Без игры

Федор Кнорре

Без игры

Без игры

Пятеро матросов, не торопясь, вразвалку вышли из ворот порта и вдруг заметили автобус. Все разом сорвались с места, как на стометровке, промчались через площадь и с разбега, один за другим, еле касаясь поручней, со смехом взлетели в отходивший автобус. Там они сбились в кучку, глубоко и весело дыша после гонки, и уже не могли остановиться и все хохотали и дурачились, как мальчишки.

Путь от порта к центру города был длинный и не очень интересный, автобус много раз останавливался. В трясущееся, мотающееся, потрепанное его нутро, именуемое на выставках «салоном», народу набивалось полным-полно. Потом становилось посвободнее, а этим пятерым было все равно — все хорошо. Они глазели на знакомые перекрестки и магазины, которых не видели всего полгода, и, представляясь, что все позабыли, нарочно путали их названия.

Андрей делал надменное лицо, вглядываясь в окно, и раздраженно тянул с американским акцентом:

— Шорт побирай! Не уснаю май Калфоонья! Тут есть Сингапоа вшмятку!

Все они были с одного морозильного траулера, Сингапура в глаза не видали, но от этого было только смешнее. Удивительное дело. Уж до чего опротивел Андрею этот траулер, как он жаждал вырваться на берег к нормальной человеческой жизни, а в ту минуту, когда он в последний раз перед уходом заглянул в свою тесную каютку, какое-то сентиментальное грустное чувство его охватило, как будто он расставался навсегда с хорошим куском своей жизни. Кусок этот — почти полугодовое плавание, в которое он отправился совсем по особым обстоятельствам, было для него изнурительно тяжелым. Бывали моменты авралов, когда он еле скрывал унизительное чувство отчаяния, тоски от усталости и своей неумелости, слабости, но как-никак он через все это прошел, выдержал, хотя никто никогда не узнает, чего ему это стоило. Наконец все кончилось. Он свободен. И вот ему вдруг чего-то жалко! Чего? Того парня, каким он был на корабле и уж не будет на суше? Черт его знает, просто по-дурацки устроен характер у человека.

Один за другим ребята прощались и сходили на своих остановках, задерживались на минутку, чтоб махнуть рукой на прощание.

— Мне здесь! А тебе?

— Мне дальше.

Сошел приятель — тралмейстер Дымков, похлопав пальцами по тому месту на груди, где под пальто у него был боковой карманчик пиджака, куда он сунул в последнюю минуту длинный, оторванный от края газеты листок с номером телефона Андрея.

— А тебе дальше? Тебе где сходить?

Он с отвращением почувствовал, что начинается неизбежное вранье. Он и Дымкову-то еле решился именно в последнюю минуту признаться хотя бы в том, что у него есть «личный» телефон.

— Мне до самого конца.

— Ого! Ну, бывай!

Ему, собственно, давно пора было сходить. Но, даже оставшись в одиночестве, из чувства какой-то глупой неловкости, точно уж очень нечестно было так сразу обмануть ушедших товарищей, он не сошел на первой же остановке, а действительно доехал до конца.

Монетки для автомата были припасены заранее. Позвонив по телефону, он вышел из будки, слегка усмехаясь после разговора.

Теперь нужно было подождать. Он осмотрелся и неторопливо подошел к табачному киоску. Приличных сигарет не было. Он купил самые дешевые. Надорвал пачку, щелчком выбил одну сигаретку, сунул в рот, закурил и, с первой затяжкой, непринужденно прислонился плечом к углу ларька. Остальную пачку он плавным движением руки пустил через весь тротуар в урну. Вращаясь в планирующем полете, она описала в воздухе дугу и безошибочно, точно упала в урну.

Девушка, у которой перед носом пролетела пачка, вздрогнула и быстро обернулась, глянула на него маленькими, очень сердитыми глазками. Все еще усмехаясь после телефонного разговора, он смотрел ей в лицо, и она, еле спрятав ответную усмешку, прошла мимо.

