Три путешествия

Стоит прочитать письмо капитана Бутлера, чтобы почувствовать всю силу его диктуемой классовыми интересами ненависти к движению, страх перед размахом борьбы угнетенной массы, неуверенность в представителях этой массы, находившихся на царской военной службе, их готовность восстать при малейшей возможности.

Достаточно было одному полковнику попробовать убеждать солдат «отступиться от казаков как мятежников и верно защищать город», чтобы получить ответ, «чтобы он заткнул свою глотку». Другие офицеры были убиты восставшими. Исключение делалось, по свидетельству Бутлера, только для персов, о которыми обращались более милостиво. Бутлер не может объяснить этого явления, но, невидимому, оно мотивируется указываемым Стрейсом желанием Разина заключить союз с восточными ханствами, чтобы объединенными силами выступить против Москвы.

Как видим, записки Стрейса, при всей необходимости строго критического подхода к ним, заслуживают нашего внимания. В живой и легкой форме они дают дополнительный материал для понимания ряда существенных исторических вопросов.

Не случайно буржуазно-дворянская историография мало занималась и мало использовала «путешествия» Стрейса. Дело тут не только в том, что он не всегда оригинален и прибегал к заимствованиям. Буржуазная историография сознательно игнорировала изучение крестьянских войн. Поэтому буржуазные историки, широко используя «сказания иностранцев о Московском государстве», оставляли Стрейса в тени. Тем важнее сейчас сделать рассказ Стрейса о разинщине достоянием широкого круга читателей.

То же можно сказать и об истории угнетенных народностей.

Историю народов СССР начали писать только после Октября. Буржуазно-дворянская историография подходила к тем, кого она вслед за колониальными завоевателями называла «инородцами», как к объекту «культурнической миссии великорусского племени», лишала их права на самостоятельное существование, игнорировала их в своей великодержавной шовинистической науке. И тут записки Стрейса вносят нечто свое, свежий бытовой материал, живо изложенный наблюдательным путешественником.

Предлагаемая вниманию читателя книга представляет собой не только занимательное чтение, но и значительный интерес как исторический документ.

Парусный мастер Ян Стрейс и его путешествие

Стрейс, Стрюйс, Струс, даже Струф и Страус и, наконец, Штраус — так на все лады называли в русских документах и исторических исследованиях этого человека, который приобрел себе славу неутомимого путешественника (Струф и Ян Струс: «Дополнения к актам историческим», т. V, СПБ. 1853 г. ч. 1, № 47, стр. 268, 270. Стрюйс (франц. Struys): П. Юрченко, Русский архив, 1880 г., кн. 1, «Первое путешествие по России голландца Стрюйса». Страус и Штраус (нем. Strausz): А. Попов, О построении корабля «Орла» в государствование царя Алексея Михайловича, «Русская беседа», 1858, кн. 4, отд. V, стр. 3. Стрейс (голл. Strays): А. Ловягин, Введение к книге «Посольство Кунраада фан-Кленка в царям Алексею Михайловичу и Федору Алексеевичу», СПБ, 1900.).

Уроженец Нидерландов, сбежавший от строгого отца, который все же успел обучить его «хорошему ремеслу, парусному делу», Ян Стрейс в 1647 г. нанялся на корабль «Святой Иоанн Креститель», снаряженный в Амстердаме генуэзцами вместе с другим кораблем «Святой Бернард» для большого торгового плавания. Эти корабли, торговые, военные и разбойничьи в одно и то же время, на пути из Генуи в Суматру захватывали мелкие суденышки, грабили побережья, расправлялись с туземцами и наконец сами попали в плен к голландцам. Стрейс перешел на службу к Ост-Индской компании, побывал в Сиаме, на Формозе, в Японии. Вернувшись в 1651 г. в Голландию, он через четыре года снова ушел в плавание, попал в Ливорно, нанялся в Венеции в морскую армию, воевал с турками, попал в плен, бежал, побывал на островах Архипелага. В 1657 г, он снова в Амстердаме, женится, обзаводится семьей, но не оставляет помыслов о дальнейших путешествиях. В 1668 г., узнав, что уполномоченный московского царя набирает людей для плавания по Каспийскому морю, он нанялся парусным мастером и отправился со шкипером Давидом Бутлером, назвавшим себя капитаном, в неизвестную ему Московию.

Прорезав все Московское государство от Новгорода до Астрахани, Стрейс был свидетелем движения Степана Разина, подвергался опасности быть убитым казаками, бежал вместе с другими матросами на шлюпке по Каспийскому морю. В Дагестане их всех обратили в рабство. Стрейса выкупил польский посланник в Шемахе, а в 1671 г., заплатив выкуп своему хозяину, он выбрался из Персии, прошел с караваном из Исфагана в Гомбрун, откуда морем отправился в Батавию, где снова поступил на службу к Ост-Индской компании. Наконец, на обратном пути в Голландию он попал еще в плен к англичанам и вернулся домой 7 октября 1673 г. Такова история Стрейса по его книге. Кроме того мы знаем, что в июле 1675 г. он снова поехал в Московию простым конюхом и пушкарем в свите Кунраада фан-Кленка, чрезвычайного посла Генеральных штатов Голландии и принца Оранского.

В Москве он предъявлял правительству претензию за прошлую службу. В русской Голландского двора книге № 9, содержащей в себе официальные записи приема, речей, бесед и разговоров с послом, значится:

«Посол говорил: «В прошлых же годах, по указы блаженные памяти великого государя, его царского величества, послан был в Астрахань иноземец корабельщик и в воровство Стеньки Разина ушел за море и через многие земли вышел в Галанскую землю, и из Галанской земли к Москве выехал с ним послом. А великого государя его царского величества жалованьем против своей братии корабельщиков, которые в Астрахани были с ним вместе, не пожалован. И ныне он, посол, великому государю, его царскому величеству, бьет челом и милости просит за того корабельщика, чтоб великий государь, его царское величество, пожаловал его, велел ему, корабельщику, на расплату долгов его и для скудости выдать свое великого государя жалованье против его братии и подал ближним боярам челобитную»

(«Посольство Кунраада фан-Кленка», Введение, стр. XXVI–XXVII, прим. П.).

Была ли удовлетворена его просьба — неизвестно. В сентябре 1676 г. через Архангельск Стрейс вернулся с посольством в Голландию. В том же году в Амстердаме вышло описание трех его путешествий (1647–1673 гг.) с посвящением бывшему советнику амстердамскому Николаю Витсену и Кунрааду фан-Кленку, владетелю Лоргейма и Орсена, советнику и судье в Амстердаме. «Привилегия», выданная правительством книгопродавцам Якобу Мерсу и Иоганну Зоммерену на право издания книги Стрейса, датирована 23 сентября 1675 г. Это говорит о том, что книга была написана до путешествия посольства фан-Кленка. Сведения о дальнейшей жизни Стрейса крайне скудны. Известно лишь, что он жил в Дитмарше, где и умер в 1694 г. (A. I. van der Аа Biographisch Woordenboek der Nederlanden. Tiende Deel Haarlem. J. J. van Brederode.1874. bl. 329. В. Кордт указывает на работу W. С. Ackerdiick, Оvеr den Nederlandsche reiziger J. J. Struys 1824, которой не оказалось в библиотеках Москвы и Ленинграда (В. Кордт, Чужоземнi подорожi по схiднiй Европi до 1700 р., У Kиiвi, 1926 г., стр. 133)).

Книга Стрейса имела несомненный успех, была переведена на несколько языков и переиздавалась несколько раз вплоть до начала XIX в. Первое, основное голландское издание представляет собой книгу в четвертую часть листа, на плотной бумаге с широкими белыми полями: J. J. Struys. Drie aanmerkellijke en seer rampspoedige REYSEN, door Italien, Griekelandt, Liflandt, Moscowien, Tartarijen, Meden, Persien, Oost-Indien, Japan, en verscheyden andere Gewesten… T'Amsterdam, by Jacob van Meurs, op de Keysers Graft, en Johannes van Someren, in de Kalverstraat, 1676. Met Privilegie. Число страниц: IV+378+34+12 вкладных гравюр, карта Каспийского моря и одна выходная гравюра, причем на последней означено: J. Jan sen Struys Voyagien door Moscovien,Tartaryen, Oost-Indien, en andere deelen der Werelt. Met Privilegien, t'Amsterdam, Anno 1677 (Неточность в ссылках на эту книгу и заставляла предполагать наличие двух различных изданий — 1676 и 1677 гг. См. «Русский архив», 1880 г., кн. I, стр. 5, прим. 1.).

В том же году у тех же издателей вышло другое издание этой книги в 4°, но на более тонкой бумаге, с малыми полями, иной заставкой на титульном листе и добавлением слов: Hier is noch by gevoeght Frans Sansz. Van der Heyden vervaarlijke Schipbreuk van t'Oost-Indisch Jacht ter Schelling, onder het Landt van Bengalen. Это приложение — самостоятельная книжка в 96 страниц с изображениями, особым титульным листом и вступной гравюрой (помечена 1675 г.), просто подверстанная к книжке Стрейса (Возможно, что именно это издание и было первым по времени.).

В остальном названное издание ничем не отличается от предыдущего. Следующее за ним в 4° с тем же заглавием и числом страниц, как в основном издании (но с новой заставкой на титульном листе), вышло в 1686 г. у книгопродавцев «Jan Blom, vooran in de Kalverstraat, en Aart Dirkse. Oossaan, op den Dam», t'Amsterdam; и в 1746 г. by Steeve van Esveldt, t'Amsterdam; с изменением орфографии и числа страниц (IV+382+28+14), с пометкой «Laaste druck», сделанной на титульном листе и с приложением Vervaalyke Schipbreuk vant'Osstindisch Jacht ter Schelling etc. Кроме того в 1705 г. «Путешествие» Стрейса вышло под заглавием: J. J. Struys aanmerkelijkeen seer Rampspoedige Reysen, door Lijfland, Moscovien, Tartarien, Persien, en Oost-Indien. Met een berschryving van de Gelegentheyt, Aart en Gewoonte dier Volkern, en Landen, beneffenz seltsame voorvollen tot sijn te rugkomst alhier, t'Amsterdam. By de Weduwe vanGysbert de Groot, Boekverkoopster op den Nieuwen-Dijk, in de Groote Bybel. 1705, p. 112.

To же там же в 1713 г. Это — значительно сокращенное издание только третьего путешествия, без рисунков и писем с корабля «Орел» и Давида Бутлера (Так, гл. XXII, занимающая в основном издании 8 неполных страниц, здесь уместилась на одной. Всего в этом издании 32главы вместо 37 в третьем путешествии основного издания.). В. Кордт указывает еще на одно голландское издание Стрейса: Гаарлем, 1741 г. (В. Кордт, Чужоземнi подорожнi по схiднiй Европi до 1700 р. У Киiвi, 1926, стр. 133. Все издания и переводы Стрейса кроме указанного имеются в Гос. публ. библ. в Ленинграде.).

