Замыслов Валерий Александрович

Горький хлеб (Часть 6)

ЗАМЫСЛОВ ВАЛЕРИЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ

ГОРЬКИЙ ХЛЕБ

РОМАН

Часть VI

ОРДЫНЦЫ

Глава 60

ТАТАРЫ ИДУТ НА РУСЬ

Последние шесть лет на Руси жили спокойно, басурмане не тревожили своими набегами московские города и села.

Все эти годы в Крыму шли кровавые междоусобицы. Грозный хан Магмет-Гирей в одну из темных ночей был зарезан в своем дворце коварным братом Исламом. Горячие сыновья Магмет-Гирея - Сайдет и Мурат сбросили с трона нового повелителя. Мстя за отца, опустошили весь Крым, разграбили ханскую казну. Но не долго властвовали братья. Ислам-Гирей собрал десятки тысяч джигитов и прогнал обоих в степи. Братья ушли под покровительство московского царя. Мурату было дозволено "жить и кормиться в завоеванной русским государем Астрахани, а Сайдету милостиво позволили кочевать с ногаями в степях близ своего сородича.

Опасаясь своих дерзких племянников, хан пригласил в Крым турецких янычар. Искал дружбы Ислам и с русским царем. Он писал Федору:

"Ежели захочешь с нами в самом деле быть в дружбе, то ты бы наших недругов, Сайдета и Мурата, у себя не держал, хотя они тебе и в руки попались. Ты бы сослал их туда, где бы их не слыхать, не видать; а денег и казны не годится им давать. Ежели ты с нами подружишься, то мы непременно станем под неверною Литвою промышлять"1.

От имени великого государя Борис Федорович Годунов направил в Крым посла с грамотой, в которой заверял, что Сайдет и Мурат не пойдут на Крым, если только сам хан не поведет свои тумены2 на московские порубежные земли и турецкому султану поход на Астрахань отговорит.

Ислам умер своей смертью в 1588 году, оставив трон преемнику Казы-Гирею. И новый самонадеянный хан с первых же дней стал помышлять о набеге на Русь. Заверяя царя Федора своей верной дружбой, хан Казы-Гирей тайно сносился с королем шведским Иоанном, просил у него золота, обещая сильным набегом поколебать Москву. На это его подбивал и султан турецкий Амурат - извечный враг государей московских.

Зимой Казы-Гирею удалось выведать, что русский царь тайно известил литовских панов о намерениях совместно воевать Тавриду. Эта весть разгневала крымского хана. Притом он давно был сердит на царя Федора за то, что он не отпустил царевича Мурата к нему в Орду.

Мурат все еще кормился в Астрахани, неизменно усердствовал Москве, обуздывая ногайских мурз3. Однако вскоре верноподданный царевич скоропостижно скончался. В Москве думали, что Мурата извели подосланные из Крыма злодеи. А хан утверждал, что это москвитяне отравили ядом царевича и клялись жестоко отомстить им. Кроме того тщеславный Казы-Гирей говорил на диване4, что каждый добрый хан обязан, во исполнение древнего обычая, хоть однажды видеть берега Оки для снискания воинской чести.

Крымский хан задумал коварством и хитростью усыпить бдительность московского правителя Бориса. Собрав свои тумены, он клятвенно заверял Годунова, что идет разорять Вильну и Краков. Хан назначил великое и знатное посольство в Москву для заключения дружеского союза.

Весной к ханским улусам5 присоединилась ногайская орда, султанские янычары, полки из Азова и Белгорода с огнестрельным снарядом6. Но в Москве в ту пору особо еще не тревожились, выслав к обычной порубежной рати знатных воевод - князей Мстиславского, Трубецкого, Голицына, Хворостинина и Ноготкова.

Весь май сторожевые разъезды доносили в Серпухов и Калугу, что в степях и на берегах Донца Северского и Боровой ни одного поганого не повстречали, лишь только видели следы зимнего кочевья и оставленные старые юрты.

И только в конце июня прискакали в Москву гонцы с вестью, что степь покрылась тучами ханскими, что не менее ста пятидесяти тысяч ордынцев, обходя порубежные крепости, нигде не медля и не рассыпаясь для грабежа, идут на Тулу.

Царев правитель Борис Федорович Годунов, заглаживая свою оплошность, спешно разослал гонцов к воеводам степных крепостей, веля им немедля выступать к Серпухову, соединиться там с ратью князя Мстиславского и встречать неверных в поле.

На Москве в Боярской думе были сильно обеспокоены и тем, что главное русское войско стояло тогда в Новгороде и Пскове, наблюдая шведов. Оно едва ли успеет подойти к решительной битве.

После длительного совета на Боярской думе государевы глашатаи прокричали на торговых площадях посадскому люду, что быть стольному граду в осаде. Бирючи объявили также, что государев Кремль поручено охранять с полками князьям Ивану Глинскому и Дмитрию Шуйскому, Китай-город - Голицыну, Белый город - Ногтеву-Суздальскому и Мусе Туренину.