«Сейчас оглянется»,— подумал он, и она тут же оглянулась, совсем уже весело. Одним взглядом он как взвесил и сфотографировал ее всю, просто так, бескорыстно, по привычке; немножко коротышка, и голова немножко ушла в плечи, икры толстоватые, это никуда. Мордочка-то вполне ничего, но злая. Злая, в конце концов, тоже ничего. Но коротышка.

Она обернулась, уже издали, еще раз. «Топай, топай!..» — проговорил он ей вслед, голоса его она, конечно, не слышала, только видела его шевельнувшиеся губы. Она вздернула голову и пошла дальше какой-то новой, как ей казалось, вероятно, особенно изящной походкой, бедная коротышка.

Сверкающая «Волга» подлетела и с визгом тормознула у самого тротуара. Сестра Зинка, сидевшая за рулем, повалилась боком на сиденье и, распахнув дверцу, до половины вывалилась из машины. Ее полновесный бюст, туго обтянутый алым батником, вздрагивал от смеха.

— Из дальних странствий возвратясь! Какой-то обормот!..— дальше она не придумала и захохотала, подставляя ему щеку. Они ткнулись носами в щеки в братском поцелуе.

— Пусти-ка меня, я сам!

Перебирая ногами в белых шелковых брюках, Зинка, не вставая, подвинулась по сиденью, уступив ему место за рулем.

Замечательно приятно было вернуться к этому знакомому ощущению: правая рука мягко, как бы расслабленно лежит на баранке сверху, а левая только чуть придерживает ее тремя пальцами снизу, сам сидишь, далеко откинувшись на спинку, с безучастным видом, точно в кресле у себя дома, а машина несется и, повинуясь едва заметному нажатию ступни, легко обходит других, кого ты наметил, и плавно закладывает лихие повороты, но по всем правилам. Машину классно водить он не разучился, нет!

— Воняет от тебя, скиталец морей, альбатросик! Рыбным магазином и еще... паленой газетой! Сунуть тебе свежую?

Она, не глядя, отщелкнула крышку ящичка, вытащила пачку в целлофановой обертке с желтым верблюдом на этикетке, прикурила от автозажигалки сигарету, глубоко затянулась сначала сама, потом сунула ее ему в рот.

Кабина наполнилась приятным, чуть дурманящим ароматом.

Он удовлетворенно хмыкнул, перекатывая сигарету из одного угла рта в другой, полоща рот дымом.

— То-то, дяденька!.. Больше не будешь маму не слушаться?

— Там разберемся. Увидим.

— Сказал слепой и бухнулся в яму. А я просто уверена была, что ты сбежишь!

— Вот дурак и оказался. Маман на даче? Ясно. Ну как у вас тут все?..

— В норме. Я на два кило семьсот пятьдесят похудела... Что ж ты про Юльку не спросишь?

— Сама не можешь сказать?

— Нечего говорить. В норме. Потрясена твоим подвигом до глубины души. Хотя не очень.

Дача была зимняя, с центральным отоплением, Анна Михайловна, мама Зинки и Андрея, — «семьевладелица», как они ее называли, переезжать в город действительно все еще не собиралась, несмотря на холода и выпавший снег.

Запахиваясь в шубку, без шапки, в отличном парике, очень ее молодившем, она, стуча каблуками, сбежала с крыльца навстречу машине и бросилась целовать Андрея, постанывая от радости, со слезами на глазах.

Посреди полированного круглого стола в холле на блюде лежал горбатый каравай с серебряной солонкой.

— Ах ты, пес, позабыла!.. — Зинка схватила блюдо и плаксиво запричитала, закланялась: — С возвращением тебя во отчий домишко, блудящий сыночек наш Андрюшенька! Не обессудь, родименький! — и ткнула краем блюда в живот Андрею так, что солонка поехала с горба под горку и чуть не свалилась.

Мать вовремя подхватила солонку и держала ее на отлете в одной руке. Другой она осторожно полуобнимала сына.

— Слава богу, вернулся!.. Наконец он опять дома!.. Наконец все это кончилось!.. — все повторяла Анна Михайловна со все возрастающим шумным облегчением, постанывая и отдуваясь, точно после каждого возгласа с нее сваливалось по тяжелому мешку. Впрочем, никакого преувеличения во всем этом не было. Она именно так все и чувствовала. — Что мы из-за тебя пережили!.. (мешок!) Какие мне снились ужасные сны! (еще мешок!) — И, наконец, уже с полным облегчением: — Иди скорей прими душ и сними это все с себя.

— Мама, на корабле душ лучше нашего. И я вчера вечером мылся.

— Как это на него похоже! — в горьком восторге зашлась мама. — Он будет теперь расхваливать свой душ, свой пароход, и капитана, и матросов... и что там райское житье, да?

— Этого он не будет, — сказал Андрей. — Все в общем было о’кей. О’кей, но не сахар.

— Я тоже так думаю. Ты, наверное, проголодался? Что там давали на третье?

— Компот.

— Всегда компот?

— Всегда компот!

— Ты же наверное, голодный?

— Да нет!

— Взгляни на стол.

Он посмотрел, потянул носом и свистнул:

— Да-а, пожалуй, ничего... Это я могу...

Пока он лежал в ванне, задумчиво подсыпая из флакона в воду, себе на живот кристаллики лаванды, мать тормошила Зинку:

— Ну, ты с ним говорила? С этим кончено? Он больше не будет дурить?

— Даже и не думала спрашивать!

— С его способностями... с его возможностями вдруг уйти в какие-то матросы и полгода морозить рыбу. Из-за чего? Из-за девчонки! Из-за обыкновенной дуры девчонки!

— Я бы не назвала ее дурой, — томно протянула Зинка, пуская колечки дыма.

— Все девчонки дуры. И ты сама тоже. Как же ее назвать. Ей чудом достался такой парень. Мужественный. Красавец. Умница... Сложен! Я была уверена, что он ее в конце концов бросит. А вместо этого — в матросы! Невообразимо! В наше время просто никто не поверит: она же его чуть ли не прогоняет от себя!

— Вот именно... чуть-чуть выгоняет его вон... Слегка захлопывает у него дверь перед носом. И вежливо просит больше не соваться.

— А ты-то откуда знаешь?

— Господи! Да ведь я же подслушиваю. По отводной трубке. И вообще... Он и сейчас ей уже звонил, трубку взял какой-то мрачный тип с похмелья или спросонья. «Ее нет, и неизвестно». Папаня ее, что ли?

— Папаня?.. Я его не разглядела даже, видела один раз на свадьбе. Явился в сером пиджаке. Кто он такой? Невзрачный какой-то, служащий, кажется?

— Вероятно. В конце концов, наш папа тоже ведь служащий... Хотя, в общем, это как-то глупо звучит. Он занимает пост, а не служащий.

— Прекрати ты свою болтовню... Он ей уже звонил, не успел вернуться! С его-то характером! Не узнаю и не узнаю своего сына!.. Хотя, конечно, это у него пройдет... Но эти полгода я ей никогда не прощу!

— Все проходит. Пройдет и это! — философски изрекла Зинка, задрала ноги и скрестила их на спинке кресла. — А за ее ноги я отдала бы три года жизни.

— Какие еще ноги?.. Что за ноги?..

— Ноги? Это вот отсюда, — Зинка приложила палец к бедру и дотянулась сколько могла дальше к щиколотке задранных ног, — и вот досюда. Ну, пускай, не три — ну два года. И я бы не прогадала. С мордочкой-то я и со своей перебьюсь. Ничего.

— Что за глупости! Можно подумать, что ты кривоногая!

— Еще не хватало!.. Нет, у меня ничего, но в брюках мне лучше.

— Как это на тебя похоже, Зинаида! Ни о чем серьезном с тобой невозможно стало разговаривать.

— Маму-уля? Это ноги-то несерьезно? Да если на свете есть пять-шесть действительно важных для человека вещей, то ноги для девушки — это...

— Чушь, чушь, не могу слушать! — почти затыкая уши, Анна Михайловна уже уходила из комнаты.

После праздничного, в честь приезда Андрея, завтрака, напоминавшего обед с холодными закусками, Анна Михайловна занялась телефоном, целиком ушла в свою деловую и неделовую телефонную жизнь, а он остался вдвоем с сестрой на теплой веранде второго этажа. За чисто протертыми стеклами были видны ряды кустов, яблони и грядки, присыпанные снежком... Рейки частого переплета на окнах тоже были оторочены полосками пушистого утреннего снега.

Выпили по третьей рюмке коньяка и закурили. Бутылка стояла на столе, ноги у обоих были выше головы, сыроватые поленья потрескивали, пуская струйки дыма в камине.

Все это было ненарочно, они не замечали, что заняли свои места, приняли позы, даже сигареты в пальцах держали именно так, как следовало. Сидели, пили, курили у маленького каминчика по заложенной в них готовой мизансцене. Сам небрежный тон разговора тоже был запрограммирован заранее, виденными фильмами, книжками, спектаклями, и кто его разберет, чем еще, что их некогда покорило и убедило, что вот так себя и ведут настоящие ребята. Только говорили-то они о своем, никем не запланированном.

— Если ее не будет дома — и раз, и два, и три, — что ты будешь делать?

— Поеду. Я даже сегодня поеду. Вечером, когда она домой вернется из института.

— И что ты ей скажешь?

— Я ее увижу. Ну, пускай хоть увижу.

— Не очень четкая программа.

— Никакой программы. Я просто войду и вдруг ее увижу. Пускай она что-нибудь скажет. И будь что будет. Бросим об этом.

— У тебя хоть какие-нибудь друзья-товарищи завелись там, в плавании?

— Представь себе — да. Ко мне потом стали относиться вполне... Нет, все было в норме. Пожалуй, двое или один. Дымков... мы с ним, кажется, подружились. Не знаю... Ну, какая дружба?.. Ну, мы часто с ним работали в паре. Увижу его морду, и мне приятно, и — я вижу — ему тоже приятно. И от этого обоим как-то славно. Он о себе все рассказывал, а когда заметил, что я чего-то все недоговариваю, он ко мне не приставал. По-моему, он подозревал, что у меня какое-то темное пятно в прошлом, и деликатно не лез с расспросами.

— Ну уж на уголовника-то ты не похож. Темное дело! Пфу! Недогадлив он, наверное!

— Наоборот. Он верно учуял, что что-то есть, чего я все недоговариваю, отвожу в сторону. Тут неважно: темное или светлое. Пускай белое. Как неоткрытая земля на карте: белое пятно. Пробел. А он это безошибочно уловил.

— Ты его приведешь к нам? Он неженатый?

— Да нет, что ты!.. Но вот тут и начнется... Мы там скидывались по рублю, делились трешками, сигаретами, поменялись старыми тельняшками, и вдруг я его приведу, и вот тут усажу у камина, огонек потрескивает, снежочек в садике, ну, поставлю водку, а французский коньяк спрячу в бар. И все уже противно, обман какой-то. Мутит!

— А ты не прячь. Зачем прятать?

— Он сразу подсчитает, прикинет, сколько вахт надо отстоять ночных, и штормовых, и всяких за такую бутылку! Не из-за бутылки же я плавал? А если у меня такие бутылки и так на столе, зачем я дрог, считал часы на ледяной вахте? И выходит так и так, что я ему не товарищ. Ну, мы посмеемся, пошутим, а дружбе нашей крышка. В другой раз его сюда не заманишь... Ты соображаешь? У нашего капитана нет собственной машины. А у меня есть. Парни копят на мотоциклы, обдумывают, в чем ужаться, планируют, радуются, предвкушают... А мне папа ко дню рождения подарил «Волгу» последнего выпуска, и эта дача, и все такое... Какого же черта мне вкалывать за гроши? Усекла? Я-то ведь не виноват, но какая-то дурацкая фальшь тут есть. Как ни верти. Нет, не пойду я больше в море.

— Конечно, не пойдешь. И папа не допустит.

— Ну, он-то что может сделать!