Первым переводом книги Стрейса был немецкий: Joh. Jans. Strauszens sehr schwere, wiederwertige und denkwuerdige Reysen durch Italien, Griechenland, Lifland, Moskau, Tartarey, Meden, Persien, Ostindien, Japan und unterschiedliche andere Laender… Aus dem Hollaendischen nebergesetzet von A.M. Amsterdam. Bey Jacob von Meurs and Johannes von Sommern. Buchhaendlern daselbst. Anno 1678. Mit Freiheit. In 4°, в два столбца VI+223+9 стр., карта, 29 изобр., вступ. гравюра и заставки в тексте. Также и в немецком переводе вышло сокращенное издание третьего путешествия: Ungluekliche Schiffsleute oder merkwuerdige Reise zwanzig Hollaendern… Erstlich in Nider-Teutscher Sprache beschrieben von Job. Jansen Strauss und nun in Zuerich zum Druck verfertiget durch Jacob Redinger. Bey Heinrich Mueller im Jahr des Herren 1679. 8°, 213+11 стр. Тридцать семь глав третьего путешествия сведены здесь в шесть частей. В середине книги, в конце четвертой части, после рассказа Стрейса о бегстве голландцев из Астрахани вставлено краткое изложение письма Бутлера. В 1797 г. в переводе с французского появляется в двух томах: Johann Struys, ehemaligen Schiffskapitans in franzoesischen Dinsten — Erzaehlung der Abentheuer und merkwuerdigen Begebenheiten auf seinen Reisen durch Italien, Griechenland, Russland, Persien und Ostindien. Nebst einer genauen Beschreibung der Voelker, Sitten, Gebrauche und Lebensart der von ihm bereis ten Laender. Aus dem franzoesischen, Lpz. 1797. Bd. I, S. 321; Bd. II, S. 328.

И наконец: Johann Jansen Straussens Reise durch Italien, Griechenland, Liefland, Moskau… Aus dem Hollaendischen neber setzt und mit berichtigenden Anmerkungen aus neuern Reisen versehen. Gotha und Erfurt Heuningsche Buchhandlung 1832, in 8°, S. 458 без письма Бутлера с большим числом примечаний (Рецензия на это издание была помещена в «Журнале Министерства народного просвещения», 1834 г., № 6, май, стр. 326–328. Любопытно отметить, в чем в это время видели значение книги Стрейса. Так, о третьем путешествии сказано: «Описание знаменитых развалин Персеполя есть важнейшая часть в сем последнем путешествии, и оно (по словам немецких газет) столь достойно всеобщего внимания, что само по себе, без отношения в прочим частям книги, делает ее весьма занимательной» (стр. 328)).

Французские переводы: Les voyages de Jean Struys en Moscovie, en Tartarie, en Perse, aux Indes et en plusieurs autres pays etrangers.. Par Glanius. A Amsterdam, chez la veuve de Jacob van Meurs. MDCLXXXI. 4°, XII+360+14 p.; с изобр. (также с приложением: Relation du Naufrage d'un Voisseau Hollandais nomme ter Schelling). Последующие издания: Id. Vol. 1–3, Lyon, chez C. Rey et L. Plaignard. 1682, 12° (С него сделан перевод П. Юрченко.); Vol. 1–3, Lyon, 1684, 12°; Vol. 1–3, Amsterdam. 1712, 12°; Vol. 1–3, Amsterdam, 1720, 12°; Vol. 1–3, Amsterdam—1762, 12°; Vol. 1–2. Konen. 1724, 12°; Vol. 1–3, Amsterdam, 1762, 12°; то же в сокращенном издании. Voyages de Jean Struys en Russie, en Perse et aux Indes, mis dans un meilleur ordre, et reduit aux faits les plus interressants. Paris 1627, 12°; Vol. 1–2 (Между прочим это издание было в библиотеке А. С. Пушкина (см. Б. Л. Модзалевский, Библиотека А. С. Пушкина, СПБ 1910, стр. 344). В письме к Норову (ноябрь — декабрь 1833 г.) Пушкин писал: «Отсылаю тебе, любезный Норов, твоего Стеньку; завтра получишь «Struys и одалиску» (Переписка под ред. В. И. Саитова, т. III, СПБ. 1911 стр., 62)); id. ib. 1832, 12° Vol. 1–2.

Известны следующие английские переводы: The Perillous and most Unhappy Voyages of John Struys, through Italy, Grece, Lifeland, Moscovia, Tartary, Media, Persia, East India, Japan and other Places in Europe, Africa and Asia… Rendred out of Net herdutsch by John Morrison. Printed for Samuel Smith. London 1683, 4°. VI+XVI+378+X p. с изобр.; предисловие переводчика к читателю; The voyages and travels of John Struys… Printed for Abel Swalle. Ib. 1684, 4°.

Книга Стрейса рано вызвала к себе интерес в России. Уже во времена Петра I иноземцу Венедикту Шиленгу был заказан «перевод с голландского языка о разорении Астраханском через Стеньку Разина», перевод этот не был закончен (П.Юрченко, О путешествии по России голландца Стрюйса, «Русский архив», 1879 г., № 7, стр. 266–269; см. также: П. П. Пекарский, Наука и литература в России при Петре Великом, т. I, 1862, стр. 224, и А. Соболевский, Из переводной литературы петровской эпохи (библиографические материалы), СПБ 1908, стр. 20.).

Затем в «Древней российской вивлиофике», издаваемой Николаем Новиковым, было помещено «Введение о строении первого в России корабля, именуемого «Орел», каков построен был во дни великого государя царя и великого князя Алексея Михайловича всея России, близ села Дединова. И о плавании того корабля Волгою до Казани, а оттуда в Астрахань, и по всему морю Каспийскому, под Правлением Господина Брукмана. Выписано из книги зомовой: Вояж Иоанна Стрюса в Москву и Персиду и в прочие страны, из первого тома, напечатанного в Лионе 1684 года от Рождества Христова, на французском языке, а по словенску 1719 года» («Древняя российская вивлиофика», изд. 1-е, СПБ 1773, ч. 1, стр. 40–60; то же, изд. 2-е, ч. 3, 1788 г., стр. 463–471. Издание 1719 года нам не известно и ни в одной авторитетной библиографии не отмечено.).

В 1824 г. выдержки из Стрейса были напечатаны А. Корниловичем в «Северном архиве» (Голландец Ян Янсен Стрейс (отрывок из «Опыты истории», «Путешествие по России»), «Северный архив», СПБ 1824 г., ч. 9, стр. 275–290, ч. 10, стр. 26–40.).

В 1880 г. в первой книге «Русского архива» был напечатан перевод П. Юрченко с французского перевода («Путешествие по России голландца Стрейса», «Русский архив», 1880, т. I, стр. 17—128, с предисловием переводчика (стр. 4—16). П. Юрченко перевел только места, относящиеся к России. (Из первого тома: стр. 291–293; 296–298 и 304–455; из второго: стр.1—103 и 107: из третьего: стр. 118–181). Сюда вошли из третьего путешествия гл. I (неполн.), гл. II–XV, гл. XVI (неполн.), копия с письма, писанного на корабле «Орел», и копия с письма Давида Бутлера.). Выбор издания дли перевода был не совсем удачен. Лионское издание 1682 г. значительно отличалось от голландского 1676 г. довольно произвольным обращением с переводимым текстом. Так, в голландском, равно как в немецком переводе 1678 г. и английском 1683 г., Разин, перед тем как бросить княжну в воду, обращается к Волге с такими словами: «Прекрасная река, от тебя получил я так много золота, серебра и драгоценностей, ты отец и мать моей чести и славы, и тьфу! на меня за то, что я до сих пор ничего не принес в жертву тебе. Ну хорошо, я не хочу больше быть неблагодарным». В переводе Юрченко, согласном с лионским изданием, это обращение имеет такой вид: «Нужно признаться, ни одна река не может сравниться с тобой, и нет славнее тебя. Чем только я не обязан тебе за то, что ты доставила мне столько случаев отличиться, и за то, что дала средства скопить столько сокровищ? Я обязан тебе всем, что имею, и даже тем, чем я стал. Но, в то время как ты составляешь мое богатство и осыпаешь меня благодеяниями, я испытываю неприятное чувство неблагодарности. Хотя бы это произошло от бессилия, оно все-таки не оправдывает меня и не лишает тебя права жаловаться на меня. Ты, может быть, поступаешь так даже теперь, когда я говорю, и мне кажется, что я слышу твои жалобы и упреки за то, что я не позаботился предложить тебе что-нибудь. Ах, прости, любезная река! Я признаюсь, что обидел тебя, и если этого признания недостаточно, для того чтобы успокоить твой справедливый гнев, я предлагаю тебе от чистого сердца то, что мне дороже всего на свете. Нет более достойного изъявления моей благодарности, и ничто не может лучше выразить мое почтение за милости, которыми ты осыпала меня» («Русский архив», 1880 г., т. I, стр. 91–92. Здесь Юрченко делает такое примечание: «Эта речь, действительно странная в устах казака вследствие искажения иностранцев, переделана господином Костомаровым (т. П, стр. 273–274), которому следовали Афанасьев и другие».). Приведенный пример дает возможность судить не только о степени расхождения этих изданий, но и о направлении, в каком велась переработка путешествия Стрейса при переводе.

Из «Русского архива» главы «Путешествия», касающиеся города Астрахани, были перепечатаны в «Памятной книжке Астраханской губернии на 1894 год» (Астрахань 1893), стр.103–143, и в «Астраханском сборнике» в 1896 г. («Астраханский сборник», издание Общества исследователей Астраханского края, выпуск I, Астрахань 1896 г., стр. 108–148. Перепечатаны главы IX, XI (не полностью), гл. XII–XVI, копия с письма, писанного на корабле «Орле», и вопия с письма Д. Бутлера.). В последнем помимо того были воспроизведены два рисунка из французского перевода Стрейса: «Вид города Астрахани» и «Взятие города Астрахани Стенькой Разиным». После перевода Юрченко новых переводов книги Стрейса до настоящего издания не появлялось.

Неоднократно высказывались сомнения в достоверности «Путешествия» Стрейса. Репутация этой книги была поколеблена еще при жизни автора. Комментатор и переводчик Эразма Питер Рабус, основавший журнал «Boekzaal van Europe», поместил в нем (1693 г., июль и август) краткое изложение книги иезуита Авриля, появившейся и в голландском переводе ((Avril, P.) Voyage en divers etats d'Europe et d'Asie, entrepris pour decouvrir un nouveau chemin a la Chine… Paris 1691, 4°; ib. 1692, 4°; ib. 1693, 12°; Utrecht 1693, 4°; нем. Curieuse Reise durch unterschiedene Staaten in Europa und Asia… Hamburg, anno 1705; голланд.: Reise door verscheidene Staten von Europa en Asia… uit het Frans overgebragt door H. v. Quellenburg, t'Utrecht by Anthone Schouten. Travels into divers Parts of Europe and Asia… London 1693. Об Авриле см.: П. Пирлинг. «Французский иезуит в Москве в XVII столетии», «Русская старина», 1902, сентябрь, стр. 473–483.).

