Крейсерова соната

Адмирал молчал, сухо поблескивая серыми глазами, окруженными тонкими лучистыми морщинами, похожими на трещины в разбитом стекле перископа.

– Сомневаюсь, что информация, которую я намерен вам сообщить, является общеизвестной и доступна даже вам, человеку, которому по осведомленности нет равных в военно-морском флоте…

– Мы информированы лишь в той части, в какой являемся одной из составляющих ядерной триады Америки. Мы не претендуем на абсолютное знание и не можем конкурировать с осведомленностью офицеров «Неви Энелайзес», – в ответе адмирала была едва различимая ирония действующего подводника в адрес высоколобых представителей штабов и разведок, чье увлечение спиритуальными, нетрадиционными знаниями стало предметом публичных насмешек.

– Вы намекаете на публикации в «Нью-Йорк таймсе» и «Уолстрит джорнал», а также на серию фельетонов в «Филадельфия инквайер» о магах и экстрасенсах разведки, которые объясняют ускоренное строительство церквей в России намерением русских перевести противостояние с Западом в религиозную плоскость? А также упоминание о русском секретном оружии, топографической бомбе, способной направленным взрывом изменить координатную сетку Земли и вызвать цивилизационный хаос смещением часовых поясов? Что ж, это может показаться забавной шуткой, если бы не являлось утечкой стратегической информации, засвечивающей уровень наших представлений о противнике. Должен вам сообщить, что по факту этих утечек уже начато секретное расследование в рамках закрытой комиссии Конгресса и нескольких отделов ЦРУ. Именно эти утечки заставили руководство страны форсировать выход «Колорадо» в океан и побудили меня разделить с вами приятное общество на борту. В процессе плавания я уполномочен поделиться с вами сверхсекретной информацией, которая содержится в конверте с боевым приказом, подписанным Президентом.

– Что вы имеете в виду, сэр?

– Я бы хотел информировать вас, адмирал, о назначении русской субмарины «Москва». О спецвооружении этой лодки, которое не значится ни в каких реестрах и справочниках и о котором вы не прочтете ни в «Джейн», ни в закрытых инструкциях нашей военно-морской разведки. О топографической бомбе, которую носит с собой русский подводный крейсер, и о том сокрушительном для Америки эффекте, который несет в себе это оружие.

Адмирал изумленно поднял брови, отчего изменился изящный рисунок морщин вокруг его глаз:

– Весь внимание, сэр…

– В секретном докладе ЦРУ за пятьдесят третий год упоминается послание Сталина Президенту Трумэну перед испытанием русской термоядерной бомбы на Новой Земле. Сталин сообщает Президенту, что дал указание физикам втрое снизить мощность заряда. Ибо геофизические расчеты показывают, что взрыв планируемого заряда приведет к чрезвычайному сотрясению земной коры в районе Северного полюса. Это сместит земную ось таким образом, что полюс толчком передвинется из пустот Ледовитого океана в район Гренландии. В результате толчка в Атлантическом океане возникнет волна высотой сто сорок метров, которая со скоростью восемьдесят километров в час двинется в сторону Соединенных Штатов и Канады. Удар этой волны до основания разрушит цивилизацию Североамериканского континента, абсолютно изменит его рельеф и климат. Упомянутую ударную волну Сталин именовал Атлантическим валом. Называл себя человеком, который спасает Америку, нуждаясь в ней как в элементе послевоенного биполярного мира. Возможно, в ответ на послание Сталина Президент Трумэн не привел в действие план «Нордтоп», предполагавший превентивный ядерный удар по Советам в момент, когда у Штатов было абсолютное преимущество в носителях и боеголовках.

Грайдер умел придать своему лицу вид выставленного вперед локтя. Этот разведчик, чья морщинистая физиономия напоминала старое кавалерийское седло, не внушал адмиралу доверия. Кольчатая черная бородка, агатовый темно-лиловый перстень делали его похожим на факира, чему немало способствовали загадочные речи. Этому экстравагантному магу от разведки приходилось вручать судьбу великолепной лодки, совершенных механизмов и самозабвенного экипажа, составлявшего цвет человечества. «Колорадо» обладала таким оружием, что была способна неслышно подкрасться к русским берегам и расстрелять у пирсов остатки флота, жалко догнивающего в обезлюдевших базах. Когда стало известно, что Томас Доу прибывает на лодку с правом командирского приказа, Грайдер подумал, что поход обретает черты экспедиции, которую предпринимали нацисты в Гималаи и пустыню Гоби в поисках арийской прародины.

