Помоги проекту - поделись книгой:
Готфрид Келлер
Кузнец своего счастья
Среди прозаиков и поэтов, писавших во второй половине XIX века на немецком языке, видное место занимает знаменитый швейцарский реалист Готфрид Келлер (1819–1890).
В силу исторически сложившихся условий швейцарцы в разных частях страны говорят и пишут на немецком, французском или итальянском языке, и национальная швейцарская литература слагается из произведений, созданных на этих трех языках. Немецко-швейцарская литература выдвинула, кроме Готфрида Келлера, еще и таких больших писателей, как Иеремия Готхельф, Конрад Фердинанд Мейер, Карл Шлиттелер и другие. Вместе с тем немецко-швейцарская литература неотделима от немецкой литературы в целом. Литература Германии, Австрии и говорящих по-немецки швейцарцев тесно связана вековой культурной общностью.
На протяжении многих столетий Швейцария состояла из двадцати двух самостоятельных и независимых друг от друга карликовых государств-кантонов. После революции 1848 года была принята федеральная конституция, узаконившая превращение Швейцарии из союза государств в единое союзное государство. Тем самым были устранены препятствия для развития промышленности и торговли, для превращения Швейцарии в буржуазно-демократическую республику. Общественные преобразования ускорили также развитие в этой маленькой стране прогрессивной национальной литературы, самым выдающимся представителем которой был и остается Готфрид Келлер.
Келлер родился в семье цюрихского ремесленника. Рано потеряв отца, мальчик обучался в школе для бедных, а затем в ремесленном кантональном училище, которое, однако, ему не удалось окончить. 1840–1842 годы Келлер проводит в Мюнхене, где занимается живописью, но отчаянная нужда заставляет его отказаться от искусства. Вернувшись на родину, он принимает живое участие в движении за объединение Швейцарии и в 1845 году выпускает свою первую книгу — сборник политических стихов «Песни самоучки».
В 1848–1849 годах молодой поэт слушает в Гейдельберге публичные лекции знаменитого философа Людвига Фейербаха «О сущности религии», под влиянием которых становится убежденным сторонником фейербаховского материализма и атеизма. С 1850 по 1855 год Келлер живет в Берлине; в этот период созданы его лучшие реалистические произведения: автобиографический роман в четырех томах «Зеленый Генрих» и сборник новелл «Люди из Зельдвилы» (издан в 1856 году), К этим годам относятся также и первые наброски последующих сборников новелл, завершенных Келлером значительно позже («Семь легенд», второй том «Людей из Зельдвилы», «Изречение» и частично «Цюрихские новеллы»).
После возвращения на родину Келлер получает должность первого секретаря Цюрихского кантона. Писательскую деятельность он смог возобновить только в 70-е годы, когда выходят один за другим новые сборники его новелл и переработанное издание (фактически второй вариант) романа «Зеленый Генрих». В 1883 году Келлер издает «Собрание стихотворений», куда включает все свои лучшие стихи. Уже на склоне лет швейцарский писатель приобретает европейскую известность. Особенно большой успех снискали его новеллы.
В период, последовавший за событиями 1848–1849 годов, «когда революционность буржуазной демократии
Особенность идейно-творческих позиций Готфрида Келлера определяется тем, что он и после 1848 года продолжает стойко сохранять верность идеям эпохи подъема буржуазно-демократической мысли. Писатель отстаивает принципы реалистической эстетики и фейербаховского философского материализма, защищает суверенные права каждого народа на независимое существование, выступает как решительный противник всякой агрессии и резко критикует реакционное пруссачество.
Своеобразие творчества Келлера ярче всего проявляется в обеих книгах его лучших новелл — «Люди из Зельдвилы». Келлер выступает здесь как сатирик и моралист, борющийся с пережитками средневековья и с пороками нового буржуазного общества.
Подразумевая под Зельдвилой типичный швейцарский городок, Келлер юмористически, а иногда и с сарказмом изображает мещанский быт швейцарского захолустья, высмеивает стяжательские инстинкты, эгоизм и бессердечие человека-собственника.
Смех у Келлера, говоря словами Белинского, становится «великим посредником в деле отличения истины от лжи».
В новелле «Кузнец своего счастья», входящей во вторую книгу «Людей, из Зельдвилы» (1874), юмористический эффект создается не только комизмом самих положений, но, главным образом, разительным несоответствием между сущностью и видимостью явлений: отрицательное, безобразное, смешное пытается прикинуться положительным, величественным, прекрасным и занять не принадлежащее ему место.
Зельдвильский парикмахер Джон Кабюс, недовольный своей скромной долей, надеется достичь большего, уповая преимущественно на звучность своего «улучшенного» имени (на самом деле его зовут Иоганн Кабис) и на свои неотразимые «атрибуты» (очки в золоченой оправе, брелоки, перстни, камышовая трость с набалдашником-биноклем и т. д.), придающие ему вид солидного преуспевающего дельца. Все эти вещицы помогают Джону Кабюсу казаться не тем, чем он является в действительности. Подробное описание пустяковых предметов, занимающих первостепенное место в жизни и помыслах героя, помогает автору создать гротескный портрет ничтожного человека, поражающего своим скудоумием и душевным убожеством.