Авриль писал в своей книге: «По дороге в Эривань с великим удовольствием взирал я на прославленную гору Арарат, о которой думают, что на ней после потопа остановился Ноев ковчег. Я не знаю, наблюдал ли ту гору Ян Стрейс, составивший основательное описание ее в истории своего путешествия, в тщательности которой он хочет нас уверить. Что до меня, так я имел довольно времени, месяц с лишним, проведенный мной в Эривани, чтобы ознакомиться с положением горы и со всеми мельчайшими вещами, имевшими к ней отношение, а посему не мог без гнева прочесть то, что этот охотник до приключений пишет. Сверх очевидной неправды он еще осмелился дать вымышленное описание путешествия, которое он якобы совершил на эту совершенно недоступную гору, и притом поместить ее в пятидесяти милях от Каспийского моря, тогда как она отдалена от него на сто пятьдесят миль» (Phil. Avril, Reize door verscheidene Staaten van Europa en Asia… t'Utrecht 1694, p. 33.). В другом месте Авриль говорит: «Астрахань, согласно точнейшим вычислениям географов, — город, расположенный под 48° северной широты, на острове, образованном Волгой в тринадцати милях от устья реки, чтобы ни говорил Стрейс, который хочет, чтобы он был удален на пятьдесят миль» (Ib. p. 45.).

В 1694 г. в тетради за май — июнь «De Boekzaal van Europe» появился «Berigt wegens Jan Jansz Struys», из которого видно, что пресловутый путешественник (alomberuchten reiziger) 28 мая 1693 г. посетил Рабуса, жалуясь на несправедливое обвинение в «лживых речах». Далее последовал «дружеский разговор» о «странной истории горы Арарат и случившихся там происшествиях», что Рабус «и многие другие» считали басней, также о положении Астрахани у Каспийского моря и различных иных вещах. Рабус приводит слова Авриля и ради беспристрастия добавляет, что у Стрейса Арарат удален от Каспийского моря не на 50 миль…, а еще того меньше. В заключение Рабус выразил свое удовлетворение тем, что ему довелось побеседовать с великим путешественником (De Boekzaal van Europe geschicht door P. Rabus. Mey en Iuny 1694, t'Rotterdam, p. 562–566.). Замечания Авриля послужили исходным пунктом и для позднейших оценок «Путешествия» Стрейса.

В 1763 году Г. Ф. Миллер издал «Описание Каспийского моря» Ф. И. Соймонова с таким примечанием: «К страусенову путиописанию присовокуплены два письма, кои кажется предпочтены быть должны его известиям: чего ради мы о нем и последуем в числении дней. Ибо Страусен полагает отъезд из Дединова 12 мая, а 22 июля прибытие в Астрахань; но о сем мы показываем только для того, чтобы дать опыт неисправности сего путиописателя, который по всему виду сочинил свою книгу из одной памяти и вмещал многие вымышления, между коими не последняя есть и та о горе Арарате, хотя и хотел он то доказать письменным свидетельством. Зри о том П. Авриля — Voyages en divers Etats d'Europe et d'Asie, p. 58» (Ф. И. Соймонов, Описание Каспийского мора и чиненных на оном рассийских завоеваний, яко часть истории Петра Великого… с внесенными где потребно было дополнениями Г. Ф. Миллера, СПБ 1763, стр. 324. Тоже: «Ежемесячные сочинения и известия о ученых делах», 176В, октябрь, стр. 320.).

Это примечание Г. Ф. Миллер включил и в свое издание «Sammlung russischer Geschichte» (Sammhung russischer Geschichte. Des siebenten Bandes fuenftes nnd sechstes Stueck (Herausg. т. G. Fr. Mueller, St. Petersburg 1763, S. 499)).

Аделунг, отчасти опираясь на Миллера, говорит, что путешествие Стрейса «по малой степени образования сочинителя представляет много известий неосновательных и неверных… Многие сомневались даже в том, точно ли Иоанн Стрюйс находился в России. Но эти сомнения должно приписать только неосновательности и неверности его известий» (Ф. Аделунг, Критико-литературное обозрение, Путешественники по России до 1770 г. и их сочинения. Перевод А. Клеванова, ч. 2, Москва, 1864 г., стр. 210–211.).

В XIX в. «Путешествием» Стрейса начинают интересоваться как историческим источником прежде всего при изучении разинского движения. А. Попов одним из первых говорит, что «при изложении истории возмущения Стеньки Разина следует обратить внимание на источники иностранные. Первое между ними место должно принадлежать Страусу» («История возмущения Стеньки Разина», «Русская беседа», М. 1857, т. I, стр. 61.).

На Стрейса ссылаются Н. Костомаров в своем сочинении «Бунт Стеньки Разина» (изд. 2-е, СПБ 1859) и С. Соловьев в «Истории России с древнейших времен» (т. XI, М. 1880). Пользуется известиями Стрейса И В. Ключевский в своей книге «Сказания иностранцев о Московском государстве» (М. 1866). Постепенно книга Стрейса входит в научный и литературный (Пользуясь книгой Костомарова, Н. А. Вронский ввел в свою драматическую хронику «Стенька Разин» рассказанный Стрейсом эпизод о посещении Разина Давидом Бутлером с пятью немцами («Вестник Европы», май 1871 г., стр. 25–42)) обиход, ссылки и указания на нее возрастают в числе, чему немало способствует и появление перевода П. Юрченко. К ней устанавливается известное доверие с некоторыми, пожалуй, общими для всех «сказаний иностранцев» оговорками.

Доказательство справедливости известий Стрейса видели в том, что автор действительно был в России и его имя встречается в русских записях. А. Попов в статье «О построении корабля «Орла» указывает на согласие показаний Страуса с русскими источниками, даже в большей части самых мелких подробностей. Он говорит между прочим, что в Нижнем остались лейтенант Шак и боцман для приема разных корабельных снастей, которые приготовлялись в Нижнем и еще не были готовы. В отписке к царю нижегородский воевода Ордын-Нащокин говорит: «А по росписи, которые корабельные снасти и припасы на корабли же в Нижнем делают и готовят наспех, и те все корабельные снасти и припасы изготовя они пошлют с порутчиком, с Миколаем Шаком с товарищи, которые для того оставлены в Нижнем» (А. Попов, История возмущения Стеньки Разина, М. 1857, стр. 17–19.).

В своей «Истории возмущения Стеньки Разина» Попов отмечает обычное недоверие к Стрейсу: «…между тем как его известия точнее многих других иностранных писателей, пользующихся известностью. Почти все, что ни сообщает он о Стеньке Разине, подтверждается другими источниками и доказывает, что он действительно в это время был в России. Некоторые неточности, свойственные вообще всем иностранным писателям о России, еще не могут служить поводом к недоверию к Страусу». Далее Попов указывает на особую важность «по известиям в отношении к возмущению Разина» приложенных к путешествию писем «с корабля «Орла» и Давида Бутлера. «Все обстоятельства, встречающиеся в рассказе, подтверждаются русскими источниками», — говорит Попов о письме Бутлера и «для образца справедливости» последнего приводит из «Актов исторических» показания стрельцов при следствии, произведенном князем Одоевским, подтверждающие в деталях рассказ Бутлера о встрече его после бегства из захваченной казаками Астрахани с стрелецким головой Лопатиным, ехавшим из Терков с сорока шестью стрельцами, которые взбунтовались, поймали Лопатина и Бутлера и привели в Астрахань (А. Попов, О построении корабля «Орла», «Русская беседа», 1868 г., кн. 4, отд. V, стр. 13–14. Ср. Дополнения к актам историческим, т. V, № 47, стр. 280.).

П. Юрченко пытается обосновать значительность книги Стрейса с другой стороны: «Не боясь упрека в пристрастии предмета своего перевода, мы готовы настаивать на важности известий этого иностранца, знавшего русский язык, прожившего около двух лет в России и не отделенного подобно посланникам, их секретарям и свите от народа, даже во время путешествия» («Русский архив», 1880 г., стр. 3.). Юрченко даже полагает, что «доказывать справедливость известий о России Стрюйса, как поступил А. П. Попов, нет нужды. Если в чем они нуждаются, то разве в сличении их с другими и объяснении». И далее: «Укор Стрюйсу автора статьи Е — S, написанной у Мишо (Biographie Universelle par Michaud, v. 40, p. 343.), в том, что он человек без образования, скорее может быть обращен в похвалу ему как наблюдательному путешественнику: схоластика заразила бы его предрассудками, которые мешали бы его наивному рассказу».

Такое отношение к книге Стрейса мы встретим в дальнейшем у ряда авторов, кончая совсем недавней работой В. Веретенникова. «Старые сомнения в рассматриваемом источнике, — пишет В. Веретенников, — являются совершенно необоснованными и должны быть оставлены; у нас нет никаких оснований заподозревать сообщаемые Стрюйсом данные» (В. И. Веретенников, Об иностранных современных событиях, источниках для истории разинского восстания. Научные записки научно-исследовательской кафедры истории европейской культуры, II, История и литература, Харьков, 1927 г., стр. 171–177.).

Подобное утверждение в такой категорической форме кажется нам поспешным. Оценка книги Стрейса как источника требует разрешения вопроса об источниках самих «Путешествий» Стрейса.

Основном источником «Третьего путешествия» Стрейса послужило описание путешествия голштинского посольства в Московию и Персию в 1633, 1636 и 1639 гг., Адама Олеария (До появления в свет книги Стрейса вышел ряд изданий книги Олеария: Оfft begehrte Beschreibung der Newen Orientalischen Reyse, Schlesswig 1647; Vermehrte Newe Beschreibung der Moskowitischen und Persischen Reyse, ib. 1656; id. Ib. 1661. Ausfuehrliche Beschreibung der kundbaren Reyse nach Moskow und Persien, ib. 1663; id. ib. 1673; голландские переводы: Beshrijving Vande Neuwie Parciaensche Reyse, t'Amsterdam 1651; id. t'Utrecht 1651; Persianische Reyse uyt Holsteyn, door Lijflandt, Moscovien… t'Amsterdam 1651; французские переводы: Relation du Voyage de Moscovie… Trad, par L. R. D. B. Paris 1656, Id., trad. par A. de Wicquefort. Vols 1–2, ib. 1659; Jd., Yol 1–2, ib. 1666; английские: London 1662; ib. 1669.).

Повторив в значительной части своего пути маршрут этого замечательного путешествия, Стрейс в своей книге, глава за главой, следует описанию Олеария: описание жителей Ливонии (в главе I), путь из Новгорода в Москву (II–III), описание Москвы (IV), образ жизни московитов (V–VII), путь по Москва-реке, Оке и Волге и города на них (IX–XI), описание калмыцких татар (XI), Астрахани (XII), ногайских и черкесских татар (XVI), Каспийского моря (XIX), Дербента (XX), Шемахи (XX), пути из Шемахи в Ардебиль (XXVII), описание Ардебиля (XXVII–XXYIII), путь из Ардебиля в Исфаган и города на этом пути (XXIX–XXX).

