Помоги проекту - поделись книгой:
Иван взял пакет и вышел на лестницу. Мама стояла в дверях до тех пор, пока не закрылись двери лифта. В лифте Иван заглянул в пакет.
В большом пакете лежали два сравнительно небольших свертка: в одном обнаружились ветчина и сыр, нарезанные ломтиками, а во втором — пончики в сахарной пудре, еще теплые через пергаментную бумагу.
У Ивана случился кратковременный припадок сдерживаемого истерического хохота, из лифта он вывалился, согнувшись вдвое, но на лестнице успокоился и из подъезда вышел уже с серьезной миной, думая о том, как Грин выскажется по поводу пончиков.
Рыжая «копейка» уже стояла напротив подъезда. Грин курил рядом с машиной.
— Что это у тебя за багаж? — спросил он весело.
Иван опять согнулся крючком.
— Пончики… с сахарной пудрой… — выдавал он сквозь смех. — От мамы… приманка…
— А вот и шиш им, а не приманка, — Грин отобрал у Иван пакет и закинул на заднее сиденье. — Им ни к чему, они хищники, а нам пригодится. Передай привет маме — святая женщина.
— Это тебе приманка, Грин! — корчась от смеха, простонал Иван. — А не вампирам! Это мама хочет заманить тебя в наш семейный круг!
— Точно, святая, — ухмыльнулся Грин, садясь за руль. — Ну, что встал? Пора-а в путь-дорогу…
Вечер валился в ночь.
Зимняя темень, в которой плавали фонари, в центре города была менее непроглядна, чем в новостройках, но с празднично освещенного помпезного Невского свернули на Лиговку, в холодный неуют среди обшарпанных стен. Здесь фасады бывших домов таращились темными глазницами, а стриженые тополи напоминали девочек-сирот — по колено в грязном снегу. Иван пал духом, и старался только не слишком это показывать.
Грин вел машину на очень умеренной скорости. Давал всем редким ночным странникам его обгонять, щурил глаза, насвистывал «Прощание славянки» и очень внимательно глядел по сторонам. Иван сидел рядом и боролся с холодом в животе.
— Неужели ты их прямо так и видишь? — спросил Иван, когда Грин по какому-то наитию свернул с Лиговки в переулок. — Смотришь на прохожих, видишь, кто из них…
Грин повернулся к нему. Иван был в который раз поражен его лицом — в веселом азарте, глаза горят, усмешечка знакомая… А ведь обычно раны и потери полностью, навсегда стирают с лица такую усмешечку — обозначающую удовольствие от дела, удовольствие от риска… еще какого риска!
— Я их сердцем чую! — прошептал Грин проникновенно, пародируя булгаковского Шарикова. — Смотрю, если честно, так, по привычке. Страхуюсь, — пояснил он уже обычным тоном. — И ты запомни: глазами особенно много не увидишь. Учись чуять. Вот тут, где-то поблизости…
— Откуда ты знаешь? — Иван почувствовал только ледяную струйку вдоль спины.
— Да ёлы-палы, Ванька! Напрягись. Ощути — их… как бы сказать-то…
Ивана тряхнуло еще сильнее, но он не понимал, от чего: то ли от слов Грина, то ли от проснувшегося чутья. И вдруг навалился нестерпимый панический ужас.
— Грин… — прошептал он сипло. — Здесь что-то…
Грин обернулся снова, улыбнулся прямо-таки лучезарно.
— Ну, слава тебе, Господи, и ты учуял. Здоровый гад. Старичок. Будет весело.
Иван уставился на него дикими глазами. Так он об этом?! Вот об этом ледяном штыке в сердце?! И еще может улыбаться?!
Грин был железный боец. Бог войны. Иван не мог такого постичь.
Грин остановил машину и вышел, захлопнув дверцу. Ивану пришлось последовать за ним, хотя возражало все тело, вся интуиция, весь разум — все вопило о смертельной опасности и, хуже того, о невероятном ужасе, которому нет названия. Он мог действовать только потому, что рядом был Грин, такой же спокойный, как в горах или у себя во дворе. Ужас слепил и сбивал с толку; Иван не мог смотреть вокруг, на страшную желтую стену, черный провал проходного двора и танцующие тени. Иван видел только Грина — как Грин, не торопясь, прищурившись, оценивал обстановку.