Паразитическая психология этого зельдвильца, охваченного жаждой наживы, особенно беспощадно бичуется Келлером в тех эпизодах, где Джон Кабюс пытается «выковать» свое счастье в доме аугсбургского буржуа Адама Литумлея, выдав себя за его дальнего родственника. Но благодаря собственной глупости мнимый наследник, добровольно взявший на себя неблаговидную роль продолжателя «знатного и крепкого рода», остается с носом и посрамленный возвращается в Зельдвилу. Взявшись затем по необходимости за скромный труд гвоздильщика, Иоганн Кабис «познал, хоть и поздно, счастье простого постоянного труда, который поистине освободил его от всяких забот и очистил от дурных страстей».
Этой многозначительной концовкой подчеркивается глубоко демократический смысл произведения: всему аморальному, наносному, вредному, что порождено в Зельдвиле капиталистической конкуренцией и страстью к обогащению, Келлер противопоставляет честный повседневный труд, в котором видит высшее благо жизни.
Новелла «Кузнец своего счастья» ярко характеризует Готфрида Келлера и как сатирика-моралиста и как первоклассного художника, обладающего острой наблюдательностью, умением схватить яркую и неповторимую деталь, неизменно восхищающего читателя точностью и выразительностью описаний, удивительной меткостью эпитетов и сравнений.
Джон Кабюс, видный мужчина лет под сорок, всегда любил говорить, что стать кузнецом своего счастья человек может, должен и обязан, но без суеты и шума.
— Спокойно, лишь несколькими искусными ударами, надлежит настоящему мужчине выковать свое счастье, — говаривал он, понимая под словом «счастье» удовлетворение не только насущных потребностей, но и всех желаний и даже прихотей.
Так, уже в ранней молодости он сделал первый искусный удар, превратив свое настоящее имя Иоганн в английское Джон, чтобы заранее подготовиться к своей необычной и счастливой будущности, благодаря чему он выделился из числа всех прочих Гансов и создал себе, сверх того, ореол англосаксонской предприимчивости.
После этого он в течение нескольких лет жил спокойно, не особенно утруждая себя учением и работой, притом не делая ничего очертя голову, а лишь разумно выжидая.
Но поскольку счастье не пожелало клюнуть на брошенную ему приманку, он сделал второй искусный удар, переменив в своей фамилии Кабис букву
Минуло еще немало лет, а счастье все не желало являться. Между тем Джону пошел уже тридцать первый год, и он, несмотря на всю бережливость и расчетливость, доедал последние крохи своего незначительного наследства. Тут он стал серьезно тревожиться и задумал одно нешуточное предприятие.
Уже давно в нем возбуждали зависть многие зельдвильцы своими фирмами, звучавшими особенно внушительно благодаря присоединению к фамилии основателя имени его жены. Мода эта появилась внезапно, неизвестно как и откуда, но, как бы то ни было, этим господам казалось, то она как нельзя больше под стать их красным плюшевым жилетам. И вот весь город во всех концах зазвучал пышными двойными именами. Ими были исписаны большие и малые вывески, входные двери, ручки от звонков, кофейные чашки и чайные ложечки. А еженедельная газета одно время так и пестрела извещениями и объявлениями, данными с единственной целью — поставить под ними подпись союзной четы. Особенно молодожены видели одну из первых своих радостей в том, чтобы сразу после свадьбы напечатать какое-нибудь извещение. Не обходилось и тут без зависти и неприятностей: стоило какому-нибудь захудалому сапожнику или другой мелкой сошке посягнуть на некоторую долю уважения и тоже завести двойную фамилию, как ответом ему были косые взгляды и презрительные усмешки, хотя бы он и состоял в законнейшем сожительстве со своей половиной. Ведь было не безразлично, вотрется ли таким путем один или несколько неподходящих людей в благополучное дело общественного кредита, ибо опыт показал, что в механизме этого кредитования женское имя, удлинявшее, по обычаю знатных семейств, название фирмы, является одной из важнейших и чувствительнейших деталей.
Что же касается Джона, то для него успех такой коренной перемены был вне сомнения. Нужда была уже достаточно велика, чтобы нанести давно приберегаемый искусный удар, как и подобает старому кузнецу своего счастья, который не бьет молотом впустую, и Джон исподволь, но упорно стал присматривать себе жену. И — удивительное дело! — казалось, что одно это решение уже приворожило ему счастье. На той же неделе прибыла в Зельдвилу и поселилась там пожилая вдова с дочерью на выданье; звали ее госпожа Олива, а дочку — девица Олива. «Кабюс-Олива!» — так сразу же зазвучало у Джона в ушах и откликнулось в его душе. Если под такой фирмой открыть даже небольшой магазин, он должен через несколько лет вырасти в большой торговый дом. И Джон благоразумно приступил к делу, вооружившись всеми своими атрибутами.
Они состояли из очков в золоченой оправе, трех эмалевых запонок на золотой цепочке, длинной золотой цепи от часов со множеством брелоков, перерезавшей расцвеченный жилет, огромной нагрудной булавки со вделанной в нее миниатюрой, изображавшей битву при Ватерлоо, далее — из трех или четырех массивных перстней и толстой камышовой трости с набалдашником в форме перламутрового бочонка, который мог служить одновременно биноклем. В карманах у него всегда находились следующие предметы, которые, усаживаясь, он вынимал и раскладывал перед собою: большой кожаный футляр, где покоился мундштук для сигары, изображающий Мазепу, привязанного к коню, — когда он курил, эта группа доходила ему до бровей и была настоящим шедевром; затем красный портсигар, в котором лежали отличные сигары в обертке с вишнево-красными и белыми полосами, причудливое, щегольское огниво, серебряная табакерка и вышитая записная книжка. Носил он с собой также сложнейший и изящнейший кошелек со множеством потайных отделений.
Все это снаряжение казалось ему идеальным для человека, наделенного счастьем. Он приобрел его как смело задуманное обрамление будущей жизни еще в то время, когда проедал последние крохи своего состояния; но был в этом еще более глубокий смысл. Эти побрякушки были не столько украшением безвкусного и тщеславного человека, сколько школой терпения и выдержки, утешением в тяжелые времена, подготовкой к достойной встрече с долгожданным счастьем, которое все же могло явиться, яко тать в нощи. И он скорее умер бы с голоду, чем согласился продать или заложить самое ничтожное из этих украшений. Ведь благодаря им он не казался нищим ни свету, ни себе самому, почему и приучил себя терпеть крайнюю нужду без ущерба для своего внешнего лоска. Чтобы ничего не потерять, не разбить, не испортить, сохранить все в порядке, требовалась достойная и спокойная манера держать себя. Ничего хмельного, никаких волнений не мог он себе разрешить и действительно сохранил своего Мазепу в течение десяти лет в целости, не отломив от него ни уха, ни развевающегося конского хвоста, а колечки и крючочки его футляров и несессеров закрывались так же исправно, как в день их создания. При всех этих украшениях приходилось также сохранять в опрятности сюртук и шляпу, всегда носить чистую манишку, чтобы показывать свои запонки, цепочки и булавки на белоснежном фоне.
Правда, все это требовало больших усилий, чем он соглашался признать в своем изречении о немногих искусных ударах, но ведь всегда ошибочно считали, что творения гения создаются без всякого труда.
Если две упомянутые женщины были счастьем, то оно не прочь было попасть в сети, расставленные искусным мастером; благодаря своему благопристойному виду и многочисленным украшениям он показался им как раз тем мужем, в поисках которого они приехали в этот город. Его праздный образ жизни говорил за то, что они имеют дело с обходительным и обеспеченным человеком, живущим на проценты со своего капитала, с рантье, который, наверно, хранит ценные бумаги в надежной шкатулке. Они завели было речь о собственной обеспеченности, но, заметив, что господин Кабюс не придает этому особого значения, благоразумно замолчали, решив, что бескорыстного человека пленили только их личные достоинства. Короче говоря, не прошло и нескольких недель, как он обручился с девицей Олива и сейчас же уехал в главный город, чтобы выгравировать богато разукрашенную визитную карточку с пышным двойным именем, заказать роскошную вывеску и установить торговые связи для кредитования будущего мануфактурного магазина. Он даже так возгордился, что купил два или три аршина из полированного сливового дерева, несколько дюжин вексельных бланков с торговыми эмблемами, прейскуранты, золотообрезные бумажки для наклеек, торговые книги и многое другое.
В радостном настроении вернулся он в свой родной город к невесте, единственным недостатком которой была несоразмерно большая голова. Его встретили приветливо и радушно и в ответ на отчет о его путешествии сообщили, что все документы, требуемые для венчания, невеста получила. Но сообщение это было сделано с несколько смущенной улыбкой, словно его хотели подготовить к какой-то незначительной и все же щекотливой подробности. В конце концов все выяснилось. Мать действительно была вдовой по имени Олива, но дочь, рожденная ею до брака, в официальных бумагах и гражданских актах носила фамилию матери. Фамилия же эта была Хайптле. Невеста называлась девицей Хайптле, а будущая фирма — «Джон Кабюс-Хайптле», что означает попросту «Ганс — капустная головка».
Безмолвно стоял жених перед своей невестой, созерцая злосчастную половину своего последнего мастерского произведения, и, наконец, воскликнул:
— И с такой огромной головой называться «головка»!
Невеста, потупившись, испуганно и смиренно ждала, пока пронесется буря, так как еще не подозревала, что Кабюса главным образом прельстила ее звучная фамилия.
А господин Кабюс без лишних разговоров отправился домой, чтобы обдумать, как ему быть дальше. По дороге местные балагуры окликали его Ганс Капустная Головка, ибо тайна его уже была раскрыта.
Три дня и три ночи пытался Джон перековать свое неудачное произведение. На четвертые сутки он решился и сделал предложение матери своей невесты. Но возмущенная женщина, успевшая за это время разнюхать, что у господина Кабюса никакой шкатулки красного дерева с ценными бумагами не имеется, с презрением указала ему на дверь и переехала со своей дочерью в соседний город.
Так растаяло перед взорами господина Джона блистательное «Олива», словно радужный мыльный пузырь в голубом эфире, и он стоял, растерянно сжимая в руке молоток, которым ковал свое счастье. Этот неприятный случай стоил ему последних сбережений, и поэтому он должен был приняться за настоящую работу или искать по крайней мере какой-то реальной основы своего дальнейшего существования. Проверив свои возможности, он нашел, что умеет только отлично брить, а также, править и точить бритвы. Он снял в нижнем этаже узенькую комнатушку и устроился там со своим тазом для бритья, прибив к двери дощечку с надписью «Джон Кабюс». Эту дощечку он собственноручно выпилил из роскошной вывески своей будущей фирмы, отделив от нее с тихой грустью утерянное «Олива». Однако прозвище Капустная Головка за ним так и осталось, и благодаря ему он даже приобрел клиентов, так что в течение нескольких лет жил довольно сносно, скоблил щеки, правил бритвы и, казалось, окончательно забыл о своем заносчивом изречении.
Но однажды завернул к нему человек, только что вернувшийся из длительного путешествия. Сидя в кресле с намыленным лицом, он небрежно спросил:
— Судя по вашей вывеске, в Зельдвиле проживают еще Кабюсы?
— Я последний в роде, — ответил не без достоинства цирюльник, — но почему вы меня об этом спрашиваете, разрешите узнать?
Незнакомец промолчал, и лишь после того, как Джон побрил и почистил его и получил полагающееся вознаграждение, он ответил:
— Я знал в Аугсбурге одного богатого старого чудака, который все уверял, что бабушка его была швейцарка, урожденная Кабис из Зельдвилы, и ему было бы весьма интересно знать, остался ли там кто-нибудь из этого рода.
После этого клиент удалился. Ганс Капустная Головка думал-думал без конца, волновался и, наконец, стал смутно припоминать, что среди его родни была женщина, вышедшая много лет тому назад замуж в Германию и не подававшая потом о себе никаких вестей. В нем внезапно проснулось трогательное семейное чувство, романтический интерес к родословному древу, и он с тревогой спрашивал себя, зайдет ли путешественник еще раз. Судя по скорости, с какой росла его борода, он должен был прийти через два дня. И тот действительно явился точно к сроку. Джон намыливал и скоблил его, еле сдерживая дрожь нетерпения, и когда все было закончено, его, наконец, прорвало, и он стал настойчиво выпытывать более точные сведения. Собеседник ответил: зовут старика попросту господин Адам Литумлей, он женат, но детей у него нет, и живет он в Аугсбурге на такой-то улице.
В течение еще одной бессонной ночи Джон все обдумал и преисполнился решимости стать настоящим счастливцем. На следующее утро он закрыл ставни, упаковал свой праздничный костюм в старый ранец, завязал все свои бережно хранимые знаки отличия в отдельный узелок, запасся удостоверением личности, многочисленными выписками из метрических книг и отправился в Аугсбург тихо и незаметно, словно пожилой подмастерье.
Увидав перед собою башни и зеленые валы города, он еще раз пересчитал имеющуюся у него наличность и нашел, что ему придется теперь во всем себя урезывать, чтобы, в случае неудачи, хватило на обратный путь. Поэтому он остановил свой выбор на самой скромной гостинице, которую ему после долгих поисков удалось найти. Войдя в столовую, он увидел висевшие над столами эмблемы всех ремесел, и среди них эмблему кузницы. Посчитав это добрым предзнаменованием, старый кузнец своего счастья уселся под ней и подкрепил свою плоть завтраком, ибо время было раннее. Потом он спросил себе отдельную каморку, где и переоделся. Он расфрантился в пух и прах, обвешался всеми своими украшениями, а также привинтил к палке бинокль, так что хозяйка, когда он в таком виде вышел из комнаты, даже испугалась его великолепия.
Прошло немало времени, пока он отыскал улицу, которой жаждало его сердце. Наконец он очутился в широком переулке с большими старинными домами, но, казалось, совершенно безлюдном. Лишь несколько времени спустя он увидел служанку с блестящей кружкой пенистого пива. Она хотела прошмыгнуть мимо него, но он задержал ее и осведомился о господине Адаме Литумлее. Служанка указала ему как раз на тот дом, перед которым он стоял.
Джон с любопытством взглянул вверх. Над внушительным подъездом возвышалось несколько этажей с высокими окнами, широкими карнизами и профилями, открывавшими взору бедного искателя счастья вздыбившееся море броских ракурсов. Ему стало не по себе, и он сам испугался грандиозности своего предприятия: ведь он стоял перед настоящим дворцом. Все же он осторожно нажал на тяжелую створку двери, проскользнул внутрь и очутился в роскошном вестибюле. Наверх вела каменная лестница с двумя маршами, широкими площадками и украшенными богатой резьбой перилами. Внизу в пролете лестницы и через открытую дверь светило солнце, и видны были цветники. Джон тихо прошел туда в надежде встретить там слугу или садовника, но увидел только большой старомодный сад с чудесными цветами и каменным фонтаном, украшенным многочисленными фигурами.
Казалось, все кругом вымерло. Вернувшись, Джон стал подниматься по лестнице. На стенах висели большие выцветшие от времени ландкарты, планы старинных имперских городов с крепостными сооружениями и великолепными аллегорическими фигурами по углам. Среди многочисленных дубовых дверей одна была неплотно закрыта. Бесцеремонный пришелец приоткрыл ее и увидал лежащую на кушетке довольно красивую женщину, которая, уронив на пол вязанье, мирно спала, хотя было десять часов утра. Так как кушетка находилась в глубине большой комнаты, Джон с бьющимся сердцем поднес палку к глазам и стал рассматривать представившееся ему видение в свой перламутровый бинокль. Шелковое платье и округлые формы спящей еще усилили впечатление заколдованного замка, которое произвел на него этот дом. Он выскользнул из комнаты и, сгорая от любопытства, стал осторожно и бесшумно подниматься вверх.
Наверху вестибюль переходил в настоящую оружейную палату, увешанную снаряжением и оружием всех столетий. Заржавленные кольчуги, железные шлемы, парадные кирасы эпохи кос и мушек, боевые мечи, золоченые запальники — все это было развешано вперемежку. В углу стояли изящные маленькие пушки, позеленевшие от времени. Словом, это был вестибюль знатного вельможи, и душу господина Джона охватил торжественный трепет.
Внезапно раздался совсем близко чей-то крик. Казалось, будто кричал больной ребенок, и так как он не умолкал, Джон воспользовался случаем и пошел на голос туда, где, очевидно, были люди.
Открыв первую дверь, он вошел в большую галерею, сверху донизу увешанную фамильными портретами. Паркет был сложен из шестиугольных разноцветных плит. Вверху, на лепном потолке, казалось, почти свободно парили гипсовые фигуры людей и животных в натуральную величину, гирлянды плодов и гербы. Перед каминным зеркалом, высотой примерно в десять футов, стоял крохотный, седой как лунь старичок, не тяжелее козленка, в халате из ярко-красного бархата, с намыленным лицом. Он нетерпеливо топал ногами и плаксивым голосом кричал:
— Я не могу так бриться, я не могу так бриться, лезвие притупилось! И никто не приходит мне на помощь! Ой, ой, ой!
Увидев в зеркале незнакомого человека, он замолчал, обернулся и, с бритвой в руке, испуганно и удивленно уставился на господина Джона, который, сняв шляпу, подходил к нему с низкими поклонами. Отложив шляпу в сторону, он с улыбкой взял из рук старика бритву и попробовал ее лезвие, проведя им несколько раз по сапогу, потом по сжатому кулаку, взял мыло, взбил густую пену, словом меньше чем в три минуты выбрил старика на славу.
— Простите, милостивый государь, — сказал Кабюс, — за смелость, которую я взял на себя. Но, видя вас в таком затруднении, я почел это за лучший способ вам представиться, если я действительно имею честь стоять перед господином Адамом Литумлеем.
Старик все еще с удивлением смотрел на незнакомца, потом, взглянув в зеркало, убедился, что еще никогда не был так чисто выбрит, снова со смешанным чувством одобрения и недоверия оглядел мастера своего дела и был вполне удовлетворен его приличным видом. Тем не менее он все еще ворчливым тоном спросил, кто он и что ему угодно.
Джон, откашлявшись, ответил: он некий Кабюс из Зельдвилы. Находясь в путешествии и проезжая через этот город, он не хотел упустить случай повидать и приветствовать потомка своей прабабки. Все это говорилось с таким видом, будто он с детства только и слышал что о господине Литумлее. Тот с радостным удивлением весело и приветливо воскликнул:
— Вот как! Значит, род Кабисов еще процветает! Надеюсь, что он многочислен и уважаем?
Джон, словно странствующий подмастерье перед писцом у заставы, выложил и предъявил все свои бумаги. Указывая на них, он с важностью сказал:
— Род этот немногочислен, ибо я последний его отпрыск. Но честь его остается незыблемой.
Старик, удивленный и растроганный этими словами, протянул Джону руку и приветствовал его в своем доме.
Оба господина скоро выяснили степень своего родства, и Литумлей снова воскликнул:
— Как близко соприкасаются ветви нашего родословного древа! Подойдите же, мой дорогой родственник, и взгляните на вашу благородную и достопочтенную прабабку, мою родную бабушку!
Он обошел вместе с Джоном весь огромный зал и остановился перед чудесным портретом женщины в костюме минувшего века. Бумажная полоска, прикрепленная в углу рамы, удостоверяла личность вышеупомянутой дамы; такие же бумажные полоски были прикреплены к остальным портретам. Правда, рядом имелись и другие надписи, по-латыни, не совпадающие с теми, которые значились на бумажках. Но Джон Кабюс стоял как вкопанный и рассуждал сам с собой: «Значит, ты все-таки ковал искусно. Ибо в этом богатом рыцарском зале благосклонно и приветливо глядит на тебя родоначальница твоего счастья!»
Мелодично и созвучно этому внутреннему голосу доносились до него слова господина Литумлея: о дальнейшем путешествии не может быть и речи, уважаемый внучатный племянник должен оставаться его гостем как можно дольше, чтобы установить более тесную связь. Очевидно, мишурное убранство господина внучатного племянника уже бросившееся старику в глаза, выполнило свое назначение на славу и преисполнило его доверием.
Тут Литумлей изо всех сил дернул ручку звонка, после чего на зов маленького властелина приплелись один за другим несколько слуг, а вслед за ними явилась дама, спавшая в первом этаже, с разрумянившимся со сна лицом и полуоткрытыми глазами. Но когда ей представили вновь прибывшего гостя, она широко раскрыла их и отнеслась к этому неожиданному событию с явным интересом и удовольствием. Джона повели в другие покои, где он основательно закусил, причем супружеская чета ему усердно помогала, напоминая детей, которые охотно едят в любое время. Это чрезвычайно понравилось гостю, так как он видел, что эти люди ни в чем себе не отказывают и умеют пользоваться благами жизни. Он же со своей стороны не давал маху, стараясь, чтобы произведенное им впечатление с каждым часом становилось все благоприятнее. Это ему безусловно удалось, особенно во время обеда, когда каждому из супругов подавали его любимые блюда, а Джон Кабюс все пробовал, все находил превосходным, причем свойственное ему спокойное достоинство придавало его суждению еще больший вес. Они ели и пили на славу, и никогда еще трое почтенных людей не наслаждались вместе более роскошным и в то же время безгрешным существованием. Джон Кабюс чувствовал себя как в раю, но в таком, где грехопадение было невозможно.
Словом, все шло как нельзя лучше. Джон прожил в этом почтенном доме уже неделю и знал все его углы и закоулки. Он всеми способами помогал старику коротать время, ходил с ним на прогулку, брил его с легкостью зефира, что старику пришлось особенно по вкусу.
Между тем Джон заметил, что господин Литумлей часто задумывается и пугается при мысли о возможности его отъезда, на которую он сам время от времени Довольно прозрачно намекал. Тогда он решил, что настало время отважиться на новый, не сильный, но искусный удар, и в конце недели прямо объявил своему благодетелю, что должен безотлагательно уехать по той причине, что дальнейшее промедление только усугубит тяжесть разлуки и ему потом труднее будет мириться со своим скромным образом жизни. Ибо он желает мужественно нести свой удел, удел последнего отпрыска, который обязан в суровом труде и уединении хранить честь своего рода, пока тот не угаснет.
— Поднимитесь со мной в фамильную галерею, — сказал господин Адам Литумлей.
Они взошли. Пройдясь с торжественным видом несколько раз взад и вперед, старик продолжал:
— Выслушайте, дорогой внучатный племянник, мое решение и мое предложение! Вы — последний в роде, и на вас лежит нешуточная ответственность. Но не меньшую ответственность несу и я. Взгляните на меня! Во мне вы видите перед собою первого в моем роде.
Старик горделиво выпрямился, но Джон смотрел на него и никак не мог понять, что все это означает. Старик продолжал:
— Мои слова о том, что я первый в роде, означают следующее: я решил основать собственный род, такой же знатный и значительный, как тот, члены которого изображены на портретах этой фамильной галереи. Ибо это вовсе не мои предки, а члены какого-то знатного, уже вымершего рода в Аугсбурге. Когда я тридцать лет тому назад прибыл сюда, этот дом со всем своим оборудованием и памятниками старины как раз продавался, и я купил его с аукциона как основу для осуществления своей заветной мечты. У меня было большое состояние, но не было ни имени, ни предков, и я даже не знаю имени моего дедушки, который был женат на женщине по фамилии Кабис.
Вначале я довольствовался тем, что объявил своими предками всех, этих господ и дам, превратив их с помощью надписей, которые вы здесь видите, одних — в Литумлеев, других — в Кабисов. Но моих семейных воспоминаний хватило всего на шесть-семь портретов, что же касается остальных, созданных за четыре столетия, то они только глумятся над моими замыслами. Тем настоятельнее встал вопрос о будущем, о необходимости оставить свой собственный знатный и крепкий род, прославленным зачинателем которого я мог бы явиться. Уже давно заказал я свой портрет, а также родословное древо с моим именем у корня. Но злой рок упорно преследует меня. Я женат в третий раз, а между тем ни одна из моих жен не подарила мне даже дочери, не говоря о сыне и продолжателе рода. Мои первые жены, с которыми я развелся, после этого со злости прижили с другими мужчинами кучу детей, и если бы я прогнал мою теперешнюю жену, с которой я живу семь лет, она, наверно, поступила бы точно так же.
Ваше появление, дорогой внучатный племянник, внушило мне мысль об искусственной подмоге, к которой часто прибегают, как гласит история, большие и малые династии. Что бы вы сказали на такое предложение: вы живете в моем доме как родной сын, и я делаю вас своим законным наследником? От вас же потребуется следующее: вы жертвуете формально всеми вашими семейными преданиями (ведь вы последний в роде) и при вводе в наследство, то есть после моей смерти, принимаете мою фамилию. Я же исподволь начну распространять слух, что вы мой незаконный сын, плод сумасбродной юношеской шалости. Вы эту выдумку поддерживаете, не опровергаете ее. Быть может, впоследствии можно будет сочинить какой-нибудь документ, мемуары, маленький роман, какую-нибудь необычную любовную историю, в которой я буду выведен как ее пламенный и безрассудный герой, натворивший много бед, но искупивший в старости свою вину. И, наконец, вам надлежит принять из моих рук ту супругу, которую я выберу для вас из среды знатных девиц нашего города для дальнейшего осуществления моей цели. Вот в целом и в частности мое предложение!
Слушая эту речь, Джон попеременно краснел и бледнел, не от стыда и ужаса, а от радости и умиления перед лицом долгожданного счастья и собственной мудрости, которая его к этому счастью привела. Все же, будучи себе на уме, он сделал вид, будто ему трудно решиться пожертвовать своим честным именем и законным рождением и в вежливых и красноречивых выражениях попросил дать ему сутки на размышление, а затем, как бы в глубокой задумчивости, стал разгуливать взад и вперед по великолепному саду. Прелестные цветы — левкои, гвоздика и розы, царский венец и лилии, грядка герани и жасмина, мирты и олеандры — умильно на него поглядывали и склонялись перед ним, как перед своим господином.
Насладившись в течение получаса ароматом и солнцем, тенью и прохладой фонтана, Джон с глубокомысленным видом вышел на улицу, завернул за угол, вошел в кондитерскую и съел там три горячих пирожка, запив их двумя рюмками хорошего вина. Затем он вернулся в сад и снова ходил в течение получаса взад и вперед, закурив на этот раз сигару. Мимоходом он нашел грядку маленькой, нежной редиски. Вырвав себе пучок, он вымыл его у фонтана с каменными тритонами, которые преданно таращили на него глаза, и направился в прохладную пивную, где запил редиску кружкой пенистого пива. Там он завязал занимательный разговор с посетителями и даже попытался подменить свой родной диалект более мягким швабским, ввиду, той немаловажной роли, которую ему со временем придется играть среди этих людей.
Прошел обеденный час, но Джон с умыслом решил опоздать к обеду. Чтобы разыграть полную потерю аппетита, он предварительно съел три мюнхенские колбаски и выпил вторую кружку пива, которая показалась ему еще вкуснее первой. После этого, нахмурив лоб, он вошел в столовую и с отсутствующим видом уставился на свою тарелку супа.
Старик Литумлей, который, наталкиваясь на препятствие, становился болезненно упрям и не терпел никаких возражений, уже испытывал гнев и опасение, что его последняя надежда стать родоначальником разлетится прахом, и с недоверием стал поглядывать на неподкупного гостя. Наконец неизвестность — суждено ли ему стать основателем рода или нет — стала невыносимой, и он потребовал от Джона сократить суточный срок, данный ему на размышление, и сейчас же принять какое-нибудь решение: он боялся, что суровая добродетель его родственника будет возрастать с каждым часом. Затем он собственноручно принес бутылку очень старого рейнского вина из погребов, о которых Джон еще не имел никакого понятия. Когда духи солнца, освобожденные из плена, стали, благоухая, незримо витать над хрустальными бокалами, издававшими мелодичный звон, когда с каждой каплей жидкого золота, попадавшей на язык, вырастали под носом цветники, суровая Душа Джона, наконец, смягчилась, и он дал свое согласие. Немедленно послали за нотариусом и, попивая чудесный кофе, составили законнейшее завещание. После этого мнимый побочный сын и праотец будущего рода заключили друг друга в объятия. Но то было не горячее объятие людей с плотью и кровью, а нечто гораздо более торжественное, скорее — столкновение двух великих принципов, встретившихся на пересечении своих орбит.
Наконец Джон добился полного счастья. Теперь ему оставалось только не упустить выпавших на его долю благ, с известным вниманием относиться к своему почтенному отцу и тратить карманные деньги, имевшиеся у него в избытке, наиприятнейшим для себя образом. Все это он проделывал с большим спокойствием и достоинством; причем одевался он как барон. Из ценных вещей ему ничего не пришлось докупать, и в этом обнаружилась его прозорливость, так как ему вполне хватало приобретенного много лет тому назад в достаточном количестве и с точным учетом того, что потребуется ему в зените счастья. Битва при Ватерлоо сверкала и гремела на успокоенной груди, цепочки и брелоки колыхались на ублаготворенном чреве, глаза сквозь золотые очки бросали довольные и горделивые взгляды, камышовая трость служила не столько опорой, сколько украшением умного мужчины. Прекрасный портсигар был всегда полон отличных сигар, которые он с толком курил из мундштука со знаменитой группой. Дикий конь приобрел лоснящуюся коричневую масть, а сидящий на нем Мазепа стал бледно-розового, почти телесного цвета, и в результате объединенных усилий скульптора и курильщика это произведение искусства поистине вызывало восхищение всех знатоков. Папаша Литумлей был им также очарован и стал учиться у своего приемного сына обкуриванию пенки, для чего и приобрел целую партию пенковых трубок. Но старик был слишком беспокоен и нетерпелив для этого благородного искусства, так что Джону нужно было все время приходить ему на помощь, направлять его, чем он внушил старику еще большее уважение и доверие к себе.
Вскоре им обоим представилось более важное дело. Папаша стал настаивать, чтобы они сообща придумали и написали роман, который должен был возвести Джона в звание незаконнорожденного сына. Предполагалось, что это будет тайный семейный документ в форме отрывочных воспоминаний. Чтобы предотвратить ревность и беспокойство со стороны госпожи Литумлей, решено было писать этот роман тайком и незаметно спрятать его в будущем семейном архиве. Лишь со временем, когда род Литумлеев расцветет, этот документ должен был появиться на свет и поведать миру историю его происхождения.
Джон заранее решил называться после смерти старика не просто Литумлей, а Кабюс де Литумлей, так как питал к своей фамилии, которую он выковал с таким изяществом, вполне простительную слабость. Что касается документа, который они собирались сочинить, то, поскольку он лишал его законного происхождения и превращал его мать в распутницу, Джон решил со временем сжечь его без всяких церемоний. Но пока ему приходилось принимать участие в работе над его созданием, что несколько омрачало его благополучие. Все же он благоразумно подчинился необходимости и однажды утром заперся со стариком в садовом павильоне, чтобы взяться за дело. Они уселись за столом друг против друга, и тут им вдруг стало ясно, что осуществить эту идею труднее, чем они полагали, так как ни тот, ни другой в своей жизни не написал и сотни связных строк. Им никак не удавалось начало, и чем больше они шушукались, тем труднее было им что-либо придумать. Наконец сын сообразил, что для создания документа, рассчитанного на долгое хранение, требуется прежде всего стопа плотной и красивой бумаги. Обоим это соображение показалось убедительным. Они вышли и в поисках такой бумаги дружно обошли весь город. А так как погода, стояла жаркая, они сразу рассудили, что нужно зайти в кабачок освежиться и собраться с мыслями. Там они с удовольствием выпили по нескольку кружек пива, поели орехов, хлеба, сосисок, после чего Джон вдруг заявил, что начало романа он уже придумал и должен прямехонько побежать домой, чтобы на свежую память записать его.
— Ну, беги скорее, — сказал старик, — а я пока придумаю продолжение. Чувствую, что дело к этому идет.
Джон со стопой бумаги в руках вошел в павильон и записал следующее:
«Это случилось в 17… году. Год этот был урожайный. Ведро вина стоило семь гульденов, ведро яблочного сидра — полгульдена, литр вишневой настойки — четыре бацена, булка весом в два фунта — один бацен, а такая же буханка ржаного хлеба — полбацена, а мешок картофеля — восемь баценов. Урожай сена был хороший, мера овса стоила два гульдена. Урожай гороха и фасоли тоже был хороший, а льна и пеньки — плохой, масличных же растений, сала и всякого жира было вдоволь, так что в общем получилось такое странное явление, что населению еды и напитков хватало, но с одеждой дело обстояло плохо, с освещением же, напротив, хорошо. Так закончился старый год, и каждому, само собой разумеется, было интересно знать, что принесет ему новый. Зима была такая, как хорошей зиме полагается быть — холодная и ясная. Теплая снежная пелена лежала на полях и защищала молодые всходы. Но тут в конце приключилось нечто странное. В течение февраля месяца снегопад, оттепель и мороз так часто следовали друг за другом, что появились не только всякие болезни, но и образовались во множестве ледяные сосульки, так что вся местность напоминала большой стекольный магазин, а жители ходили с дощечкой на голове, чтобы предохранить ее от падающих острых ледяшек. Однако в общем цены на продукты оставались те же и поколебались лишь при наступлении той достопримечательной весны».
Тут примчался старик, выхватил у Джона лист и, не прочитав того, что было написано, без лишних разговоров написал следующее:
«Но вот явился Он, и звали его Адам Литумлей. Он шутить не любил и родился в 17… году. Налетел он поэтому как весенняя гроза. Уж был он таковский. Носил он красный бархатный камзол, шляпу с пером и шпагу на боку. Носил он золотой жилет с изречением: «Молодости все дозволено!» Носил он золотые шпоры и ездил верхом на белом коне. Он поставил его в конюшне в первой попавшейся гостинице и воскликнул: «Ну, черт с ним! Теперь весна, а молодость должна перебеситься!» Он за все платил наличными, и все ему удивлялись, он пил вино, он ел жаркое, он говорил: «Все это мне нипочем». А потом сказал: «Приди ко мне, любимая красотка, ты мне дороже, чем вино и жаркое, серебро и золото. Мне на них наплевать! Уж ты как хочешь, но чему быть, того не миновать!»
Тут старик неожиданно застрял и не мог больше ничего придумать. Прочитав совместно все написанное, они нашли, что сделано недурно, а потом в течение недели собирались с мыслями для дальнейшей работы, причем вели очень ветреный образ жизни и часто заходили в пивную в поисках вдохновения; но счастье улыбается не каждый день. Наконец Джон снова поймал нить рассказа и, прибежав домой, написал продолжение:
«С такими словами обратился молодой Литумлей к некоей девице Лизелейн Федершпиль, которая жила на окраине города, где было много садов и начинались рощицы и перелески. Это была одна из самых прелестных красавиц, которые когда-либо рождались в этом городе, с голубыми глазами и маленькими ножками. Она была так чудно сложена, что ей не приходилось тратиться на корсет, а ввиду своей бедности она скопила из этих сбережений некоторую сумму и купила себе фиолетовое шелковое платье. Но все это было омрачено общей грустью, которая также трепетала не только на миловидном лице, но во всех гармонических членах девицы Федершпиль, так что в тихую погоду, казалось, слышны были печальные аккорды эоловой арфы. Ибо наступил достопамятный месяц май, когда смешались все времена года. Вначале шел снег, и соловьи пели с хлопьями снега на голове, так что казалось, будто, на них надели белые колпачки. Потом вдруг наступила такая жара, что дети купались на свежем воздухе и вишни зрели, о чем повествует хроника в следующем четверостишии:
Эти явления внушали людям тревогу и действовали на них по-разному. Девица Лизелейн Федершпиль, будучи особенно чувствительной, предалась раздумью и впервые поняла, что ее радость и горе, ее добродетель и падение — в ее собственных руках; вот почему, держа весы и взвешивая на них эту ответственную свободу, она очень опечалилась. Но как раз в это время предстал перед ней тот повеса в красном камзоле и без околичностей сказал:
«Федершпиль, я люблю тебя!»
Услышав это, она по велению судьбы изменила свой, образ мыслей и звонко рассмеялась».
Поделиться книгой: