил не отказывать себе в простых удовольствиях существования.

Последовало неловкое молчание. Август с трудом продолжил:

— Я имею в виду, особенно учитывая тот факт, что все это закончится забвением и прочее, на что ты очаровательно обратила всеобщее внимание.

Я вроде хихикнула, или вздохнула, или выдохнула так, что это скорее напоминало кашель, и возразила:

— Я не кра…

— Ты как Натали Портман из двухтысячных. Как Натали Портман из V значит Вендетта.

— Никогда не видела.

— Правда? — спросил он. — Великолепная девушка с волосами, как у феи, отрицательно относится к власти и против своей воли по уши влюбляется в парня, от которого, как она прекрасно знает, одни проблемы. Это твоя автобиография, насколько я могу сказать.

Каждый его слог флиртовал со мной. Честное слово, он меня вроде как взволновал. Я даже не знала, что парни способны меня взволновать — ну, не в реальной жизни.

Девушка помладше прошла мимо нас. «Как ты, Алиса?» — спросил он. Она улыбнулась и пробормотала: «Привет, Август».

— Девчонка из Мемориала, — пояснил он. Мемориалом назывался большой исследовательский госпиталь. — А ты куда ходишь?

— В детский, — сказала я, тише, чем думала. Он кивнул. Казалось, разговор закончился. — Ну что ж, — сказала я, слегка кивая в сторону ступенек, которые выводили нас из Буквального Сердца Иисуса. Я наклонила тележку на колеса и начала идти. Он хромал позади меня. — Может, увидимся в следующий раз? — спросила я.

— Ты должна это увидеть, — сказал он. — Я имею в виду V значит Вендетта.

— Хорошо, — сказала я. — Я посмотрю.

— Нет. Со мной. В моем доме, — сказал он. — Сейчас.

Я остановилась:

— Я едва знаю тебя, Август Уотерс. Ты можешь оказаться маньяком. С топором.

Он кивнул:

— Справедливо, Хейзел Грейс.

Он прошел мимо меня, его плечи облегала зеленая рубашка поло, спину он держал прямо, устойчиво и уверенно шагая на том, что я определила как протез — походка лишь слегка пружинила вправо. Иногда остеосаркома забирает конечность, чтобы проверить тебя. Затем, если ты ей понравился, она забирает тебя всего.

Я пошла за ним наверх, постепенно теряя сознание — подъем по лестнице не входил в компетенцию моих легких.

И вот мы вышли из сердца Иисуса на автомобильную стоянку. Идеально прохладный весенний воздух, предзакатный свет изумителен почти до боли.

Мамы еще не было, что было необычно, потому что она почти всегда ждала меня. Я оглянулась вокруг и увидела высокую кудрявую брюнетку, которая практически агрессивно целовала Айзека, прижимая его к каменной стене церкви. Они были достаточно близко ко мне, чтобы я услышала жуткие чмокающие звуки их соединенных ртов, и то, как он говорит «Навсегда», и как она говорит «Навсегда» в ответ.

Неожиданно оказавшийся рядом со мной Август прошептал:

— Они большие поклонники публичного проявления чувств.

— Что за фигня с этим «навсегда»?

Хлюпающие звуки усилились.

— «Навсегда» — это их фишка. Они будут всегда любить друг друга и прочее. Я скромно предположу, что они употребили в смс-ках друг другу слово «навсегда» четыре миллиона раз за последний год.

Пара машин подъехали, чтобы забрать Майкла и Алису. Теперь остались только мы с Августом, наблюдающие за Айзеком и Моникой, которые ускорили темп, как будто бы не прислонялись к месту богослужения. Его рука потянулась к ее груди через футболку и обхватила ее, двигались только пальцы, ладонь оставалась на месте. Мне стало интересно, приятно ли это. Не похоже было на то, но я решила простить Айзека на основании того, что скоро он станет слепым. Чувства должны пировать, пока еще есть голод, и все такое.

— Представь себе, как ты в последний раз едешь в больницу, — тихо сказала я. — Последний раз, когда ты когда-либо будешь вести машину.

Не смотря на меня, Август сказал:

— Ты разрушаешь атмосферу, Хейзел Грейс. Я пытаюсь наблюдать за юной любовью во всем ее нелепом великолепии.

— Мне кажется, он не очень нежен к ее сиськам.

— Да, в данном случае трудно установить, пытается ли он возбудить ее или выполнить осмотр груди.

Затем Август Уотерс залез в карман и вытащил оттуда, кто бы мог подумать, пачку сигарет. Он открыл ее и всунул сигарету между губ.

— Ты серьезно? — спросила я. — Ты думаешь, это круто? О Боже, ты только что все испортил.

— Что все? — спросил он, оборачиваясь ко мне. Незажженная сигарета болталась в неулыбающемся уголке его рта.