— Вот, — шепнул он наконец. — Гляди, прелесть какая.
Иван посмотрел.
Под фонарем обнаружилась худенькая девочка-подросток. Бледная, изящная, с остреньким лисьим личиком нимфетки, с темно-красными кудряшками вокруг молочно-белого личика, с огромными вишневыми глазищами, с трогательно тоненькими ручками и ножками — такие не должны вызывать ничего, кроме умиления… Очевидно, для усиления собственной трогательности, она носила наивный комбинезончик в розовых сердечках и игрушечные сапожки с розовым пушком вокруг лодыжек. Девочка изучала афишу рок-концерта на столбе. Сцена выглядела безопасной и милой, но от девочки волнами исходил цепенящий ужас и тонкий запах цветов, убитых морозом.
— Даже жалко, — шепнул Грин, стоя в тени подворотни. — Как ребеночек… старая сука.
Иван изо всех сил вжался в стену.
— Откуда ты… — Иван прервал новый приступ ужаса.
— Смотри.
Грин вскинул пистолет.
Девочка вдруг резко обернулась и издала змеиный шип, обнажив маленькие клыки. Грин выстрелил — и Иван совершенно четко увидел, как пуля выбила фонтанчик штукатурки из стены: девочка-вампир растворилась в густых тенях, как в темной воде.
— Ах ты… — Грин резко обернулся.
Иван опоздал ровно на секунду — маленькая, очень холодная, совершенно железная рука обхватила его запястье и дернула. Он еле удержался на ногах, но оказался лицом к лицу с диким кошмаром — с девичьими глазами, светящимися спокойной жестокостью. Все тело Ивана будто обмякло. Он забыл о посеребренном ноже, забыл о цели, забыл обо всем. Сопротивляться не было сил, мир помутнел, клыки, кажется, лязгнули у самого носа, хлопнул выстрел или не выстрел, ветер рванул ледяным холодом, кольцо стальных пальцев разжалось, все вдруг спалось, оставив только озноб и тошноту.
Иван осознал себя сидящим на холодном асфальте у страшной желтой стены. Рядом стоял Грин и курил.
— Насиделся? — спросил он сдержанно-иронически. — Здорово. Если ты уже отдохнул, тогда пойдем ее поищем. Упустили.
— Да? — Иван вдруг ощутил приступ сумасшедшего восторга оттого, что вампира уже нет поблизости. — А ты стрелял, да?
— Стрелял, — Грин швырнул окурок. — Ее даже царапнуло. Я только не понимаю, что ты ведешь-то себя, как баран на бойне? Они же чуют страх, блин. Она тебя учуяла, а ты, вместо того, чтобы действовать, расселся тут и загораешь…
— Я не знаю… — Ивану было бы смертельно стыдно, если бы стыд не вытесняла радость избавления. — В прошлый раз они, вроде бы…
— Я же тебе говорил: в прошлый раз они были — молодняк. А эта — старая, лет двести пятьдесят, а то и все триста. Не куснула — скажи спасибо.
Восторг поугас. Иван встал и принялся отряхивать брюки. Грин молча разглядывал его и курил.
— Слушай, — сказал Грин наконец, — ты можешь уйти, если хочешь. Я тебя принуждать и не подумаю. Если не выдерживаешь, давай, брось это дело.
У Ивана на глаза навернулись слезы.
— Я не такой несуразный, как ты думаешь, — сказал он с горчайшей обидой, не на Грина, а на собственную постыдную слабость. — Никуда я не уйду. И тебя не брошу.
— Ты же боишься.
— Ну и что?! — выкрикнул Иван в тоске. — Я и в горах так же боялся — справился же!
И соврал.
Страх в горах и в сравнение не шел с ледяным парализующим ужасом перед разверзнувшейся бездной преисподней. Иван с невероятным наслаждением бросил бы все это — если бы Грин сказал: «Больше не будем, мне надоело». В последнее время Иван изо всех сил заставлял себя веровать истово — но, несмотря на веру и желание бороться со злом в меру своих сил, все равно думал: «Сдались ему эти вампиры…»
— Я попробую ее поискать, — сказал Грин. — Мы в
— Я с тобой, — сказал Иван упрямо, хотя внутренний голос твердил: «Идиот, идиот, беги!» — Я тебя прикрою.
— Хорошо, — сказал Грин. — Пойдем пешком.
Иван взял рюкзак. Факт наличия в рюкзаке могильного заступа его успокаивал больше, чем нож в кармане: Иван точно знал, что вампира можно убить заступом, но сомневался насчет лезвия, покрытого тонюсеньким серебряным напылением. Грин сунул пистолет под куртку за ремень и направился к подворотне.
Ивану волей-неволей пришлось идти следом. Изнанка старого города — дворы-колодцы без единой искорки света, тупики, воняющие мочой, пронизывающий холодный ветер, гуляющий по подворотням, гудящий в проводах, грязная наледь на асфальте — все это было нестерпимо. Одинокий тополь посреди загаженного двора скорчился, как обгорелый труп. Зеленая звезда цинично подмигнула в квадрате неба, в бурых клочьях несущихся туч. Молчанье и тьма высасывали из души последние остатки уверенности в себе.
Иван вытащил заступ из рюкзака и сжал в руке гладкую рукоять, которая казалась теплой на контрасте с жутким холодом ночи. Это простое действие успокоило его, как успокаивало, бывало, наличие полного боекомплекта. Иван сосредоточился изо всех душевных сил, желая действительно ощутить присутствие затаившейся твари из ада.
И ощутил. Свежий холодный ветер вдруг донес тошнотворный запах распада. Ивану захотелось обнаружить его источник, несмотря на все объяснения Грина, и он решительно повернул к освещенному проему арки, ведущему на большую улицу.
— Ты куда? — спросил Грин удивленно. Он держался самых темных мест и выглядел, как ищейка, пытающаяся взять след.
— Мертвечиной воняет, чуешь? — Ивана занесло. Страх вдруг исчез, пришла злость, желание что-то доказать себе, даже намек на азарт. — Может, трупак ходячий?
— Чушь, вампиры так никогда не пахнут, — отмахнулся Грин. — Она бродит где-то тут, я чувствую, а тебя понесло Бог весть куда…
— Грин, я тоже чую кое-что! — в неожиданном и радостном волнении Иван даже повысил голос. — Хочешь, посмотрим — и назад?
— Ладно, — Грин вытащил пачку сигарет. — Только быстро.
Они прошли под аркой.
Улица была ярко освещена фонарями. Ночной магазинчик с водкой и шоколадом сиял и переливался золотыми и красными лампочками. Улица казалась спокойной, как девичья спальня — если бы не усиливающийся запах падали, смешанный с жирной струей дешевого и ядовитого дезодоранта и жевательной резинки «Дирол».
Грин сплюнул и закурил.
— Это не вампир, — сказал он небрежно. — Зря тащились. Упустили ее. Теперь уж не найдем.
Плотный мужик в кожаной куртке, не торопясь, вышел из магазинчика с блоком сигарет под мышкой. Он лениво жевал резинку, распространяя запах искусственной мяты — и, почему-то, гнилого мяса. Иван взглянул ему в лицо — застывшее и синюшно-бледное, с маленькими и запавшими глазками, и еще что-то неприятное было в его лице…
Мужик уже прошел, а Иван все смотрел ему вслед, пытаясь сообразить, что с ним не так — и тут заговорил Грин.
— Чч-ч… ляд знает, что, — сказал он озадаченно. — У этой штуки тени нет. Это не вампир, но и не человек.
Иван оглянулся — и увидел яркий блик на стволе пистолета.
— Точно? — спросил он радостно.
— Присмотрись.
Мужик вразвалку уходил прочь, ступая грузно и неуклюже. Его фигура, лишенная теней, выглядела на освещенной улице абсолютно неестественно, как неумело сделанный фотомонтаж. Ивана захватил восторг охотничьей удачи и свободы от страха.