Близость Стрейса к Олеарию становится особенно наглядной, если сравнить его путешествие с первым изданием Олеария, еще не подвергшимся переработке и расширению. Что Стрейс пользовался этим изданием, доказывает и повторение его неточностей или разночтений по сравнению с позднейшими. В издании 1647 г. легенда о Царевом Кургане передана так: «Man berichtete uns, dass in denselben ein Tartarischer Kayser Namens Mamaon, welcher mit 70 Koenigen aus Tartarien den Wolga-Strom hinauf gehen und ganz Russland ueberziehen wollen, aber allhier gestorben und begraben liege. Und hetten die Soldaten, deren eine unzehliehe Menge gewesen, mit Hueten und Schilden soviel Erde zum Begraebnis getragen, darvon dieser Berg» (Оfft begehrte Beschreibung, S. 225.). Также и в голландском переводе Олеария число татарских царей семьдесят (Beschrijving van der Nieuwe Parsiaensche Reyse, t'Amsterdam 1651, S. 273, и в издании t'Utrecht 1651, S. 368.). А в расширенном и переработанном издании Олеария 1656 г. мы уже читаем: «Ein Tartarischer Fuerst Namens Mamaon, welcher mit 7 Koenigen aus Tartarien» (Vermehrte Newe Beschreibung, Schleswig, MDCLVI, S. 358.). У Стрейса: Seggende, dat aldaar een Tartarischen Keyser, met 70 Konigen, begraven lagh, soo hy de Wolga afquam, om Ruslandt in te menen, en soude de Soldaten met haar Helmetten en Schilden de Aerde, voor de Begraaf — stede tot sulken hoogen Bergh hebben doen worden («Drie aanmerkelijke Reysen», 1676, S. 184.).

Стрейс и Олеарий почти всегда совпадают в написании географических названий, собственных имен и терминов, взятых из чужого языка. Когда Стрейс приводит данные о положении местности и указывает широты, они по большей части совпадают с данными Олеария, опиравшегося на собственные наблюдения и вычисления, что при разноречивости показаний тогдашних путешественников имело большое значение. Так, о городе Саба Олеарий сообщает: «Selbige Stadt setzen die Perser unter den 85° longit. und 35° latitud. Latitudinem habe ich auf 34°56′ gefunden» (Offt begehrte Beschreibung, S. 366–367.). Стрейс прямо пишет: «Saba — город, лежавший на широте 34°56′» (гл. XXX). Стрейс и Олеарий совпадают в мельчайших деталях описания, в своих сентенциях, сравнениях и определениях. Если Олеарий утверждает, что «русские рождены для рабства», то и Стрейс повторяет это утверждение. Если Олеарий сравнивает дома в маленькой персидской деревеньке Membere с печами для выпечки хлеба, то это мы находим и у Стрейса (Ibidem, S. 365.).

Стрейс заимствует у Олеария сказочные и анекдотические подробности. Из Олеария взяты: легенда о святом Антонии, приплывшем на мельничном жернове по Тибру в Волхов (гл. II); рассказ о приключении на горе Арбухим, предание о Царевом Кургане, Змиевой горе и Золотой горе (гл. XI). Рассказ о чудесном растении баранец, который не раз приводился как свидетельство лживости и ненадежности показании Стрейса, имеется и у Олеария (Ibidem, S. 117.). Даже известие Стрейса о положении горы Арарат по всей видимости пересказ плохо понятого места из Олеария, который говорит о горе Caucasus: «Es strost an das armenische Gebierge Ararat, und dieses an den Taeurum. Es seynd aber alle montes contigui oder an einander haengendes Gebierge, welches in Mengrelia (so wird itzo Colchis genandt) sich erhiebt, und durch gantzt Asiam bis an Indien streichet. Nach der Breite wirt Er beym mari Caspio versus Pontum 4 Asiam minorem auff 50 Meilen gerechnet» (Ibidem, S. 165.).

Стрейс иногда даже мало прибавляет к известиям Олеария. Некоторые из них он берет дословно со всеми подробностями (например описание гробницы Сефи в XXVIII главе), чаще всего сокращает и собирает в одну главу то, что у Олеария занимает несколько глав, производит перемещение и перетасовку заимствованных сведений (Только утвердившимся представлением о «Путешествии» Стрейса как о простом «бесхитростном» рассказе малообразованного матроса можно объяснить, что этот известный, определивший значительную часть книги Стрейса источник оставался неотмеченным. Б. Курц приводит из Стрейса анекдотическую подробность о горе Арбухим сейчас же вслед за примером из Олеария, никак не связывая между собой оба путешествия (Б. Курц, Звiстки чужоземцiв як iсторичне джерело. Записки iсторично-фiльологiчного вiддiлу УАН, ст. 101)). Он ни разу не упоминает имени и книги Олеария, хотя, говоря о селении Низабат, замечает: «Па этом месте несколько лет тому назад потерпело кораблекрушение голштинское посольство» (гл. XXI). Только в письме Давида Бутлера, приложенном к «Путешествиям» Стрейса, как раз свободном от заимствований из Олеария, упоминается его книга. Говоря об укреплениях города Терки, Давид Бутлер добавляет: «Старый город и замок был построен и укреплен, согласно описанию Адама Олеария, голландцем Корнелиусом Кластом».

Помимо Олеария Стрейс для «третьего путешествия» пользовался и другими источниками. Первые четыре абзаца XIII главы заимствует он из «Краткого, но достоверенного известия о кровавом возмущении в Москве, учиненном великим предателем и обманщиком Стенькой Разиным, донским казаком», вышедшего в 1671 г. на немецком и голландском языках, а в 1672 г. на английском и французском (Kurtze doch wahrhaftige Erzehlungen von der Blutigen Rebellion in der Moscau, angerichtet durch den grossen Verraehtor und Bedrieger Stenko Rasin Donischen Casaken, um den Anno 1671, S. 20. Kort wacrachtigh Verhaal, von de bleedige Rebellye in Moscovien, aen gerecht, door den Grooten Verrader en Bedrieger Stenko Rasin, donsche Cosak… tot Haarlem… Anno 1671. S. 16. A relation concerning the particulars of the rebellion, lately raised in Muscovy by Stenko Razin…. Printed bej tho. Newcomb. 1672; Relation des particularites de la rebellion de Stenko Razin… Traduit dc l'anglois par C. Desmares, Paris 1672. Русские переводы (с английского): А. Станкевича в «Чтениях О-ва истории и древн. российских при Моск. Ун.» М. 1895, кн. 3, отд. Ш., стр. 1—21. Т. Ф. фон Крузе в «Сборнике областного войска донского статистического комитета», вып. IV, Новочеркасск 1804, стр. 15–31.). Приложив к своему «путешествию» письмо Давида Бутлера и анонимное письмо с корабля «Орел», Стрейс как бы собрал воедино известный ему материал о Разине. В свою очередь, как показал А. М. Ловягин, разинский материал «путешествия» Стрейса послужил источником для книги Койэта «Посольство Кунраада фан-Кленка».

Историческое значение личных наблюдений Стрейса и его записок выясняется во вступительной статье А. И. Гайсиновича.

В «Путешествии» Стрейса проступают черты, которые позволяют нам говорить о нем как о литературном произведении. Автор не заботится о том, чтобы дать описание только действительно виденного и наблюденного, для него важнее собрать диковинные, причудливые, поражающие известия и подробности, рассказать о разнообразных событиях и приключениях, достойных памяти и внимания. Возникает особый повествовательный жанр. Путешественник или лицо, от имени которого ведется рассказ о совершенном им путешествии, приобретает некоторые свойства литературного персонажа: его движение в книге носит сюжетный характер. «Я» повествования подвергается неминуемой героизации. Стрейс выступает перед читателями, украшенный всеми необходимыми добродетелями. Он — стойкий христианин, который мужественно переносит ужасные пытки и не поддается на всевозможные прельщения неверных, прилагавших все усилия к тому, чтобы заставить его «отречься от душеспасительных христианских слов и веры». Он не менее мужественно «разыгрывал незнающего» и «не выдал своих товарищей», когда взявшие его в плен дагестанские татары спрашивали о них и стреляли в него тупыми стрелами. Он, разумеется, отличный семьянин, твердо заявивший соблазнявшим его девушкам, что не может взять их в жены, «ибо имею в своей стране жену, которая родила мне двоих детей, и я никогда в своей любви и преданности не покину их». Можно сомневаться, был ли реальный Стрейс преисполнен столькими добродетелями. Вся история его приключений скорее говорит обратное. Но он хотел представить себя таким, и это отвечало моральным и эстетическим требованиям пробивающегося к верхам мелкого бюргера его времени.

Таким образом в «Путешествиях» Стрейса можно выделить историю самого автора, его приключения, и заимствованный статический, как бы нейтральный описательный материал, которым обрастает произведение. Стрейс говорит в предисловии, что он вел путевые заметки и ему удалось сохранить их «во время всех нападений, опасностей и грабежей», и, как мы видели, они в фактической своей части во многом совпали с книгой Олеария. «В своих очерках, — пишет Стрейс, — я прилагал все усилия к тому, чтобы описать и изобразить жизнь с возможной точностью. Вот почему я не стыжусь уверить проницательного и понимающего читателя, что это произведение (в отношении правдивости и искусства) не уступит другим и даже превзойдет многие, в которых часто встречаются неверные суждения, а для возбуждения большего изумления изображаются вымышленные вещи, которых нет в природе и которые вообще немыслимы» (стр. 44). На протяжении всей книги Стрейс старается убедить читателя, что все, о чем он говорит, он видел сам лично, своими собственными глазами или слышал на месте от верных людей. Приводя несомненно заимствованные у Олеария сведения, он пишет: «Что же касается… величины и особенностей Каспийского моря, то я имел удобный случай изучить их во время нашего путешествия в Астрахань… А что мне осталось неизвестным, то я точно разузнал во время долгого пребывания в Дербенте и Шемахе от опытных татарских, персидских и армянских моряков» (гл. XX). Приступая к описанию мусульманских святынь и достопримечательностей, т. е. к главам, целиком списанным у Олеария, Стрейс прибегает к своеобразной реалистической мотивировке: «Меня впустили внутрь и дали все осмотреть, так как я был одет и выбрит на персидский лад, и мой хозяин обходился со мной не как с рабом, а как с равным, так что я выглядел настоящим мухамеданином». И далее, говоря о посещении гробницы Сеида Джабраила близ Ардебиля, прибавляет, что долго упрашивал хозяина взять его с собой и тот согласился «при условии, что я не буду говорить и прикинусь дурачком и во всяком случае остерегусь приблизиться к могиле» (гл. XXVII, XXVIII). В следующей главе он два раза настойчиво повторяет: «Мне был всюду открыт свободный доступ, так как меня принимала за мусульманина» (гл. XXIX). Это заставляет думать, не сочинено ли Стрейсом все паломничество набожного перса Хаджи Байрама только для того, чтобы придать рассказу большую живость и вероятность. И мог ли вообще бывший невольник персидского купца так подробно осмотреть великолепный Мазар, гробницу Сейфа, библиотеку, даже кухню, как это сделал любознательный секретарь голштинского посольства? Также с достаточной определенностью можно предположить, что Стрейс не видел, как Разин бросил в Волгу персидскую княжну, а только сообщает подхваченную им легенду. Но рассказывать о чем-нибудь замечательном и не присутствовать при этом было не в его правилах, а главное, не отвечало тем требованиям, которые предъявлялись к этому жанру. «Литературное путешествие» должно было представить не только занимательное, захватывающее чтение, но и предложить сведения полезные и достоверные. Поэтому наряду с появлением сюжетной приключенческой линии остается стремление к наполнению произведения описательным материалом.