— Все. Определенно привлекательный, умный и по всем статьям приемлемый парень глазеет на меня и обращает мое внимание на неправильное употребление понятия буквальности, а еще сравнивает меня с актрисой и предлагает посмотреть кино у себя дома. Но конечно же, всегда существует гамартия, и твоя заключается в том, что несмотря на то, что У ТЕБЯ БЫЛ ЧЕРТОВ РАК, ты отдаешь деньги компании в обмен на шанс получить ЕЩЕ БОЛЬШЕ РАКА. О, Господи. Позволь мне только убедить тебя в том, что не иметь способности дышать — полный отстой. Совершенное разочарование. Совершенное.

— Гамартия? — спросил он, все еще с сигаретой во рту. Его челюсть была сжата. К сожалению, у него была умопомрачительная линия челюсти.

— Роковая ошибка[6], - объяснила я, отворачиваясь от него. Я отошла к обочине, оставляя Августа Уотерса за собой, и тут услышала машину внизу улицы. Это была мама. Она ждала, пока я заведу друзей, или типа того.

Я почувствовала странную смесь разочарования и злости, закипающую во мне. Я даже не совсем уверена, что это в действительности было за чувство, его просто было слишком много, и я хотела дать пощечину Августу Уотерсу, а еще заменить мои легкие другими, не такими хреновыми. Я стояла в своих конверсах прямо на бордюре, кислородный баллон камнем на шее болтался рядом со мной, и прямо в тот момент, как моя мама подъехала к церкви, я почувствовала, что меня взяли за руку.

Руку я вырвала, но к нему обернулась.

— Они не убьют, пока их не зажжешь, — сказал он, в то время как мама подъезжала к бордюру. — И я не зажег еще ни одной. Это метафора, понимаешь: ты зажимаешь орудие убийства прямо у себя между зубами, но не даешь ему силы убить тебя.

— Это метафора, — неуверенно сказала я. Мамина машина работала вхолостую.

— Это метафора, — сказал он.

— Ты основываешь свое поведение на его метафорическом отголоске… — проронила я.

— О да, — он улыбнулся. Широкой, нелепой, настоящей улыбкой. — Я большой поклонник метафор, Хейзел Грейс.

Я повернулась к машине. Постучала по стеклу. Оно опустилось.

— Я иду смотреть кино с Августом Уотерсом, — сказала я. — Будь так добра, запиши следующие несколько серий ТМА.

Глава вторая

Август Уотерс вел просто ужасно. Останавливался он или стартовал, все происходило с грандиозным толчком. Я повисала на ремне безопасности его Тойоты SUV каждый раз, когда он тормозил, и моя шея отлетала назад каждый раз, когда он давил на газ. Я могла бы нервничать — сижу в машине со странноватым парнем на пути к его дому, прекрасно зная, что мои дерьмовые легкие осложнят попытки оттолкнуть нежелательные приставания, — но его манера вождения была поразительно плохой, и я не могла думать ни о чем другом.

Мы проехали пару километров в неловком молчании, пока Август не сказал:

— Я провалил экзамен на права три раза.

— Да ну???

Он рассмеялся, кивая.

— Да, я не могу ощущать давление в старине Проти и не могу привыкнуть к вождению левой ногой. Доктора говорят, что большинство перенесших ампутацию водят без проблем, но… не я. В общем, сдаю я в четвертый раз, и дело идет… как сейчас.

Метрах в пятистах от нас загорелся красный свет. Август ударил по тормозам, бросая меня в треугольные объятия ремня безопасности:

— Извини. Богом клянусь, я стараюсь вести аккуратно. Ну так вот, в конце экзамена я уж подумал, что опять провалился, но инструктор сказал, что моя манера вождения не слишком приятна, но технически безопасна.

— Не уверена, что я соглашусь. Пахнет Онко-Бонусом.

Онко-Бонусами мы называем те небольшие приятные вещи, которые получают дети, больные раком: баскетбольные мячи, подписанные спортивными звездами, разрешение не делать домашнюю работу, незаслуженные водительские права и т. д.

— Ага, — сказал он. Загорелся зеленый. Я приготовилась. Август вдавил педаль газа в пол.

— Ты же знаешь, что существует ручное управление для тех, кто не в ладах с ногами? — заметила я.

— Ага, — сказал он. — Может, когда-нибудь, — он вздохнул так, что я засомневалась, а уверен ли он в существовании этого когда-нибудь. Я знала, что есть большой шанс излечиться от остеосаркомы, но все же…

Существует некоторое количество способов установить ожидания человека насчет приблизительных сроков его жизни. Я использовала классическое: «Ты учишься?». Обычно родители забирают тебя из колледжа в определенный момент, если чувствуют, что время подходит.

— Да, — ответил он. — В старшей школе, Северной Центральной. Правда, остался на второй год. А ты?

Я рассматривала вариант солгать. Никто не любит трупы. Но в конце концов я решила сказать правду:

— Нет, родители забрали меня из школы три года назад.

— Три года? — ошеломленно спросил он.

Я рассказала Августу краткое содержание моего чуда: мне поставили диагноз рака щитовидной железы IV степени, когда мне было тринадцать. (Я не сказала ему, что узнала об этом через три месяца после первой менструации. Типа: наши поздравления, ты стала женщиной! А теперь умри). Нам сказали, что он неизлечим.

Я перенесла операцию под названием радикальное иссечение шеи, звучит так же приятно, как и есть на самом деле. Затем облучение. Потом они попробовали немного химии на опухолях в моих легких. Опухоли сократились и выросли снова. К этому времени мне было четырнадцать. Мои легкие начали заполняться водой. Я выглядела вполне мертвой: руки и ноги надулись, как воздушные шары, кожа потрескалась, губы вечно синие. Есть такая отрава, которая заставляет тебя не так ужасаться тому факту, что ты не можешь дышать, и мне вливали ее и десяток других лекарств просто-таки литрами через ЦВК[7]. Но даже несмотря на это, есть определенные неприятные ощущения в том, чтобы постоянно тонуть, особенно на протяжении нескольких месяцев. В конце концов я оказалась в реанимации с пневмонией, и моя мама встала на колени рядом с моей постелью и спросила: «Ты готова, дорогая?», и я сказала ей, что я готова, а папа продолжал повторять мне, что он любит меня, не просто ломающимся, а уже сломанным голосом, и я говорила ему, что люблю его тоже, и мы держались за руки, а я не могла вдохнуть, мои легкие отчаянно искали кислород, выталкивая меня из постели, чтобы я нашла хоть какое-то положение, в котором они смогут получить немного воздуха, я была в смущении от этой безысходности и раздражена от того, что они просто не отпустят, а еще я помню, как мама говорила мне, что все будет хорошо, что со мной все будет хорошо, и папа настолько старался не разрыдаться, что когда он все-таки не сдержался, что было обычным делом, это было просто землетрясение. А еще я помню, что хотела заснуть и не проснуться.

Все были готовы к тому, что я уйду, но моему врачу Марии удалось вывести часть жидкости из моих легких, и вскоре антибиотики, которые мне ввели от пневмонии, подействовали.

Я проснулась и через некоторое время вошла в одну из этих экспериментальных программ, которые известны в штате Онкохома за то, что они Не работают. Препарат назывался Фаланксифор, его молекулы были разработаны так, чтобы они прицеплялись к раковым клеткам и замедляли их рост. Он не работал примерно на семидесяти процентах людей. Но сработал на мне. Опухоли уменьшились.

И прекратили изменяться в размерах. Ура Фаланксифору! За прошедшие восемнадцать месяцев метастазы не росли, хотя и оставили меня обладательницей хреновых легких, которые, по-видимому, все же справлялись с помощью кислорода и дневной дозы Фаланксифора.

По общему признанию, это онкологическое Чудо привело к приобретению для меня лишь ограниченного времени (насколько — я пока не знала). Но когда я рассказывала о нем Августу Уотерсу, я нарисовала как можно более радужную картину, приукрашивая чудесность чуда.

— Теперь тебе нужно вернуться в школу, — сказал он.

— Вообще-то, я не могу, — объяснила я, — потому что уже сдала выпускные экзамены. Я посещаю занятия в МКК. — Так назывался наш общинный колледж[8].

— Чикса из колледжа, — сказал он, одобрительно кивая головой. — Это объясняет ауру утонченности. — Он ухмыльнулся. Я шутя толкнула его в предплечье. Было просто изумительно почувствовать тугие мускулы под его кожей.

Визжа тормозами, мы повернули в переулок с трехметровыми оштукатуренными стенами. Его дом был первым слева. Двухэтажный, в колониальном стиле. С толчком он остановил машину на подъездной дороге.

Я зашла за ним внутрь. Деревянную табличку на стене в прихожей украшали вырезанные курсивом слова Дом там, где твое сердце, и вообще весь он оказался обвешен подобными замечаниями. Хороших друзей трудно найти и невозможно забыть, изрекала надпись над вешалкой. Настоящая любовь рождается в тяжелые времена, обещала вышитая подушка в гостиной, оформленной под старину. Август заметил мое внимание. «Мои родители называют их Ободрениями, — объяснил он. — Они повсюду».

Его родители называли его Гас. Они готовили энчиладас[9] на кухне (кусок крашеного стекла у раковины выпуклыми буквами гласил Семья навсегда). Его мама накладывала курицу на тортильи, которые его папа затем сворачивал и клал в стеклянную миску. Они не казались чересчур удивленными моему появлению, что было понятно: то, что Август заставлял меня чувствовать себя особенной, не означало, что я была таковой. Быть может, он каждый вечер приводил домой какую-нибудь девушку, чтобы посмотреть с ней кино и приободрить ее.

— Это Хейзел Грейс, — представил он меня.

— Просто Хейзел, — сказала я.

— Как дела, Хейзел? — спросил папа Гаса. Он был высоким — почти такого же роста, как Гас, — и худым, какими обычно не бывают люди в возрасте отцовства.

— Нормально, — сказала я.