— Гадюка! — прокричал он шепотом. — Замаскировался!
Грин выстрелил.
Мужик дернулся вперед и чуть не упал, утробно взревел — и вдруг, повернувшись на каблуках, с рычанием тяжело побежал к Ивану и Грину. Он растопырил руки и оскалился; в его голове зияла дыра, через которую на бледную неподвижную морду текло что-то черно-зеленое.
Грин выстрелил еще дважды. Пули притормаживали тяжелый топот твари, но не останавливали его — из дыр при каждом шаге выплескивалась тухлая жижа, от трупной вони перехватывало дыхание.
— Сука… — пробормотал Грин. — Вот сука…
Ивану показалось, что его командир пребывает в секундном замешательстве, и эта мысль подействовала, как вдохновение. Иван кинулся вперед, держа лопату, как секиру — и нанес монстру рубящий удар под челюсть.
Голова отлетела, клацнув зубами на лету. Безголовое тело взмахнуло руками, сделало еще шаг — и осело на заплеванный лед. И, оказавшись на земле, остатки твари начали распадаться с чудовищной быстротой.
Осклизлая плоть слезла с костей в считанные секунды, сами кости побелели, пожелтели — и рассыпались пылью в гнойной луже, которая обволокла истлевшую кожаную куртку, полуразложившиеся штаны и сапоги. Серо-зеленая слизь булькнула и успокоилась.
Грин тряхнул головой.
— А ты что видишь? — спросил он.
— Сопли.
— Правильно, — Грин улыбнулся. — Молодец. Завалил ты его круто. Только это был не вампир.
— Как?!
— В смысле — бес, конечно, но какой-то другой породы. Но все равно, молодец. Пошли к машине, здесь воняет.
Прошли по улице. Прямая дорога сильно сократила расстояние. По пути Иван тщетно пытался обтереть лезвие заступа об снег, но оно все равно воняло.
— Святой водой сполоснем, не мучайся, — сказал Грин, отпирая машину. — О, слушай, Ванюша, у нас же тут пончики твоей матушки! Как это мы забыли… Хочешь?
Иван поперхнулся и закашлялся.
— Нет, пока не хочу, — буркнул обиженно.
— Не хочешь — я тебя не заставляю, — сказал Грин с невозмутимой улыбкой и вытащил пончик из пакета. — Да ну, неудачная сегодня какая-то охота. Трупак противный, никакой радости…
— Ну почему? — возразил Иван, которого радость просто переполняла. — Все очень здорово!
— Не-а, — промычал Грин с набитым ртом и продолжал, проглотив кусок пончика, — этого гада я чувствую как-то не так, как обычно. Не то, что ни жарко, ни холодно — а даже… не знаю. Сладкого хочется.
— Сладкого тебе хронически хочется, — Иван улыбнулся, вспоминая, как в командировке Грин страдал от отсутствия сахара, и как мог пробить пару дырок в крышке банки со сгущенкой и выпить ее целиком, не запивая водой. — Чудно только, что сейчас вдруг. Гад кислый?
— Просто тухлый, — фыркнул Грин, слизывая с губ сахарную пудру. — Поехали до дому; все настроение перебил, сука…
Иван слушал, и неуловимые мутные образы, не облеченные ни словами, ни конкретным видеорядом, проходили по его сознанию, как рябь по воде.
Включить зажигание Грин не успел. Его рука замерла в сантиметре от ключа — и так же жестко замерло лицо. Он только слизнул сахарную крупинку из уголка губ.
— Что… — начал Иван, но Грин остановил его одним взглядом, открыл дверцу машины так бережно, будто она была стеклянная, и вытек на улицу нереально беззвучно.
Иван с полминуты раздумывал, стоит ли следовать за Грином; Грин, между тем, поменял обойму, сделал свободной рукой жест, который можно было трактовать только как «вперед!», и быстро пошел прочь от автомобиля. Выдернуть из рюкзака лопату и догнать его, было делом мгновений.
Поделиться книгой: