Внутренняя комната

Роберт Эйкман

Внутренняя комната

Когда мотор глох, проходило не меньше получаса, прежде чем мой отец соизволял подать сигнал о помощи. Если поломка заставала нас во время подъёма или спуска по склону холма, нам сперва приходилось толкать машину до полного изнеможения. Если мы врезались во что-нибудь, то, конечно, не обходилось без ссоры. Если — как случилось в тот день — машина просто переставала трястись и урчать, когда мы катились по идущей под уклон дороге, отец пробовал себя в ремесле механика. Это была наихудшая из всех неожиданностей — по крайней мере, из тех, что касались автомобильных прогулок.

По своему опыту я знала, что ни дождь, ни снег — не говоря уже о тумане — не имели для него ровно никакого значения; однако в тот день стояла самая жаркая на моей памяти погода. Позднее я поняла, что это было знаменитое Долгое лето 1921 года, когда засолилась вода на дне загородных колодцев и люди находили в их грязи запечённых и пригодных в пищу угрей. Но чтобы знать об этом в то время, мне пришлось бы читать газеты, тогда как я — хотя и наловчившись читать, благодаря маминой самоотверженности, уже к своему третьему дню рождения — по большей части предоставляла упражняться в этом моему младшему брату Константину. Вот и в тот раз он читал пухлый том, которой толщиной не уступал ширине и походил размерами и пропорциями на его собственную голову. Как и всегда, он возобновил свои занятия, лишь только ему позволили это сделать прыжки нашей почти безрессорной машины — и даже до того, как она остановилась. Моя мать сидела на переднем сиденье, неизбежно исправляя упражнения её учеников. Преподавая свой родной немецкий сразу в пяти школах (из них одна — фешенебельная, три — вдалеке от дома), она как-то умудрялась содержать нас четверых и нашу машину в придачу. Передняя левая дверь приоткрылась в опасной близости от бурлящего шоссе.

— Эй! — крикнул отец.

Молодой человек в большом жёлтом спорткаре покачал головой и промчался мимо. Из всех машин на дороге отец выбрал наименее подходящую.

— Эй!

Я не помню, как выглядела следующая машина, но она не остановилась.

Встав лицом к дороге, по которой мы приехали, отец рассекал воздух левой рукой, как неопытный полицейский. Возможно, водители проезжали мимо, потому что считали его слишком странным. Наконец, машина, ехавшая в обратном направлении, притормозила у него за спиной. Отец ничего не заметил. Водитель надавил на клаксон. В те времена они издавали пронзительный визг, и я зажала уши руками. Между ладонями и головой мои длинные русые волосы были похожи на хрупкий лён под солнцем.

Отец бросился поперёк дорожного потока. Кажется, это была Портсмут-роуд. Мужчина, остановивший автомобиль, вышел и направился к нам. Я заметила, что его спутница — в вишнёвой шляпке-клош и намного моложе его — занялась своими ногтями.

— Поломались? — спросил мужчина.

Мне казалось, что это очевидно: дорога позади нас была усеяна деталями двигателя и маслянистыми каплями. К тому же, отец, конечно, объяснил ему?

— Что-то не получается найти корень зла, — сказал отец.

Мужчина стянул с руки водительскую перчатку, большую и грязную.

— Подержите-ка.

Отец подержал.

Мужчина небрежно запустил руку под капот. Раздался громкий хлопок.

— Накрылась. Если спросите меня, то не ручаюсь, что она вообще когда-нибудь заведётся.

— Тогда лучше не буду спрашивать, — дружелюбно сказал отец. — Жарковато, правда?

Он утёр высокий морщинистый лоб и провёл рукой по гребням седых волос.

— Нужен буксир?

— Только до ближайшего гаража.

Отец всегда произносил это слово с идеальным французским акцентом.

— Куда?

— До ближайшей мастерской. Если вас это не слишком затруднит.

— Ну, теперь уж деваться некуда, правда?

Мужчина извлёк из-под заднего сиденья своей машины толстый потёртый трос, чёрный и засаленный, как верёвка палача.

— Рада познакомиться, — только и сказала его подруга, собирая в футляр свои скальпели и лак для ногтей. Нас дотянули до города, который мы проехали час или два назад, а затем отцепили у ворот гаража, стоявшего на окраине.

— Он, конечно, закрыт на выходные? — спросила мама. Вот уж чей голос я всегда могу вспомнить в одно мгновение: гортанный, и всё же красивый, по-настоящему золотой.

— Вернётся, наверное, — сказал наш благодетель, по-рыбацки сматывая верёвку. — Постучите как следует.

Он трижды громыхнул ногой по опущенному железному ставню и, не сказав больше ни слова, уехал.

Это был мой день рождения, и, вспомнив про обещанное море, я начала хныкать. Константин, раздражённо поёрзав, ещё глубже ушёл в себя и свою книгу; но мама, перегнувшись через переднее сиденье, раскрыла мне свои объятья. Я подалась к ней и зарыдала, уткнувшись в плечо её ярко-красного платья.