28 июня Борису Годунову ратные гонцы донесли, что крымский хан быстро продвигается к Москве. Воеводы сообщали, что им уже не успеть соединиться на берегах Оки до прихода ордынцев.

И тогда снова собрались бояре на совет. Заседали с обедни и до утренней зари - спорили, доказывали, шумно бранились.

И все же по совету князей Телятевского, Трубецкого и Бельского правитель Борис Годунов переменил свое прежнее решение и повелел государевым именем князю Мстиславскому с войском идти к Москве. Ближний царев боярин сказал тогда:

- Перед священными стенами, на виду храмов и палат кремлевских, в глазах царя и царицы, за веру и отечество сразимся с басурманами. Да поможет нам бог!

Но в народе взроптали: вспоминали крымский набег, лет двадцать тому назад, когда, почитай, вся рать, посадские люди и бежане сложили свои головы, а стольный град был выжжен дотла. Уж лучше встретить поганых во чистом поле и не отдавать на поругание святыни московские.

В одобрение народу бирючи разглашали, что, покидая берега Оки, мы заманиваем басурман в крепкие сети, из которых им живыми не выбраться.

А чтобы крымский хан не проник в Москву и не подверг ее сожжению, как это сумел сделать Давлет-Гирей, стан русскому войску определили в трех верстах от стольного града между Тульскою и Калужскою дорогами. Соорудили там дощатый подвижный городок7 на колесах и церковь святого Сергия, где поставили икону Богоматери, с которой когда-то великий воитель князь Димитрий, прозванный Донским, одержал славную победу над ордынцами свирепого эмира8 Мамая.

Подмосковные монастыри - Данилов, Новоспасский и Симонов - обратили в боевые твердыни.

Само предместье стольного града за Москвой-рекой с удивительной быстротою укрепили деревянными стенами с бойницами. Здесь поставили огнестрельный снаряд с пушкарями знатными, которые недавно еще ливонцев воевали.

Глава 61

ПОД ДАНИЛОВЫМ МОНАСТЫРЕМ

Москва в тревоге ожидала татар.

Царь Федор Иванович с духовенством трижды обходили Москву с крестами. Служили молебен и ждали набольшего воеводу - князя Федора Мстиславского.

29 июня воевода выступил из Серпухова, оставив на Оке небольшой отряд. К вечеру первого июля полки прибыли к селу Коломенскому и расположились на лугах Москвы-реки.

Воеводы поспешили к государю и правителю на Совет. Возвратившись ранним утром, ввели полки в приготовленный для них ратный стан, против Данилова монастыря.

В полдень этого же дня приехал смотреть войско государь Федор Иванович. В Большом полку был воеводою князь Федор Иванович Мстиславский, в Правой руке - князь Никита Романович Трубецкой, в Передовом полку - князь Тимофей Романович Трубецкой, в Левой руке - князь Василий Черкасский.9

Князя Андрея Телятевского с ратниками определили в Передовой полк под начало Тимофея Трубецкого.

Пока царь находился в Большом полку, Андрей Андреевич объезжал своих воинов, окидывал каждого зорким взглядом, поучал коротко:

- Шапку поправь.

- Выпрямись, чего сгорбился. В седле надлежит наездником быть.

- Копье от плеча чуть отведи.

- Грудь щитом прикрой.

Остановился возле Болотникова, поглядел на него строго и невольно залюбовался. Строен, плечист, держится молодцом.

- Здоров ли, Ивашка?

- Здоров, князь.

- Не боишься татарина?

- А чего нам робеть? Мы на своей земле. Да и народишко ихний, сказывают, мелковат. Собьем с них спесь, - спокойно отозвался Иванка.

- Верно парень. Все ли так разумеют? - обратился Телятевский к ратникам. И в ответ дружно послышалось:

- Не дрогнем!

- Постоим за землю русскую!

Князь остался доволен ратниками. Якушка, видно, не зря с ними десять дней возился. И главное - бодры. Перед битвой это зело отрадно.

Вскоре воевода Тимофей Трубецкой приказал своему воинству строиться в десятки. Полк вытянулся вдоль Москвы-реки, засверкал кольчугами, латами и шеломами, запестрел хоругвями.

Приехал царь Федор Иванович на белом коне. Он в сибирской шапке, отороченной соболиным мехом, усыпанной драгоценными каменьями и увенчанной золотым крестом, в зарбафном кафтане и красных малиновых сапожках. Окруженный боярами и рындами в белых кафтанах с серебряными топориками на плечах, государь подъехал к воинству и вымолвил:

- Доброго здравия вам, дети мои, и ратной удачи. Злой ворог задумал лишить нас крова, осквернить наши храмы магометовой верой. Господь бог услышал наши молитвы. Он покарает неверных. Мужайтесь, православные! Сокрушите басурман во имя господа и веры православной!..

Царь говорил тихо. Его тонкий и слабый голос едва был слышен.

Иванка смотрел на помазанника божия и удивлялся. Уж больно неказист царь. Не в батюшку родился. Иван Васильевич был и телом дороден, и воин отменный. Отец не раз об этом рассказывал.

Болотникова дернул за рукав кафтана Тимоха Шалый, прошептал тихо:

- На нашего приказчика Калистрата обличьем схож. Гы-ы-ы...

- И впрямь, ребяты. Из-за конской головы одна шапка торчит. Мелковат государь наш, - вторил бывшему холопу Никита Кудеяр.

- Будя вам, мужики, - сердито прошипел на односельчан степенный чернобородый ратник. - Государь державными делами велик. И богомолец он первейший.

Когда Федор Иванович объехал весь полк, приземистый и широкогрудый воевода Тимофей Трубецкой зычно прокричал, обратившись лицом к воинам:

- Слава великому государю!

И передовой полк дружно отозвался:

- Слава! Слава! Слава!

А затем разноголосо понеслось:

- Долгих лет жизни государю!

- Разобьем поганых!

- Постоим за святую Русь!

Ночь. Тихая, звездная. Густой туман низко стелется над Москвой-рекой. Русская рать затаилась. Не разжигая костров, бодрствует, поджидая ордынцев.

Иванка прилег возле коня, прислушиваясь к выкрикам дозорных. Внезапно его плеча коснулась легкая рука.

Болотников обернулся и обрадованно воскликнул:

- Здорово, друже! Как сюда угодил? Не думал тебя здесь повстречать.

- Чего не чаешь, то скорее сбудется, - посмеиваясь, обнимал Иванку Афоня Шмоток. -Да токмо ты потише, парень. Кабы князь не услышал.

- Выходит, сбег с конюшни?

- Сбег, Иванка. Уж мне ли на дворе сидеть, когда басурмане под Москвой. Уж лучше в чистом поле помирать, чем в неведении томиться...

- Как разыскал меня? Экий ты проныра.

- Нелегко разыскать было. Как только к лагерю подошел - меня оружные люди остановили. Кто да что и почему по ночам шатаешься. Одним словом, не поверили мне и в ратный городок не впустили. А тут вскоре обоз к лагерю шел. Пушечные ядра везли. Одна телега в колдобине застряла. Помочь пришлось. Вытолкал телегу, а сам под рогожкой спрятался. Так на фитилях в стан и приехал. Обошлось, слава богу. Не приметили во тьме. Потом зачал о князе Телятевском спрашивать. Отбился-де, от своих, помогите, православные. Поди, часа три по стану блуждал, покуда тебя сыскал. Теперь вместе злого ворога бить будем.

- Эх, ты, ратник! - обнимая за плечи Афоню, тепло вымолвил Болотников. - Давай подкрепись. Чай, голоден?

Иванка поднял с земли железную миску, прикрытую чистой тряпицей, протянул бобылю.

- Тут вареное мясо да пшеничного хлеба ломоть. Князь Телятевский со двора своего доставил. Вдосталь нас кормит. Эдак бы в вотчине на севе.

Афоня от снеди не отказался. С обеда в животе и крохи не было. Ел и весело приговаривал:

- И муха набивает брюхо.

Но вдруг чья-то сильная рука подняла Афоню с земли на ноги.

- Ух, ты мне пустобрех! Пошто княжью волю нарушил?

- Уж ты прости меня, милок. Я ведь не на конюшню из вотчины просился, а поганых татар мечом сечь.

Якушка отпустил бобыля и покачал головой.

- Не ведаю, что с тобой и делать. В Москву прогнать - караульные не выпустят. В стане оставлять - князь прогневается. И вечно ты, как блоха, под рубашкой скачешь. Беда мне с тобой.

- Оставь ты его, Якушка. Утро вечера мудренее, - рассудил Болотников и потянул бобыля к себе.

Челядинец молча погрозил Шмотку кулаком, повернулся и зашагал к княжьему шатру. Как бы Андрей Андреевич не хватился. То и дело от воеводы Трубецкого посланцы снуют.

Болотников распахнул кафтан и на груди его при лунном свете сверкнула чешуйчатая кольчуга...

- Ишь ты. Знатно вас князь на бой снарядил, - присвистнул Шмоток.

- Князь не только свои хоромы, но и Русь от недруга защищает, отозвался Болотников. - Приляг, Афоня. Прижмись к конскому брюху - тепло будет.

Шум в лагере затихал. Было уже далеко за полночь, но никому не спалось. Ничего нет тревожнее, чем тягостное ожидание жестокого боя. Ратники, запрокинув руки за голову, тихо переговаривались, вздыхали и проклинали ордынцев. Другие вспоминали покинутые избы, семьи, своих любимых.

Невдалеке от воинов князя Телятевского послышалась вдруг задушевная, бередящая душу песня ратника. Он пел о славном витязе, который умирает в дикой степи, подле угасающего костра:

Припекает богатырь свои раны кровавые.

В головах стоит животворящий крест,

По праву руку лежит сабля острая,