Книга Стрейса должна была заполнить существенный пробел в голландской литературе о России. «Практические выгоды от ознакомления с Россией вызвали в Голландии весьма рано появление большого количества сочинений, посвященных описанию этой малоизвестной в XV–XVII вв. страны», — пишет А. М. Ловягин в введении к книге «Посольство Кунраада фан-Кленка», где он дает обзор голландской книжной литературы о России. Здесь мы имеем оживленную полемику о нидерландско-русской хлебной торговле, статьи и брошюры по этому вопросу (Стр. XVIII.), отчеты об экспедициях с целью открыть с.-в. проход, руководство для мореплавателей с описанием северных берегов европейского материка, статьи и сочинения, посвященные отдельным русским событиям в собрании газет «Hollandtze Mercurius» и т. д. (История русско-голландских отношений в «Сборнике исторического общества», т. 116, стр. CCCXVII; В. Кордт. Очерк сношений Московского государства с республикой Соединенных Нидерландов по 1631 г. Также И. Любименко, Московский рынок как арена борьбы Голландии с Англией, сборник «Русское прошлое», т. V, стр. 3—23.).

Но все эти сочинения носили более или менее специальный характер и были посвящены частным вопросам. В предисловии «От книгопродавца к читателю» Я. К. тен Гоорн, издавший несколько позже, чем вышла книга Стрейса, описание путешествий фан-Кленка, пишет: «Московию или Россию до сих пор, к несчастию, никто как следует не описывал… Большинство путешественников, отправляющихся туда, это люди, устремляющие глаза свои скорее на получение выгод, чем на точное описание каких-либо мест, к тому же, если бы они даже и имели в виду последнее, то едва ли бы нашли время на это, так как торговля в России, по крайней мере в главном порту Архангельске, ведется так поспешно, что еле успевают нагрузить суда выторгованным и назначающимся для перевозки в отечество товаром». Настойчиво ощущалась потребность в книге, которая могла бы дать общую информацию о малоизвестной стране. Далеко не всех могли удовлетворить и появляющиеся время от времени ученые и документальные описания путешествий, чаще всего обстоятельные отчеты послов или членов их свиты с подробным изложением истории поездки, дипломатических отношений, переговоров, описанием приемов, аудиенций и придворного этикета, сведениями о государственном устройстве, системе управлений, судопроизводстве, доходах казны и войске. Сведения о географическом положении страны, ее естественных богатствах, растительном и животном мире и т. д. затемнялись в них латинскими названиями, утомительными мелочами и рассуждениями, полемикой с предшествовавшими сочинениями, цитатами и примерами из древних писателей… Все это в соединении с крайней сухостью и однообразием изложения делало такие сочинения ценными для ученых и бесполезными для купцов. Книга Стрейса стремилась стать «Олеарием бедняков». Этому отвечало и появление дальнейших переработок, дешевых, еще более упрощенных и сокращенных изданий. Появление таких книг, как «Путешествия» Стрейса, самовозникновение этого жанра вызвано было потребностями читателя, интересующегося не учеными, а коммерческими соображениями. Все это были люди, торгующие и наживающиеся на торговле или же обслуживающие ее или только мечтающие при случае ею заняться, к числу которых принадлежал и сам Стрейс.

Неугомонный, неудержимый в своем стремлении к обогащению, никогда не отказывающийся попытать счастья, всегда готовый на риск, Стрейс встает перед нами как законченная фигура авантюриста эпохи первоначального накопления. Везде в своих скитаниях он прежде всего отмечает торговые пути, их удобства или трудности, опасности в дороге, рынки, изобилие и отсутствие тех или иных припасов и товаров, низкие или высокие цены. Корыстолюбие и предприимчивость не покидают его ни при каких обстоятельствах. Находясь в жалком рабстве в Персии, он помышляет о доходной торговле: «Однажды, когда я мечтал о свободе, я сказал своему хозяину: если бы я получил освобождение, то снова бы вернулся сюда на голландском купеческом корабле. На это он спросил меня, разве я так богат? Я ответил — нет, но если я разглашу о возможности плавать по Каспийскому морю, то я уверен, что один купец за другим захочет попасть сюда, и я не сомневаюсь, что они мне доверят свои товары и поручат перевезти их». Он никогда не упускает случая поживиться, получить что-нибудь даром или купить по дешевке. У казака-разинца он покупает в Астрахани за 40 руб. тяжелую золотую цепь, каждое звено которой было украшено драгоценными камнями. Не имея никаких познаний, берется лечить людей, когда это ему сулит выгоду, вправляет на Арарате грыжу какому-то старцу, который дает ему за то крест, сделанный из досок подлинного «Ноева ковчега», благодаря чему он мог надеяться, попав в Рим, «прожить в изобилии всю свою жизнь». Пользуясь милостями жены своего хозяина, получает от нее в подарок одиннадцать неотшлифованных алмазов большой цены и, скрыв это, берет деньги еще и у самого хозяина. Он расчетлив, хитер, осторожен, предусмотрителен, груб, наблюдателен и вынослив. Воля к жизни не покидает его. В рабстве, чтобы смягчить свою участь, он погрозил хозяину самоубийством, но тут же сообщает читателю, что ему тогда меньше всего приходило на ум покончить с собой. Он жесток и неумолим, когда посягают на его собственность, с удовольствием вспоминает, как отомстил вору, «хорошим мясным ножом из дамасской стали вырезал ему красивый крест на щеках и несколько раз полоснул по его воровской шкуре, так что сдержал свое слово — вписал счет поглубже в его мясо, но не удовлетворился этим, а изрезал его платье на такие мелкие клочки, что он вернулся в город изукрашенный и в чем мать родила».

Все вышесказанное о литературных особенностях книги Стрейса не лишает ее значения исторического источника. Учитывая жанровые особенности «Путешествия», уяснив служебную роль отдельных элементов, мы можем с большей уверенностью судить о достоверности тех или иных свидетельств. Необычайность, диковинность, анекдотичность описания заставляют отнестись к нему с известной осторожностью; описание событий, пережитых только рассказчиком, его личных приключений, подвигов и доблестей позволяет предположить несомненный вымысел. В описательной, фактической, поддающейся проверке части сведения, сообщаемые Стрейсом, оказываются, за немногими исключениями, достоверными, хотя порой и заимствованными.

Книга Стрейса прекрасно характеризует средний уровень знаний и представлений о России, странах Кавказа и Персии у европейцев конца XVII в. Она дает нам связное, сжатое, незатемненное второстепенными подробностями описание этих стран.

Предисловие автора к читателю

Снисходительный и благосклонный читатель! Подобно тому как сладостно в добром здравии пережить беду и несчастье и снова воскресить их в рассказе, так кажется и слушание оного привлекает благосклонность большинства людей. И то и другое неоспоримо подтвердилось для меня на собственном опыте: когда я, повествуя о диковинных приключениях, неизменно пробуждал в моих слушателях такое болезненное и ненасытное желанней жажду, что они не довольствовались моими рассказами и настойчиво побуждали и просили меня опубликовать в печати для общего сведения историю моих путешествий и все, с чем мне довелось встретиться за это время, чтобы то, о чем рассказываешь, нередко беспорядочно и отрывисто, удачно изложенное и точно описанное во всех подробностях, лучше уяснилось или запомнилось. Долгое время противился я просьбам добрых друзей и благосклонных знакомых: ибо, когда приступил к описанию моих путешествий и довел его до конца, я совсем не думал его печатать и делать общим достоянием, к тому же перенесенные беды и несчастье угнетающе подействовали на мой дух, я находился в том жалком состоянии, которое никак не могло придать моему перу искусства. Но признаюсь откровенно, что если бы даже я не был подавлен этими затруднениями, ни мой разум, ни опыт, ни мастерство в писании не были способны достойным образом ответствовать строгому суду нашего времени, ни чем более удовлетворить его. Но так как различные благородные [42] лица и добрые друзья многократно просили меня приготовить к печати описание моих путешествий, я наконец дал уговорить себя и с большим тщанием просмотрел мои записки, которые мне удалось заботливо сохранить во время всех нападений, опасностей и грабежей, и с помощью более искусного пера, чем мое, я привел этот труд в тот вид, в каком он ныне выходит в свет. В своих очерках я прилагал все усилия к тому, чтобы описать и изобразить жизнь с возможной точностью; вот почему я не стыжусь уверить проницательного и понимающего читателя, что это произведение (в отношении правдивости и искусства) не уступит другим и даже превзойдет многие, в которых часто встречаются неверные суждения, а для возбуждения большего изумления изображаются вымышленные вещи, которых нет в природе и которые вообще немыслимы. Мои записки, как они здесь предложены, никто из путешествовавших по этим странам и хорошо их осмотревших не сможет обвинить в подобном, и ни один живой свидетель-очевидец не откажется подтвердить правдивость этой истории и приключившихся событий, так что я могу быть уверен, что затраченное мною время, великие усилиями труд не пропадут напрасно и без пользы, но будут приятны любознательным охотникам до иноземных путешествий, стран, людей, обстоятельств и случайностей. Я живу надеждой, что мой труд и затраты на печатание и издание этой книги не будут бесплодны, и с этой надеждой я поручаю снисходительного и благосклонного читателя защите всевышнего, себя же — его постоянной милости и благоволению.

Я. Я. Стрейс

ПЕРВОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ

Глава I

Повод и, случай к первому путешествию автора. Буря на море. Прибытие в Гибралтар, в Геную и ее описание, в Велес Малагу. Встреча с турецким корсаром. Прибытие в Боа Виста. Описание соляных островов Майо, Фого и Брава. Положение этих островов. Прибытие в Сиерра-Леоне. Невежество короля, которого заманивают на корабль, бросают за, борт, а поселок его сжигают. Описание Сиерры-Леоне.

Подобно тому как с отчаяния человек нередко становится монахом или солдатом, так детское упрямство и распущенность часто толкают на бесчестные дела или создают страстных путешественников; к числу последних принадлежу и я. Отец обучил меня хорошему ремеслу — парусному делу — и охотно оставил бы меня при себе; но так как он наказал меня однажды за какое-то озорство, то я сбежал и без долгих разговоров отправился путешествовать. В Амстердаме снаряжали тогда два корабля, отправлявшиеся в Геную. Первый назывался «Св. Иоанн Креститель», шкипером на нем был Генрих Христианс из Амстердама. Другой — «Св. Бернард», и на нем вице-командором был Ян Беннинг из Везепа, а шкипером — Герман Фоогт из Схидама. Над обоими стоял капитаном Ян Маас из Дюнкирхена. На первом корабле было восемь пушек, на втором — шесть. Я нанялся младшим парусным мастером на «Св. Иоанна Крестителя», тогда мне было 17 лет, и я много не думал о том, куда поеду и надолго ли.

26 декабря 1647 г., призвав имя божие, мы вышли на парусах из Текселя, но едва отошли от него, как заметили, что корабли наши недостаточно загружены, вследствие чего мы были вынуждены повернуть назад и снова пристать к берегу, чтобы прибавить грузу; после этого мы взяли порядочно олова, несколько ящиков ртути и другой тяжелой клади, чтобы удобней увеличить вес кораблей. После того мы были готовы к отплытию и решили выйти во второй раз 4 января 1648 г., что мы и сделали, миновали с попутным ветром пролив, названный Испанской дырой, и поплыли по морю среди льдин, ибо начались сильные морозы.

10-го встречный ветер вынудил нас зайти в Дюнкирхен, где мы простояли два дня, и снопа при попутном ветре и хорошей погоде вышли в море; но нас застала сильная буря и поднялись такие большие волны, что мы были вынуждены искать надежную гавань, каковую и нашли близ острова Уайт, где мы простояли до 25-го. Когда буря улеглась, мы снова оставили бухту, но не надолго; противные ветры вынудили нас после многих трудов в третий раз укрыться в гавань, ибо мы ничего не могли поделать.

6 февраля мы бросили якорь в Портланде и пробыли там три дня, после чего подняли паруса и вошли в пролив.

10-го числа при полном штиле были мы в виду Гибралтара, а на другой день с марсельным ветром [1] вошли в пролив. Ветер благоприятствовал нам и дул так, что (слава Богу!) по прошествии пяти дней увидели мы к своей большой радости город Геную и бросили якорь за старым молом.

30-го мы получили practica, или разрешение на выгрузку. Мы выгрузили оба корабля; наша служба кончилась, и каждый получил причитавшиеся ему деньги. Корабли, как уже сказано выше, были куплены самим великим герцогом, который велел снабдить их припасами, порохом и военным снаряжением на три года. На каждый корабль наняли сотню голландцев, остальные были итальянцы, в том числе несколько бандитов. Я снова нанялся за восемь гульденов в месяц старшим парусным мастером, не зная даже, куда лежит путь; это не было известно и матросам.

После того как я снова освободился, меня охватило сильное желание осмотреть этот красивый город. Генуя, или Genoa, лежит на берегу моря, которое образует там прекрасную бухту или гавань, обращенную к югу, в сторону африканского побережья. Часть города расположена по склонам гор, другая, ровная часть, лежит между двумя долинами. В окружности город имеет приблизительно шесть итальянских миль; он хорошо застроен; по старинному обычаю обнесен превосходными стенами; и хотя укрепления и войска достаточно сильны, чтобы отразить нападение, но все же не настолько, чтобы выдержать длительную осаду и сильный штурм. Генуэзское войско состоит из нескольких немецких и корсиканских полков, а также нескольких конных отрядов, которые постоянно разъезжают у моря и по городу, чтобы предупреждать всякие тайные заговоры и предательства, а также воспрепятствовать турецким разбойникам, которые иногда втихомолку высаживаются на берег и захватывают добычу и рабов. Гавань постоянно охраняется четырьмя галерами [2], не считая доброго числа других, которые стоят в бухте всегда наготове; их генуэзцы посылали на помощь венецианцам в их морских битвах е турками. С этой стороны возвышается башня, где ночью поддерживают сигнальный огонь. У входа в гавань лежит на лафете огромная пушка, у которой всегда стоит охрана из немцев. Дворец герцога также охраняют пятьсот таких воинов, которые живут там со своими особыми начальниками. Весь город, особенно вдоль берега, застроен превосходными зданиями и дворцами. В городе 30 приходских церквей, лучшая из них — церковь св. Лаврентия [3]. В церкви Санта-Сакристия (Santa Sacristia) показывают ключ из смарагда, который стоит целого сокровища. В церкви св. Варфоломея сохраняется платок спасителя, который совершил много чудес. В Генуе большое население, там живут отличные купцы, а также выделывают плюш, бархат, и говорят, что там более 8000 мастерских. По своему положению и огромной торговле Генуя — один из прекраснейших городов христианского мира. Как и Венеция, она представляет республику, управляемую великим герцогом.

12 апреля мы вышли в море и направились к Белее Малаге (Velez Malgem), куда счастливо прибыли 15 мая, и через два дня снова тронулись в путь. Мы направились в Малагу, в бухте которой 24-го числа мы бросили якорь. Здесь почти всех бандитов высадили на берег. Мы погрузили также примерно сотню бочонков испанского вина вместе с печеньями, лакомствами и бальзамом для больных.

29 мая мы снялись с якоря и поплыли с попутным ветром. 2 июня свернули с морского пути и направились к островам Зеленого мыса, где должны были остановиться на отдых, из чего мы могли заключить, что наше плавание рассчитано на долгий срок. Никто из нас (кроме начальства) не знал, куда или в какую сторону назначен наш путь.

Ночью 4-го числа мы натолкнулись на девять турецких кораблей, которые нас спросили: «Откуда идет корабль?». Мы ответили: «Из Генуи» и спросили их в свою очередь о том же, на что они ответили: «Из Алжира». Когда наш командор узнал, какие у нас соседи, то пожелал скорее остаться в одиночестве, нежели в их обществе. Однако он не подал виду, что испугался, весело отвечал им и пригласил на утро к завтраку. Для них у нашего повара было мало припасов, но командиры кораблей и пушкари стали поварами, а все остальные подручными. На утро котел и миски поспели, наши пушки стояли на борту, и каждый находился на своем месте, чтобы ждать турок на завтрак, но после того, как они нас внимательно осмотрели, им это угощенье пришлось не по вкусу, несмотря на то, что они шли по ветру и имели перед нами такое превосходство. Эти разбойники наконец повернулись и ушли, как плуты, не знающие храбрости.

24-го мы без всяких препятствий проплыли мимо Фламандских островов.

6 июля мы пришли к острову Боа Виста, где бросили якорь. Здесь жило несколько бандитов, которые привезли нам на борт напитки и много козьего мяса. Мы погрузили здесь также десять шеффелей [4] соли. Вокруг самого острова водится много рыбы; мы иногда выходили на ловлю и однажды поймали более 1 500 лещей.

Остров Боа, или Буэна Виста, один из Соляных островов или островов Зеленого мыса, получил свое название от приятного вида, который открывается на него с моря. Он лежит на расстоянии семи миль от южного берега острова Саль (Ilha do Sal или del Sal, т. е. Соляной остров). Окружность острова равна приблизительно 20 милям; он простирается с северо-запада на юго-восток, с берега окружен горами, внутри покрыт холмами; на северной стороне видна длинная скала, которая тянется более полумили, там очень опасное и бурное место; встречаются там также подводные камни, на которые наскакивают многие корабли и терпят крушение в этих водах. У южного мыса также выступает подобная скала, камни которой то видны над водой, то скрыты под ней на юго-западной стороне расположены настоящая якорная стоянка и гавань для кораблей глубиной 15, 16 и 17 клафтеров [5] с хорошим песчаным дном, где можно стать на якорь.

Пробыв шесть дней на Боа Виста, мы отправились к близлежащим островам Зеленого мыса: Майо, Сант-Яго, Фого и Брава.

Остров Майо лежит в 8 или 9 милях к юго-западу или, вернее, к западу от острова Боа Виста. Это самый маленький из всех островов, приблизительно семи миль в окружности. В глубине возвышаются остроконечные горы, на севере простирается низменность, шириною почти с милю, на северо-востоке далеко от берега торчит из воды утес, а в стороне, на расстоянии мили, другой; обе эти скалы при указанной низменности страны делают морской путь здесь весьма опасным. Остров почти круглый, и длина его приблизительно такая же, как и ширина. Известная гавань лежит на юго-западной стороне, где стоят корабли и песчаное дно имеет 15 или 16 клафтеров глубины. На северной стороне острова, за Черным мысом, лежит удобная и безопасная гавань, где можно бросить якорь на глубине 5 или 6 клафтеров. На восточной стороне, на низком берегу, расположена деревушка из 10 или 12 домов. Здесь не произрастают ни померанцы, ни лимоны, ни другие плодовые деревья, и только кое-где попадаются финиковые пальмы, плоды которых редко дозревают вследствие скудости почвы и чрезмерной жары, и хотя они получают надлежащую окраску, но не имеют вкуса. Кое-где попадаются единичные хлопчатые деревья. Здесь в изобилии водятся козы, так что ежегодно снимают несколько тысяч шкур. Встречаются также дикие лошади, коровы и ослы, много пернатых — куропаток, диких гусей и других неизвестных птиц. Здесь много соляных площадок, которые образуются частью от грунтовой воды, а частью от набежавшей морской, испарившейся на солнце, но цвет ее красноватый. Остров населяют немногочисленные чернокожие и белые, они живут охотой на коз, которых травят собаками. Они ловят также множество лещей, сазанов и других рыб, которые в изобилии водятся в окружающих водах.

Остров Сант-Яго самый значительный и большой из всей группы островов Зеленого мыса, он имеет приблизительно двенадцать миль в длину и тянется с северо-запада на юго-восток. На острове, на возвышении, расположен город, называемый, как и остров, Сант-Яго. Это столица острова и всех остальных островов, местопребывание португальского епископа [6].

Остров Сант-Яго очень плодороден, и берега реки Корео (Korea) сплошь поросли кокосовыми пальмами, померанцами, лимонами, различными другими плодовыми деревьями и кедрами. Много там рису и кукурузы наряду с некоторыми другими злаками. Скот и вьючные животные такие же, как и на острове Майо.

Остров Фого, т. е. Огненный остров, названный так по извержению пара и огня из самой высокой горы [7], расположен под 14°12′ северной широты, в 12 милях от юго-западного мыса острова Сант-Яго.

К северо-западу, на западном берегу имеется рейд и тут же небольшая крепость, расположенная у подножья горы. Однако эта гавань не очень удобна из-за быстрого течения. Суда, плывущие с востока и желающие бросить здесь якорь, должны обогнуть остров с севера, иначе им трудно будет проплыть. Ветер страшно крутит возле берега, а дно глубокое и берег круто обрывается вниз; так что дно достать можно только возле крепости.

Приблизительно в четырех милях южнее острова Фого лежит остров Брава. Это дикий или пустынный остров, с двумя или тремя маленькими островками к северу от него. На западной стороне удобная бухта для тех, кто хочет запастись свежей водой. На юго-восточной стороне главная гавань, глубиной в. 15 клафтеров. Идущие из Ост-Индии могут прямо причалить передней частью корабля к валу. Над гаванью живут отшельники в довольно много народу в окрестностях. Остров Брава богат финиковыми пальмами и тутовыми деревьями, арбузами, маисом, но не так богат скотом, как острова Майо и Сант-Яго.

Воздух на всех этих островах и близ них весьма вреден и вызывает у каждого находящегося там лихорадку, колики и кровавый понос. Иногда опускается туман, красный, как дубильная кора. Положение островов между экватором и тропиком Рака дает жителям лето два раза в году, и солнце дважды стоит прямо над их головой. Когда солнце входит в знак Рака, что бывает в конце июня, тогда непрерывно идут дожди с бурей, громом, молнией и ветрами, вследствие чего португальцы называют это время порой дождей. Они тянутся до середины октября. Во время дождей воздух заметно меняется, насыщается парами, темнеет, и соль растворяется в ямах.

С островов Зеленого мыса, или Соляных островов, мы снова вышли под парусами 12-го и держали путь на Сиерра-Леоне, которую завидели 2 августа, и еще издали слышали гром и завывание ветра с этих гор, отчего эти скалы и названы Сиерра-Леоне, или Львиные горы. Вечером мы приблизились на шлюпке к берегу и услышали иной шум и грохот от волн, которые с силой ударяли в расщелину скалы и c ужасным шумом спадали обратно. Сиерра-Леоне, или Львиные горы, начинаются от мыса Верга (Cabo de Virgin), а кончаются у мыса Тагрин (Cabo Tagrin или Ledo), также называемого мыс Сиерра-Леоне; Сиерра-Леоне лежит под 8°13′ северной широты. В горах и по равнине текут 13 рек, которые все впадают в море; по берегам их растут померанцы, лимоны и другие плодовые деревья.

3 августа мы вошли в бухту Сиерра-Леоне. Тотчас по прибытии наш командир выслал на берег шлюпку с подарками для короля: пять железных палок, анкер [8] водки и анкер испанского вина. Когда наши сошли на берег, король и знать дружественно приветствовали их; этот король был по отношению к своим подданным неплохим государем против обыкновения многих князей и властелинов, которые обогащаются, приводя в нищету население. Но он походил на них ненасытной жадностью, ни от чего не отказывался и домогался большего; получив подарки, он потребовал еще столько же, что ему и прислали, после чего мы в полном спокойствии могли набрать воды, нарубить дров и запастись апельсинами, лимонами и другими свежими фруктами. Жители — кафры или наполовину чернокожие — встречали нас внешне приветливо и ежедневно приходили с фруктами на наш корабль. После того как король получил два подарка, он потребовал еще столько же, говоря, что если ему откажут, то он не допустит, чтобы кто-нибудь сходил на берег. Такое бесстыдство побудило нашего командора Яна Мааса искать средства захватить короля в свои руки. Он послал за ним лодку и велел сказать ему, чтобы он явился ни судно, где он будет одарен по его желанию. Неосторожный дикарь, когда ему сделали подобное предложение, не мешкал, тотчас же сел со своей свитой в лодку и отправился вниз по реве к кораблю. Его пригласили подняться с пятью или шестью спутниками. Король, взойдя на корабль, сразу побежал в каюту в надежде получить большие дары; но ему поднесли железные прутья, какие применяются в тюрьмах, сковали руки и ноги и упрятали вместе с четырьмя спутниками. У него был понурый вид, тем более, что командор, указывая на его вероломство, грозил его повесить, что и привели бы в исполнение, если бы шкипер Генрих Христиане (Hendrick Christians) не отсоветовал по многим причинам. Однако же командор приказал выбросить его за борт через кухонное оконце. Он чрезвычайно хорошо плавал, ибо за короткое время добрался до берега. Его придворные добежали к своим лодкам и из всех сия старались поскорее достичь берега, где они выстроились, как бы собираясь напасть на нас или помешать нашей высадке, что вывело из себя вашего командора, когда он узнал об этом. После этого, чтобы доказать, что он заплатил дважды не из страха и что у него хватит смелости высадиться на берег без разрешения, он отправил на берег две лодки с таким числом стрелков, чтобы они, не взирая на то, будет ли это приятно или досадно, достали воды и нарубили дров, сколько нужно. Затем командор, считая, что месть еще не доведена до конца, приказал нам разнести их изгороди и дома и сжечь поселок, что и было приведено в исполнение с большой быстротой. Увидав это, король поспешно собрал около тысячи лодок, половина их была нагружена пучками сухой рисовой соломы. Они спустились с ними вниз по реке, чтобы, как мы предполагали, сжечь наш корабль или может быть, употребив солому для бруствера, попытаться взобраться на наши корабли и овладеть ими. Как бы то ни было, мы не сочли благоразумным ждать, пока явится это дикое полчище; 16-го мы снялись с якоря и продолжали путь по направлению к Мадагаскару.

Близ Сиерра-Леоне мы встретили флейт [9], который торговал по всему побережью. Шкипером на нем был Ян Баккер (Jan Bakker) из Дюргердама. Наш командор Ян Маас охотно взял бы к себе этот корабль и дал бы за него нашего вице-адмирала «Св. Бернарда», на нем было бы удобнее переплыть Красное море, а также разъезжать взад и вперед, как па вестовом судне, но шкипер отсоветовал командору, и тот оставил свое намерение. Ян Баккер встретил у короля такой же прием и заплатил ему на наш лад дерзостью, вышвырнув его из каюты за дверь, вследствие чего мы изумлялись, как этот уже награжденный подобным образом дикарь не был осторожнее в другой раз.

Сиерра-Леоне — одно из самых лучших мест для отдыха, какое себе можно представить, как по плодородию, так и по обилию пресной воды. Здесь в изобилии растут просо, апельсины, лимоны, бананы, кокосовые пальмы, дикий виноград и многие другие плоды, также сахарный тростник и особый сорт длинного перца. Кроме этих растений, употребляемых в пищу, и плодовых деревьев здесь много красного строевого леса. Но наш краткий осмотр не дал нам возможности извлечь иной выгоды, кроме отдыха. Рыба там водится в изобилии, на берегу меж скал мы видели прекрасных крупных устриц. Пресная вода на Сиерра-Леоне повсюду в большом изобилии; с гор спадает много рек с чистой дождевой водой, но ее очень вредно пить в мае, в начале периода дождей: она, как мне сказывал наш шкипер, вызывает лихорадку, понос и другие смертельные болезни; если капли дождя попадут на кожу чужеземца, то она распухает и покрывается волдырями, а также в платье от того дождя заводятся особого вида черви; потому всякого, кто попадет туда, предостерегают не пить иной воды, кроме той, которую соберут спустя некоторое время после дождя; тогда отрава невидимому пропадает, и мы от нее не видели себе вреда или опасности. По своей природе жители Сиерры-Леоне не совсем черные, а скорее коричневые, и тело их в некоторых местах прижжено раскаленным железом; в ушах и ноздрях проткнуты дырочки, куда они вдевают драгоценности и золотые кольца, воображая, что превосходно себя тем украшают. Мужчины и женщины ходят голыми, только прикрывают стыд передником из коры. В глубине страны попадаются людоеды, но по берегам они не так свирепы, весьма дружественны и приветливы к приезжающим европейцам.

Король, с которым нам пришлось иметь дело, был старик; он носил гвинейское платье и серую войлочную шляпу, но ходил босиком, как и весь простой народ.

Глава II

Прибытие на Мадагаскар. Диковинная история командора и короля. Смерть вице-командора Беннингса. Сильный ропот вследствие того. Оба корабля готовятся к бою. Шкипер Гармен Фоогт (Harmen Voogt) сдается, на него накладывают оковы. Длительное пребывание на Мадагаскаре. Описание острова, плодородие, изобилие скота, отличные овцы и всевозможные породы мартышек. Образ жизни жителей, внешность, одежда, уклад, утварь, брак и погребение. Безбожная свобода в действиях и тирания над детьми. Богослужение и государственная власть.

Октября 13 мы в целости и сохранности добрались до упомянутой земли или острова и бросили якорь в гавани Антонгило. Мы спустили шлюпку и поставили белый флаг в знак дружбы. На берегу поступили точно так же; но на горах копошилось множество людей, вооруженных стрелами, луками и дротиками, вследствие чего мы опасались, что они при такой большой численности легко овладеют нашим кораблем. Мы не особенно доверяли им и не торопились тотчас сойти на берег, но медленно плыли вдоль него. Когда они это заметили, то один крикнул на хорошем нижненемецком языке: «Эй, вы, не беспокойтесь и не бойтесь, с вами не случится беды, сходите свободно на берег». Наш командор был уже раз на Мадагаскаре, и там у него сбежал раб, которого он обучил читать и писать. Это заметили только тогда, когда корабль уже плыл на всех парусах. «Он, как я разумею, — сказал командор, — приобрел здесь большой вес, жители даже избрали его своим начальником». Когда мы сошли на берег, то король со своими приближенными встретил и приветствовал нас и вскоре провел в свое жилище, находившееся посреди хорошо укрепленного шанца и окруженное со всех сторон изгородью. Весь дом и пол были завешены и покрыты красивыми циновками. Король тотчас стал нас спрашивать, что это за корабль и кто мы такие, ибо он мог судить по флагу, что мы не из Голландии. Командор ответил, что мы голландцы, но эти два корабля находятся на службе великого герцога Генуэзского. В дальнейшем разговоре командор спросил короля, где он так хорошо научился нижненемецкому языку, на что oн сказал: «Когда я был рабом у хорошего штурмана Яна Мааса и мы плыли в Ост-Индию, но дороге нас застала сильная буря, наш корабль пригнало к берегу совсем без мачт; когда его снова починили, я сбежал на берег, а корабль тем временем ушел в море». «Добро, — сказал командор, — господин король, вас зовут Димбро?» На что тот ответил: «Откуда вы меня знаете?» — «Добро, — сказал командор, — разве вы не знаете Яна Мааса?» При этих словах король быстро взглянул с большим изумлением и тут же бросился к нему на шею и поцеловал его. Немного погодя он встал и сказал: «Хорошо, вы были добрым господином и хозяином, все к вашим услугам, берите сколько хотите мяса и плодов, вам не придется платить за это». Командор поблагодарил его за радушие и сказал, что для него будет достаточно, если он сможет обменять товар на товар. Король в знак расположения предложил своих жен матросам, и женщины также приходили сами и выбирали самых молодых и лучших парней и горели желанием произвести голландское потомство. Многие из нас не заставили себя долго просить, тем более, что эти были миловидные и красивые чернокожие. Но какие получились от того птенцы, осталось мне неизвестным, ибо мы там пробыли не так долго.

Тем временем умер наш вице-командор Ян Беннингс, и решили, что шкипер Гендрик Христианс займет его место, а шкипер с вице-адмирала Гармен Фоогт перейдет на адмирала; но последний не соглашался с этим и велел передать командору, что в случае если он захочет его видеть на своем корабле, ему придется привести его силой, иначе он не согласен покинуть свой корабль. Ночью он велел поднять все орудия, которые лежали в трюме, и приготовился к морской битве. Как только с наступлением дня командор увидал развевающийся кровавый флаг, то приготовился к бою, и так поспешно, что рано утром все было готово. Гармен Фоогт послал своих матросов на берег за водой; заметив это, командор спустил лодку с вооруженными матросами, которые перехватили отправившихся за водой, взяли их в плен, привели лодку с матросами к нашему кораблю и держали их в плену до тех пор, пока не сняли с них допрос. Тем временем наш корабль стал боком перед носом «Св. Бернарда». Гармен Фоогт, увидав, что он обманут и что у него слишком мало народу, потерял присутствие духа и прибыл в лодке на корабль командора; но матросы его время от времени кричали громко и отвратительно: «Отпустите без проволочек нашего шкипера и матросов обратно, или мы будем драться до последней капли крови и никому не дадим пощады».

Как только шкипер Гармен взошел на корабль, его схватили и сковали ему руки и ноги. После этого забрали еще двоих штурманов и других офицеров под предлогом взять с них правдивые показания и тотчас же бросили их в заточение. Когда матросы и весь народ увидали, как обстоят дела и что их главари в оковах они потеряли мужество и вскоре сдали корабль со всем, что к нему принадлежит. Тогда созвали военный совет и спросили пленных офицеров (за исключением Гармена), что они предпочитают: сгореть со своим кораблем или верно и беспрекословно служить командору. Они склонились к последнему, ибо полагали, что им угрожает большее несчастье. Поэтому они смиренно просили прощения и обещали, что никогда не поднимут мятежа и не выкажут недовольства. После этой просьбы еще раз созвали военный совет, и было решено простить им всем их преступление. Но шкипер Гармен Фоогт должен был остаться в оковах до возвращения в Геную, где его накажут за непокорность и на всю жизнь сошлют на галеры. Затем разделили матросов обоих судов и смешали их между собой, чтобы смирить мятежный дух и не дать повода для нового восстания. По причине таких неприятностей мы упустили время для отъезда, и нам пришлось ждать, пока наступит другое время года, так что наше путешествие надолго задержалось. Между тем мы пользовались хорошей погодой, ловили рыбу, стреляли птиц, охотились или собирали в лесах всевозможные плоды.

Остров Мадагаскар лежит приблизительно в 110 милях от Софала и в 44 от Мозамбика. Он простирается к северо-востоку и юго-западу вблизи экватора и лежит в своей северной части под 12°, а в южной — под 26° южной широты. Это один из самых больших островов во всем мире, в 220 немецких миль длиной и 70 миль шириной. Мадагаскар делится на различные провинции и владения, отделенные большей частью реками. Это очень плодородный остров, где много риса, ячменя, разных бобов, бананов, ананасов, дынь и всяких других плодов. Там произрастают также сладкие и кислые гранаты, померанцы, лимоны, миндаль, финики, груши и т. д.

Помимо этих плодов также много там разных съедобных кореньев [10]. Там собирают прекрасный мед, каучук, целебные коренья и травы; помимо того по всему острову много минералов и металлов, главным образом железа. Золото, которое находят там, гораздо хуже, чем в Перу или в других местах, и унция его не стоит даже и 10 крон; но в железных рудниках добывается железо, лучше которого нигде нет. Также встречаются там различные породы драгоценных камней: топазы, аметисты, смарагды, сапфиры, гиацинты, яшма, агат и другие, также много красного железняка. Животные водятся там в изобилии: коровы, дикие и домашние, козлы и козы, которые четыре раза в год дают приплод. Овцы весьма жирны, их хвосты весят до 25 фунтов и больше; также дикие и домашние свиньи, у которых превосходное и вкусное мясо и сало, не такое противное, как в Европе. Также водятся там кабаны особой породы, которых жители называют Тендрак (Tendrak), весьма нежные на вкус, мясо у них мягкое и волокнистое. Эти звери спят в течение шести месяцев в ямах и пещерах под землею, без еды и питья, за это время выпадают их колючие иглы, такие же, как у ежей, которых здесь очень много. Собаки большей частью малы, с короткими мордами и ушами. Стадами, по 50, 60, даже по 100, бегают здесь различные обезьяны или мартышки, некоторые весьма красивы, другие дики и ужасны: их очень трудно поймать и приручить. Ростом они с лисицу. Другие более серые и поменьше и не такие злые, их легче поймать и приручить. Там встречаются еще белые обезьяны, которые чаще всего ходят на задних лапах, и у них слегка желтоватые головы. Они очень падки на женщин, которые иногда от них беременеют; они их берут насильно в то время, как другие крепко держат, и после того, как они удовлетворят свою похоть, часто разрывают женщину на куски. Встречается также одна порода серых обезьян, у которых глаза сверкают, как огонь. Их считают самыми лучшими, но поймать их весьма трудно и еще труднее приручить, ибо они по большей части такие дикие и своенравные, что скорее сдохнут от голода, чем дадут себя увести. Здесь тысячи белок, ласок, вивер и других неизвестных зверей; но здесь нет лошадей, слонов, тигров, медведей, львов и других четвероногих хищников. Птиц и насекомых — несчетное множество. Скорпионы, ядовитые пауки, сороконожки и другие гады во множестве приносят вред человеку, и от их укуса можно потерять сознание.

Жители частью белые, частью чернокожие; у первых длинные редкие волосы, у других слегка курчавые и довольно красивые. Там есть еще желтые, они совсем дики и никогда не подрезают волос на голове и бороды, тогда как первые иногда это делают.

Мадагаскарцы в большинстве случаев коварны, лживы и прирожденные воры, а предательство и мщение считаются у них наивысшим искусством и добродетелью; кто может в том себя показать, того прославляют и уважают; но кто не метит или проявляет сочувствие, того презирают и осмеивают. Они от природы вялы и ленивы, и их не легко застать за тяжелой работой; зато они питают большую склонность к пению и пляске. Занимаются главным образом обработкой земли, гончарным делом, кузнечат, плотничают, прядут, ткут, шьют паруса, ловят рыбу и охотятся. Их кузнецы искусно закаливают железо, изготовляют ножи и вилы, наконечники для стрел и щипцы, которыми выдергивают волосы. Встречаются и ювелиры, но очень скверные мастера.

Их дома — простые деревянные хижины в один этаж, с крышей, однако они устраивают большой праздник при въезде в такой дворец. Когда дом построен, хозяин приглашает родственников и друзей в гости; но это угощение дорого ему не стоит, а, напротив, приносит выгоду, ибо никто не смеет явиться без подарка, наподобие вестфальских свадеб [11]; начиная от самых высших и до последних крепостных, никто не приходит с пустыми руками: один приносит немного золота, серебра и железа; другой — деревянный сосуд с зерном или утварь; некоторые приносят быков, овец, всевозможные кушанья и т. д., так что хозяину помимо пира оплачивается и большая часть расходов на постройку. Праздник продолжается несколько дней, в это время они весело угощаются, пляшут, поют и играют. Их утварь состоит главным образом из кухонной посуды. У них нет столов, стульев, скамеек, скатертей, салфеток, постелей, сидят они на маленьких циновках.

Простой народ ходит чаще всего нагишом и едва прикрывает стыд. Одежда мужчин состоит из подштанников, свисающих до колен, и верхнего одеяния из цельного куска полотна, обернутого вокруг тела и стянутого поясом. Женщины носят платья до колен, с рукавами и без рукавов, а также особый род штанов и пояс вокруг тела. Они носят также шали наподобие ночных шейных платков у голландских женщин. Платья их из полотна, мочалки или шелка различных цветов, на которые они нашивают шелк другого цвета, чем самое платье. Мужчины и женщины ходят босиком с непокрытой головой и только одно племя покрывает голову. Мужчины носят на голове шапки, наподобие тех, какие у иезуитов. Женщины надевают шапочки, верхний конец которых заострен и спадает за плечи на спину. Брак у них не связан с большими церемониями. Каждый берет себе столько жен, сколько хочет или сколько может прокормить. Они легко разводятся. Мужчины не считаются с тем, если удовлетворяют похоть с другими женщинами; женщины тоже много не спрашивают и сами не упускают случая, и это у них не считается смертным грехом или позором; если что случится, то они принимают это за плутовство и кражу, которую можно искупить и оплатить маленьким подарком. Девушки добиваются этого и не стыдятся отдавать себя в наем кому угодно, лишь бы только было уплачено, и та, которая может много получить, пользуется большим почетом. Да ни одна девушка не возьмет себе в мужья юношу, пока не попробует его перед тем как следует. Родители сами радуются, когда видят, что дочь так играет с юношей, они ее иногда еще подзадоривают. Тем не менее, несмотря на откровенную похоть, они не любят, когда их жены или взрослые дочери рассуждают о таких распутных делах.

Когда умирает человек, пользующийся уважением, то близкие и друзья, обмывают его и убирают серьгами и браслетами, кораллами и другими мелкими украшениями, потом завертывают в тонкую одежду и так несут его в циновке к могиле; но людей более знатных предают земле с большими затратами. Когда знатный умирает, его, как и других, обмывают и кроме того стригут волосы, а женщинам надевают шапку и украшают многими драгоценностями. Тем временем приходят слуги вместе с родственниками, женами, детьми, рабами и рабынями и оплакивают покойника и громко кричат, так что слезы катятся по щекам. Другие вспоминают славные подвиги покойного, иные бьют в барабаны и литавры, во время чего некоторые начинают благопристойные пляски. Потом они обращаются к мертвому, как к живому, вопрошают и говорят: «Как же ты умер? Разве ты в чем-нибудь испытывал нужду? Разве у тебя похватало скота, золота, серебра, железа и других вещей?» и так далее. После того как они целый день так плачут и пляшут над мертвым, к вечеру закалывают нескольких животных, жарят их и съедают. Перед мертвецом все время горит огонь, тело кладут в гроб из двух выдолбленных из дерева колод, покрывающих одна другую, и относят в приготовленный для того дом или хижину, где опускают в могилу, приблизительно в шесть футов глубины, куда спускают корзину с рисом, кружку с табаком, глиняную миску, жаровню, платье и пояс, вместе с съестными припасами, которые понадобятся покойному в пути на тот свет. Наконец приваливают к двери тяжелый камень и приносят в жертву животных, чтобы черт или злой дух не учинил препятствий покойному по дороге в рай. Они обычно просят у покойного во время болезни совета и потом вызывают его дух и спрашивают его.

Подобное идолопоклонство существует и у других народов; но здесь распространен особый ужасный и жестокий обычай, какого я никогда и нигде больше не встречал: они выбрасывают и убивают своих собственных детей. Правда, татары и индусы продают их, ибо говорят, что не могут их воспитать, и дети, если их покупают немцы, получают лучшую пищу, чем у родителей; но мадагаскарцы совсем бросают их и умерщвляют, так что поступают с ними хуже, чем дикие звери со своими детенышами. Происходит это тогда, когда жрецы говорят, что ребенок родился в несчастливый день и ему предстоят в жизни большие несчастья, или что он родился под недоброй планетой, а также если на лице или руках у него дурные знаки, которые предвещают, что он станет преступником и убьет отца и мать. При таких или подобных предсказаниях они отдают ребенка рабу, дабы он снес и положил его в терновник или кустарник, где невинный погибает от голода и жажды или его съедают собаки и другие звери. В иных случаях, когда женщина во время беременности чувствует себя хуже обычного, то в этом повинна злоба ребенка, и его либо умерщвляют, либо закапывают живым в землю или топят тотчас после рождения. Также если рабыня беременеет от хозяина и он бросает ее, она душит без всякого раздумья свой плод или ищет случая, как бы устроить ребенка, чтобы воспитать его без затрат и усилий.

Когда белая женщина приспит с чернокожим, то сразу начинает помышлять о том, чтобы уничтожить плод; или дождется родов, и если заметит, что ребенок черен, подобно отцу, или волосы у него вьются, то тотчас же его душит, топит, закапывает живьем в землю или убивает другим образом. Если девушка боится, что от ребенка или от того, что у нее слишком долго будет молоко, груди ее станут слишком большими или покроются мозолями (когда она желает остаться незамужней или заработать на этом деньги), то она не отступает перед тем (о, ужасная нечеловеческая жестокость!), чтобы умертвить плод в своем чреве или приколоть новорожденного. Кроме этого проклятого обычая у них есть другой, не лучший, а именно: когда женщина умирает от родов, то бросают младенца в могилу, говоря, что лучше если он умрет, нежели его воспитают другие. А так как у них наверное половина дней считается недобрыми и несчастными, то очевидно, что они при таких обстоятельствах убивают половину своих детей, кроме тех, которые погибают по другим причинам. Таким образом эта обширная и плодородная страна, где каждый берет столько жен, сколько ему, по его мнению, может понадобиться, и где невенчанные живут в свое удовольствие и не наказываются, все еще не густо населена. Однако встречаются немногие, которые не совсем лишены сострадания, но стыдятся обнаружить это перед друзьями и соседями. Они относят своих детей, но не очень далеко, и посылают за ними тайно раба или рабыню. А когда их возвращают обратно, родители приносят в жертву за них скот и кур и запирают их иногда в курятник или хлев под предлогом укротить злой дух ребенка, а то иначе он свершит большие злодеяния.