— Kleine Lene, wir stecken schon in der Tinte.

Моему отцу, который владел идеальным произношением на шести языках, но говорил лишь на одном, не нравилось, когда мама переходила на свой родной немецкий в кругу семьи. Он ещё резче стукнул по ставню. Мама хорошо знала все его причуды, но не придавала им значения, когда дело касалось нашего благополучия.

— Эдгар, — сказала она, — давай вручим детям подарки. Особенно моей малышке Лене.

Мои слёзы — пусть детские и не такие вязкие, как те, что люди проливают, повзрослев, — оставили на алом плече её платья пурпурное пятно. Она с улыбкой покосилась на произведённый мной ущерб.

Отец был только рад отложить решение проблемы с машиной на потом. Тем временем, опасаясь мародёрства, мама взяла с собой свои тетрадки, а Константин — его пухлую книжку.

Мы зашагали по главной дороге, шумной, выжженной солнцем и столь мало пригодной для нашей неспокойной эпохи. Пыль и гравий впивались мне в лицо и колени, как толчёное стекло. Я шла впереди рядом с мамой, державшей меня за руку. Отец пытался пристроиться по другую сторону от неё, но дорога была для этого слишком узка. Константин, погружённый, как всегда, в свои мысли, задумчиво шагал позади нас.

— Правильно пишут в газетах, — воскликнул отец, — британские дороги никогда не строились для машин. Разве что для заезжих.

Мама кивнула с лёгкой улыбкой. Даже в тех мешковатых платьях, популярных в двадцатые годы, она просто не могла не восхищать — с её пышными, волнистыми волосами цвета мёда, с её эллинским профилем. Наконец, мы вышли к главной улице. В первом же магазине одна из витрин была забита игрушками; в остальных громоздились сомнительного вида ткани, бакалейные товары и лотки с углём. Вывеска «Торговый ряд», вырезанная по дереву и будто приклеенная к стене, тянулась, и довольно криво, через весь фасад.

Это был не просто старомодный магазин, но магазин, который даже в свои лучшие времена предлагал слишком много никому не нужных товаров. Бросив тревожный взгляд на витрину с игрушками, отец сказал:

— Выбирайте, что захотите. Вы оба. Но сперва осмотритесь как следует. Не нужно спешить.

Затем он отвернулся и замурлыкал себе под нос мелодию из «Леди розы».

Но Константин тут же сказал:

— Я выбираю телеграфные провода.

Они тянулись вдоль проложенной через всю витрину железной дороги из помятой жести, с которой давно не стирали пыль: шесть проводов на семи или восьми столбах с каждой их стороны. Хотя я не могла понять, зачем они понадобились Константину (и хотя он их так и не получил), но всё же эти провода и ржавая железная дорога под ними — единственное, что осталось в моей памяти о том окне.

— Сомневаюсь, что они продаются, — сказал отец. — Осмотрись, будь умницей. Не спеши.

— Мне больше ничего не нужно, — сказал Константин и повернулся спиной к унылому зрелищу.

— Ладно, посмотрим, — сказал отец. — Я отдельно поговорю о них с продавцом.

Он посмотрел на меня.

— Ну, а ты что выбрала? Боюсь, кукол здесь мало.

— Они мне больше не нравятся.

По правде говоря, у меня никогда не было достойной куклы, хотя я страдала от этого факта, лишь соперничая с другими детьми, то есть крайне редко — по той причине, что все наши знакомства были немногочисленны и случайны. Куклы в витрине, засиженные мухами, выглядели омерзительно.

— Я думаю, мы могли бы найти подарок для Лены в магазине лучшем, чем этот, — сказала мама на своём правильном, полном достоинства английском.

— Это было бы несправедливо, — сказал отец. — Мы в него даже не заглянули.

Низкопробность товаров подразумевала дешевизну, которая, к несчастью, всегда имела значение; впрочем, ни на одной из вещей не было видно ценника.

— Мне не нравится этот магазин, — сказала мама. — Это магазин, который уже умер.

Та царственная манера, с которой она произносила подобные вещи, была, я думаю, слишком немецкой для моего насквозь английского отца. Быть может, это, а также перспектива неожиданной экономии, заставили его проявить твёрдость.

— Нам ещё нужно обсудить подарок для Константина. Давайте войдём.

По контрасту с ослепительным шоссе, главным впечатлением внутри была темнота. Спустя несколько мгновений я начала различать и запах. Всё в магазине пропахло — и казалось, навечно — этим смешанным духом, царящим во всяком сельском универмаге, но здесь как будто окрепшим и увядшим в одно и то же время. Я до сих пор его помню.

— Не обязательно что-то покупать, — сказал отец, — но, раз мы зашли, почему бы не осмотреться?

Со времён мистера Селфриджа это суждение звучит как нечто само собой разумеющееся, но в ту пору ему только предстояло завоевать популярность. Хозяин универмага едва ли его разделял. Он был моложе, чем я себе представляла (необычная мысль для ребёнка, но я, вероятно, ожидала увидеть белобородого гнома), — однако бледен, почти лыс и весь перепачкан сажей. Помятый серый костюм и шлёпанцы довершали картину.

— Осмотритесь, дети, — сказал отец. — Не торопитесь. Не каждый день мы покупаем подарки.

Я заметила, что мама до сих пор стоит в дверях.

— Мне нужны провода, — повторил Константин.

— Сперва убедись, что здесь нет чего-нибудь поинтересней.

Константин, держа за спиной свою книгу, скучающе отвернулся и зашаркал по полу ногой. Мне не оставалось ничего другого, как поддержать отца. Не отходя от него далеко, я начала застенчиво осматриваться. Хозяин универмага молча не сводил с меня глаз, казавшихся в сумерках бесцветными.

— Те игрушечные телеграфные столбы в витрине, — заговорил отец после паузы, преисполненной для меня тревоги и ответственности. — Сколько бы вы за них взяли?

— Они не продаются, — сказал хозяин универмага, и больше ничего не сказал.

— Зачем же вы выставили их в витрине?

— Что-то вроде украшения, должно быть.

«Разве он не знает?» — удивилась я.

— Даже если обычно они не продаются, возможно, вы продадите их мне, — сказал мой отец-бродяга, улыбаясь, как Ротшильд. — Видите ли, они очень приглянулись моему сыну.

— Сожалею, — ответил продавец.

— Вы здесь главный?

— Да.

— Тогда, конечно, как разумный человек… — сказал отец, меняя тон с надменного на заискивающий.

— Они нужны для украшения витрины, — сказал торговец. — Они не продаются.

Краем уха я слушала их диалог, в то же время робко и ненавязчиво изучая затхлый ассортимент. В глубине магазина серая кружевная занавеска плотно закрывала окно, которое, судя по лившемуся из него тусклому свету, выходило на жилые кварталы. В этом приглушённом сиянии мерцал фасад огромного кукольного дома. Я тут же в него влюбилась. Куклы никогда не составляли основу моего счастья, но это их жилище было самой взрослой вещью во всём магазине.

У него были длинные прямые стены с зубцами под крышей и множеством стрельчатых окон. Неоготический дом, без сомнения, — или даже дворец. Он был выкрашен под цвет камня; серого камня, темнее того серого света, который сиял вокруг него. Входную двустворчатую дверь украшал маленький классический портик. Весь дом невозможно было увидеть целиком, поскольку он, грязный и неухоженный, стоял в углу широкой полки на козлах. Очень медленно я обошла его с двух сторон: две другие, скрытые в темноте, примыкали к стенам магазина. Из окна второго этажа, с той стороны, которая была не видна издалека, свисала поникшая и растрёпанная кукла. Мне никогда ещё не доводилось видеть настоящий дом, похожий на этот, не говоря уже о кукольных домиках, которые почти всегда напоминали виллу близ Джеррардс Кросс, принадлежавшую удачливому брату моего отца. Его особняк был похож на игрушку больше, чем это суровое, величественное здание передо мной.

— Просыпайся, — сказал мамин голос. Она стояла у меня за спиной.

— Нельзя ли пролить больше света? — осведомился отец.

Щёлкнул выключатель.

Дом в самом деле был великолепен — и, очевидно, финансово недосягаем.

— Похоже на макет Пентонвильской тюрьмы, — заметил отец.

— Какой красивый! — сказала я. — Как раз то, что мне нужно.

— Самая тоскливая игрушка, которую я видел.

— Я хочу притвориться, что живу в нём, — сказала я, — и устраивать маскарады.

Мой социальный анамнез был энергичным, но беспорядочным.

— Сколько он стоит? — спросила мама. Хозяин универмага стоял в стороне с обиженным видом, сцепив руки в замок и перебирая большими пальцами.

— Товар из вторых рук, — откликнулся он. — А скорее, из десятых. Какой-то леди понадобилось от него избавиться — так она сказала. Не хочу продавать вам то, что вам не нужно.

— А что если нужно? — вспылил отец. — Или в этом магазине вообще ничего не продаётся?

— Можете забрать его за фунт, — сказал хозяин универмага. — Буду рад освободить место.

— Там кто-то выглядывает, — сказал Константин. Он изучал дом с видом землемера или оценщика.

— В нём полно кукол, — сказал хозяин универмага. — Надеюсь, вы сможете его увезти?

— Не сейчас, — сказал отец. — Но я кого-нибудь пришлю за ним.

Это, как я знала, мог быть торговец семенами по фамилии Мун, у которого имелся большой, обтянутый брезентом грузовик, и с которым отец, бывало, братался на лужайке для гольфа.

— Ты уверена? — спросила мама.

— Он займёт слишком много места?

Она покачала головой. В самом деле, наш дом, хотя и отживший свой век, был чересчур велик для нас.

— Тогда пожалуйста!