– С тех пор ситуация усугубилась, – Томас Доу энергично двигал морщинами. Они складывались на лбу в кабалистические знаки, словно были начертаны на двух раскрытых пергаментных страницах. – Льды Антарктиды ускоренно тают. Ледники Гренландии набирают массу и вес. Земля напоминает гантель, состоящую из двух гигантских култышек льда. Земная ось становится все более неустойчивой. Топографическая бомба или, как называют ее русские, «Рычаг Архимеда», взорванная неподалеку от Северного полюса, столкнет ныне существующую земную ось, перебросит ее верхнее окончание в район Гренландии и вызовет этим всеразрушающий Атлантический вал. К изготовлению подобных зарядов Россия приступила незадолго до прихода к власти Горбачева. Сложным образом, воздействуя на честолюбие русского лидера, влияя на него через жену Раису, внедряя в научные круги СССР наших агентов, мы заложили в их военные программы технические и финансовые ловушки. Нам удалось максимально замедлить реализацию этой программы. Однако к моменту распада Советов они спустили на воду крейсер «Москву», оснащенный топографической бомбой. Как я сказал, ее прямой эффект – материальное разрушение Америки. Побочный – слом топографической сетки Земли, что приведет уцелевшие государства запада к топографическому хаосу, к бесчисленным катастрофам самолетов, кораблей, суперкомпьютеров, краху банковской системы, параличу транспорта, нефтепроводов. Советский Союз был готов к изменению координатной сетки Земли, к смене часовых поясов. Этот резервный вариант находится в руках русского Генштаба и является гарантом их безопасности.

Томас Доу сжал металлически-синие брови, направил взгляд на поверхность озерка, где сновали разноцветные рыбки.

– Знатокам русской истории известно, что те давно уже практикуют перенесение координат как метод геополитической и религиозной экспансии. Сначала они пытались перенести в Москву координаты итальянской столицы, назвав Москву Римом. Позднее, при одном знаменитом патриархе, была предпринята попытка перенести в Россию координаты Святой Земли, в результате чего под Москвой возник Новый Иерусалим. Топографическая бомба есть прямое продолжение этих усилий, которые и являются внутренним содержанием знаменитой русской идеи. Вам могут показаться странными мои слова, адмирал. Но экипаж «Москвы» подбирался русскими с учетом метафизики русской жизни. Все эти люди, двести человек экипажа, обладают свойством, которое на старомодном языке зовется святостью. Их присутствие на лодке обеспечивает мистическую компоненту топографической бомбы. Само их пребывание в составе русского населения, которое деградирует, вырождается, лишено национального духа, является для нас, американцев, непреодолимой преградой в деле покорения России. Преградой, устранить которую могут лишь радикальные средства. Персональное изучение экипажа «Москвы» позволяет утверждать, что среди них присутствуют люди с нетривиальными свойствами. Многие из них готовы игнорировать смерть. Другие религиозно верят в Россию. А находящийся среди них акустик, капитан-лейтенант Плужников, понимает язык рыб, добывая с их помощью информацию о наших подводных и надводных кораблях, удаленных на тысячу километров.

– Весьма возможно, сэр, – холодно заметил адмирал, подчеркивая своей отстраненной любезностью степень презрения к праздной болтовне карьериста из разведывательного ведомства. – В таком случае, сэр, нам приходится радоваться, что мы, наконец, оторвались от столь опасного объекта. Остается уповать на рачков и креветок, язык которых еще не расшифрован русским акустиком. Это позволит нам увеличить дистанцию.

– Не обольщайтесь, адмирал. Мы сейчас подойдем к карте, и я покажу вам пункт, куда вы направите «Колорадо». Это район применения русскими топографической бомбы, где они оказываются каждый раз для отработки учебных пусков. Точка опоры, куда они хотят поместить «Рычаг Архимеда». Когда мы зафиксируем их присутствие, я вскрою конверт и зачитаю вам приказ Президента. Понятно ли я изъясняюсь? – Томас Доу направил мерцающие трубки в зрачки Грайдеру. Впрыснул жгучий пучок лучей. Тот почувствовал, как сгорела часть его сетчатки и глаза затмили лиловые бельма.

Томас Доу перевел взор на летающих бабочек. Бабочки, повинуясь таинственной воле, разом вспорхнули. Усеяли парадный мундир адмирала. Нежно-голубые, изумрудно-зеленые, огненно-алые, покрыли грудь, рукава и плечи. Сквозь этот волшебный покров стали почти неразличимы золотые позументы и орден «Пурпурное сердце», полученный адмиралом за поход на субмарине вокруг земного шара.

Командир «Москвы» не покидал центральный пост. Уверенно вел крейсер к полюсу, где на соленой поверхности недвижно покоился купол льда, над которым, окруженная голубой дымкой, среди разноцветных миров, восхитительно сияла Полярная звезда. Часть экипажа отдыхала в уютных каютах, ловя в чутком сне бульканье «громкой связи», торопливый стук башмаков, стальную вибрацию оболочки, по которой, как по коже огромного животного, пробегал едва уловимый трепет жизни. Другие моряки несли вахту, распределялись равномерно по всей длине лодки, втискивались в тесные ниши, похожие на футляры для человеческих тел, подпирали головами и спинами стальные своды, подобно кариатидам. Штурманы прокладывали по карте маршрут, исчисляя координаты, которые выдавали им гироскопы в своем непрерывном, сонном вращении. В реакторном отсеке, у пульта, драгоценно мигавшего как новогодняя елка, операторы поддерживали ровный мощный огонь ядерной топки. В головном отсеке, словно усыпленные рыбины, лежали на стеллажах боевые торпеды, и недремлющие торпедисты были готовы направить их гладкие, полированные тела в трубы торпедных аппаратов, которые, словно чуткие ноздри, прорезали нос лодки.

Командир настолько знал и любил свою лодку, чувствовал ее настроения, тайные недомогания, ее могучую плоть и бестелесный дух, что иногда сам себе казался стальной громадой, запущенной в Мировой океан.

Его выпуклые бока состояли из прочных шпангоутов, на которые были натянуты титановые и стальные листы, словно грубая черная кожа. Раскаленный пах был наполнен неистощимой энергией, от которой все огромное тело получало неукротимое стремленье вперед. В лобной кости трепетало нежное чувствилище, откликавшееся на пульсации океана, на каждый пузырек и песчинку, всплывавшие на пути. Из затылка выдвигалась стальная труба, застекленная хрустальными призмами, хрупкие штыри, протыкавшие поверхность воды, ловившие позывные и коды неба. Его стиснутые ноги кончались лопастями винтов, отталкивающих тугие водовороты. Растопыренная рука была вытянута вперед, и каждый палец завершался торпедой. На упругих ребрах как мускулы, бугрились связки крылатых ракет. И во всем могучем теле, с напряженными мускулами, ухающим сердцем, пузырями воздуха, перетекавшего в просторных легких, – глубоко, в подбрюшье, таился главный орган, ради которого было сотворено подводное диво, по образу и подобью Бога, явившего себя в виде огромной рыбы, – контейнер с топографической бомбой.

– Командир, – штурман предстал перед ним, покинув свой сумеречный пост, где голубые и желтые, будто горящие луны, пламенели экраны. – Приближаемся к точке всплытия. До нижней кромки льда семьдесят восемь метров. Предположительная толщина ледового покрова – два метра.

– Готовимся к всплытию, – командир взглянул на округлый свод, по которому струились бесчисленные жгуты и трубы, выстилая изнутри корпус лодки, подавали по отсекам воздух, свет и тепло, гидравликой, электроникой, легкими толчками и сжатиями соединяли множество машин и приборов в нерасторжимое живое единство. Сквозь титановый свод он чувствовал литую толщу непроглядно-черной воды, зазубрины льда, свисавшего вниз, в океан, крепкий наст, изрезанный полярным ветром, с заледенелым когтистым следом медведя. А надо всем распахнулось небо с многоцветными полярными радугами и высокой, в центре неба, голубой звездой.

– Самый малый!.. – он послал команду в ходовой отсек, где мотористы стали глушить обороты винтов. – Продуть кормовую!.. – забулькало, заревело в цистернах, куда хлынули тугие пузыри воздуха, вытесняя воду, медленно приподымая корму.

Лодка повисла в океане, окунув отяжелелую голову. Командир посылал команды на рули, балансировал, гасил скорость, осторожно и чутко приближал лодку к поверхности, обрабатывая зубчатый поддон ультразвуковыми посылками. Выбирал место, где меньше было острых сосулек и можно было прикоснуться ко льдам железным туловом, не опасаясь смять и расплющить рубку.

– Продуть носовую!.. – крейсер звякнул рубкой по ледяному клыку, обломил его. Стон удара, грохочущий звон пробежал по лодке, породив в сердцах моряков ужас, от которого проснулась отдыхавшая часть экипажа, кок на камбузе просыпал соль в кипящую кастрюлю с борщом, канарейки в комнате отдыха панически забились в клетке, роняя желтые перышки.

– Продуть среднюю!.. – Лодка переполнялась воздухом, всплывала, давила на толщу льда. Лед выгибался, покуда ни лопнул, и под мощным давлением пробежала первая трещина, породив жуткий грохот. Трещина заструилась, ветвясь и множась. Казалось, кололись огромные граненые стаканы. Лед крошился, кипел, брызгал множеством ломтей и осколков, открывая черную жуткую полынью. В блещущей прорубе начинала взбухать литая спина, омытая океаном. Сбрасывала ревущие водопады, стряхивала ледяные глыбы. Выдавливалась, словно громадный черный пузырь. Крейсер всплыл среди ночных зеленоватых льдов, под бриллиантовыми звездами. У бортов нежно звенели льдины, журчали ручьи, мерцала лакированная рубка.

– Экипажу подняться на палубу!.. – командир, радостно-сдержанный, был благодарен команде за виртуозный маневр, позволивший крейсеру взломать купол Мира, всплыть под Полярной звездой. В награду за удачу командир позволил утомленным морякам покинуть железное чрево лодки, наполненное металлическим воздухом, выйти под открытое небо, полюбоваться несравненной красотой мира. По одному поднимались из рубки на глянцевитую палубу, на которой прожектор зажигал черные лужи ртути. Лучи били в пляшущую, фиолетовую, словно глаз осьминога, воду, где колыхался округлый корпус. Расколотый лед отливал зеленым и розовым, будто в каждой глыбе горела лампада. Наст блестел сахарной пудрой, и люди, кутаясь в бушлаты, топтались на железной палубе среди сочных испарений.

– Спустить трап!.. Пятнадцать минут на знакомство с полюсом, и домой, есть пироги!.. – командир хватал губами сладкий воздух, глотая его, словно холодную густую наливку. Над рубкой, едва различимые, появились штыри антенн, рассылая зашифрованные координаты крейсера, оповещая штаб о выполнении задания.

Оружейник Шкиранда радостно, сильно хватанул снег, поднес к лицу, жадно дышал ноздрями. После душного, пропитанного маслами отсека, снег благоухал как морозное яблоко.

– Был бы на полюсе какой-нибудь столб, я бы на нем написал: «Здесь стоял простой русский парень Шкиранда».

Энергетик Вертицкий блаженно запрокинул худое лицо к небу, откуда медленно опускалась на него разноцветная роса, и добавил:

– «…У него были не все дома».

И тут же получил снежком в грудь. Ахнул, черпнул под ногами снег, смял в комок, запустил в Шкиранду. Не попал, но угодил в шифровальщика. Тот пульнул снежок в обидчика, промахнулся и шмякнул торпедиста. Торпедист вскрикнул, скомкал твердый колобок, метко попал в шифровальщика. На льду нагибались и выпрямлялись сильные молодые тела, летали снежки, перечеркивая луч прожектора, попадали, промахивались. Командир устало улыбался, глядя на детскую забаву моряков, учиненную на Северном полюсе, у громадной полыньи, в которой угрюмо колыхался атомный подводный крейсер.

Плужников, сойдя на лед, уклоняясь от летящих снежков, удалился туда, где померкли ртутный огонь прожектора и лихие крики товарищей. Шел по насту, слыша хрупкие скрипы, словно под ногами была натертая канифолью струна, откликавшаяся на осторожные прикосновения смычка. Воздух казался густым и сладким, словно сотовый мед. Звезды были близкими и огромными, как рубины и аметисты в часах, куда их вставили, чтобы мерно вращалось величественное колесо Мира, насаженное на тончайшую ось. Эту сияющую спицу, пронзившую небо, уходящую сквозь льды в океан, погруженную в толщу планеты и оттуда, сквозь Южный полюс, улетающую в небеса, где такие же огромные, драгоценные звезды, – эту земную ось Плужников ощущал как тончайший луч, проколовший лед почти у самых его ног. Он приближался к лучу по нежно звучащей струне, испытывая благоговение. Это место Мира казалось нежным, чудесным. Из необъятного Космоса сюда вливались таинственные силы, питавшие Землю из бездонного сосуда жизни. Небо переливалось и вздрагивало зеленоватой прозрачной волной, как у горловины кувшина, из которого льется волшебная влага. Плужников слышал несущуюся из Космоса весть. Она была для него, была благодатной. Восхищаясь и благоговея, он смотрел в небеса, задавая все тот же неотступный вопрос: «Кто я? Скажи, кто я?»

Он увидел среди недвижных алмазов крохотное живое мерцанье. Малую точку, подобную драгоценной росинке. Росинка была в небе и одновременно в его сердце. Две чудесных таинственных вспышки искали друг друга. Небесная превратилась в легчайший бирюзовый крестик, и сердце, словно зеркальце, тут же его отразило. Снега озарились изумрудной зарей. Она стала голубой, золотистой. Небо бесшумно полыхало, волновалось цветами радуги. Казалось, летает огромная прозрачная бабочка, и сквозь ее стоцветные крылья просвечивает небывалое, вставшее в небе светило.

Четыре птицы снижались к Плужникову, каждая вылитая из цветного стекла. Держали в клювах натянутый, из алого шелка, платок. Шелк волновался, просвечивал, сквозь него туманно светили звезды. Другие четыре птицы, словно их выдул из драгоценного стекла небесный стеклодув, прилетели, держа в клювах платок золотистого шелка. Наложили один платок на другой, чуть сместили углы. Перед Плужниковым пылала восьмиконечная золотисто-алая звезда. Птицы, тянувшие клювами заостренные лучи, превратились в ангелов. Стояли на воздухе, вращая стеклянными крыльями, держали звезду, и она переливалась, наполненная ветром, словно чудесный парус.

В сердцевине прозрачной звезды возникла женщина: с прекрасным лицом, в легких покровах, не касалась босыми ногами снега, держала в руке алую розу. Вокруг нее золотился воздух, от нее изливалось тепло, исходило благоухание. Плужников испытал к ней такую нежность, пережил такое блаженство, что глазам стало жарко от слез, и женщина на мгновение превратилась в летучую радугу.

Он знал, что это была Богородица. Ее чудотворная икона из шелков, из лучей, из радуг стояла перед ним на цветных снегах. Богородица была выткана шелками на плащанице. Сделала шаг вперед. Коснулась стопой голубого сугроба.

– Ты меня звал, – сказала она, и голос ее был чудесно знаком. Напоминал голос первой учительницы. И молодой матери. И соседской девочки, которую нежно и чисто любил. – Ты звал меня и искал. Я пришла на твой зов…

Плужников верил, что видит ее наяву. Она была явью, а все прежнее было сном, который завершился волшебным пробуждением.

– Пришла сказать, что все вы, кто приплыл сегодня на лодке, – святые. Вами сохраняется Россия, сберегается у последней черты. Вам придется претерпеть, испить премного страданий. Подобно тем, кого я уже посетила. Верь в то, что я вас никогда не оставлю. Знай, что смерти нет. А есть любовь. Есть Жизнь Бесконечная…

Он почувствовал на губах ее поцелуй. Женщина отступила назад, в свои шелка. Откинулась в них, как в глубокий гамак. Ангелы превратились в стеклянных птиц. Держа гамак за восемь заостренных концов, понесли звезду Богородицы в расступившееся небо.

Еще мерцала удаленная точка, переливалась исчезающая алмазная росинка, колыхалось во льдах нежное зарево. Плужников отирал счастливые слезы. Шагнул туда, где только что было виденье. На снегу, прожженный маленькой горячей стопой, остался отпечаток. Подмерзающие края были усыпаны разноцветными льдинками. Среди студеного ветра пахло розой. Но уже хрипло рычал мегафон. Прожектор разбрасывал тревожные ртутные брызги. В полынье бугрилось черное тулово лодки. Командир созывал экипаж.

Крейсер «Москва» возвращался на базу, пробивая пустынную толщу вод. Убрал под железную обшивку перископ и антенны. Превратился в пузырек света и воздуха, летящий в глубине океана. Бесшумные приборы выбирали курс, рассчитывали расстояния до базы, держали лодку в горизонтальном парении. На глубине тридцати метров лодка попала в сильное подводное течение, сносившее крейсер к востоку. Автоматика рулей вносила поправку на скольжение, запрашивая у компьютера координаты места. Волчки гироскопов неутомимо, как прялки, наматывали на себя невидимые нити пространства.

Акустик Плужников прислонил ушные раковины к чутким мембранам приборов, и его розовое ухо распустилось, словно цветок, вышло за пределы стальной оболочки. Плыло в океанских потоках, внимая музыке подводных сфер, стеклянных песнопений, металлических рокотов, каменных хрустов и скрежетов, как если бы терлись друг о друга донные хребты, осыпались гранитные лавины, шелестели от подводного ветра кроны могучих деревьев. Это сталкивалась насыщенная солью вода с пресноводным течением, рождая печальный звук столкновения. Опускались в глубину охлажденные слои, продавливая тяжестью водяной купол, сотрясая гулами океанскую бездну. Звенела капля, ударяясь о другую. Вздыхала пылинка метеорита, упавшая в океан. Цокал панцирь креветки, скользнувший по лодке. Гудела ласта кита, толкнувшая сгусток воды. И среди голошений мира не умолкал нежный бессловесный голос, полный волшебной женственности, прекраснее которого не было ничего во Вселенной. Словно над лодкой продолжала струиться дивная звезда с золотистыми и голубыми лучами. Вслед кораблю в пучине мчались разноцветные ангелы. Алая роза плыла перед крейсером, источая благоухание.

Плужников уловил отдаленный, многократно заглушаемый звук, похожий на треск холста, когда лопаются крепко сотканные нити. Звук стал слышнее, резче, как если бы взрывались срезанные заклепки, стягивающие листы железа. Этот стучащий, режущий звук перешел в устрашающий грохот, словно долбил пулемет, укладывая пули прямо в ушную раковину. Ухо, набитое стальными сердечниками, закупоренное долбящим звуком, ужаснулось, кровоточило, желая спрятаться в глубину оболочки.

– По пеленгу восемьдесят обнаружена цель!.. Подводная!.. Классификация – «Колорадо»!..

Командир обратился к старпому:

– Они караулили нас на маршруте… Опять устроили гонки… Может быть, адмирал в неслужебное время участвует в ралли?

– Похоже, он выступает в «Формуле-1», – невесело отозвался старпом.

– Неподходящее место для гонок, прямо скажу. Глубины до ста метров. Вертикальный маневр затруднен. – Мысленным взором он обозрел океан, где обе лодки двигались параллельными курсами, между поверхностью, где бушевал шторм, закручивая черные рулоны волн, и каменным дном с заостренными гранитными надолбами. – Полный вперед!.. Самый полный!..

Лодка сделала горячий вдох и ринулась мощно вперед. Вначале они скользили на параллелях, неуклонно сближаясь. Словно «Колорадо» давила «Москву» набухшей бортовиной, сгоняя ее с маршрута.

– Опасно маневрирует, гад, – сокрушался старпом, видя, как «Москва» плавно искривляет траекторию, стремясь сохранить дистанцию. – Обнаглели, суки! Был бы Советский Союз, не посмели бы!

– Мы теперь и есть Советский Союз… Столица нашей Родины «Москва»… Сбросить ход до десяти узлов!..

Лодка умерила неукротимый бег, отпуская вперед «Колорадо», которая, вопреки ожиданиям, не сбросила скорость, но стала равномерно и мощно удаляться, оставляя позади утомленный крейсер. Стремилась в норвежский порт, всласть нагонявшись за русской субмариной, продемонстрировав превосходство в маневре и ходе, показав обессиленным русским мощь американских реакторов, турбин и винтов. В Киркенесе, в ночном офицерском клубе, моряки придвинут к себе толстые стаканы с виски, станут смотреть, как в аметистовых вспышках у хромированной штанги танцует мулатка с фиолетовой грудью, доставленная «Боингом» из Нового Орлеана.

– Баба с воза, кобыле легче, – произнес старпом, видя, как лодка спрямляет дугу траектории, возвращаясь на прежний курс.

Плужников слушал отлетающий звук американских винтов, который напоминал теперь едва уловимый шелест пузырьков в бокале шампанского.

Томас Доу появился в центральном посту, где адмирал Грайдер вел управление субмариной, стоя перед обширным электронным экраном, на котором координатная сетка лучисто разбегалась от полюса к берегам Скандинавии, к Новой Земле и к северному очертанию Сибири. На электронной плоскости были видны обе лодки, разделенные голубым пространством; несколько сухогрузов, пробиравшихся вдоль Кольского побережья; русский эсминец, выполнявший на полигоне учебные стрельбы; два самолета-разведчика «Орион», барражирующие над эсминцем; американский сателлит, ведущий разведку в районе главной базы русского флота. Нажатием клавиши адмирал вызывал на экране контуры донного рельефа, вектор течений, направление и скорость ветра в районе нахождения лодки. Доу застал его в тот момент, когда адмирал высчитывал время, оставшееся до возвращения «Колорадо» в норвежскую базу.

– Я вынужден вас отвлечь, адмирал, – Доу заиграл складками, искусно создавая на лице магическую геометрию. – Теперь, когда русская лодка вышла на мелководье и проходит узкость, вынужденно помещая себя в мешок, самое время вскрыть пакет, врученный мне министром обороны и зачитать приказ Президента…

Темная, отливающая синью бородка Доу, волнистые ироничные губы, легкий эффектный взмах руки, в которой оказался конверт, скрепленный малиновой сургучной печатью, придавали разведчику сходство с факиром, что вызвало раздражение адмирала. Оно проявилось в трепете лучистых морщинок у глаз, напоминавших прожилки на крыле серебристой бабочки. Жестом фокусника, готовым извлечь из конверта не лист бумаги, а шумную разноцветную птицу, или отрубленную женскую голову, или букет живых цветов, Доу сломал сургуч с оттиснутым американским орлом. Вскрыл конверт. Вытряхнул из него бумажный лист с нежно сквозящими водяными знаками. Направил на адмирала немигающие кристаллические глаза с набором кварцевых черно-желтых колец, затем перевел взгляд на бумагу, отчего водяные знаки слабо вспыхнули как голограммы, и голосом ведущего Си-Эн-Эн стал читать: «В целях обеспечения национальной безопасности Соединенных Штатов, исходя из стратегических интересов американского народа, беря на себя ответственность перед Богом и Америкой, приказываю уничтожить русский многоцелевой подводный крейсер „Москва“, используя генератор ложных целей „Дух тьмы“ и рельеф морского дна в районе атаки. Президент Соединенных Штатов.»

Томас Доу протянул листок адмиралу, сопровождая жест немигающим взглядом, от которого водяные знаки переливались как рыбьи чешуйки. Адмирал принял лист белой бумаги, прочитал, поворачивая на свету изысканный иероглиф Президента, отливавший лаком застывших чернил.

– Вы хотите уничтожить лодку с атомными реакторами на борту, с ядерными торпедами и комплексом ядерных крылатых ракет, а также с грузом спецоружия, взрыв которого сместит полюс на двести километров? Вы хотите это сделать в мирное время, когда Россию и Штаты скрепляют партнерские отношения? – лицо адмирала напоминало слоновую кость, на которой грубый резец выточил губы и нос.

– Хочу не я, а наш Президент, за которого вы голосовали, адмирал, и который является вашим Верховным Главнокомандующим. – Доу сжимал в кулаке черный клин бородки.

– Вы не можете не знать, что повреждение реакторов лодки вызовет радиоактивное заражение океана на пятьсот километров в окрестности!

– Точка атаки выбрана с учетом морских течений, которые понесут массы зараженной воды к берегам Сибири и в Белое море в район Архангельска. Европе ничто не грозит. Весь удар радиации примет на себя Россия, в которой действует демографическая программа, направленная на сокращение избыточного населения.

– Мы должны отдавать себе отчет, что нападение на русскую лодку будет означать начало войны. Ответом могут быть немедленные пуски русских ракет, чья численность все еще позволяет нанести эффективный ответный удар!

– Мы контролируем русский ядерный потенциал. Программа «Антитеррор» позволила нам проникнуть в систему управления русских ракет и, в случае необходимости, блокировать их пусковые коды. Кроме того, мы эффективно воздействуем на политическое руководство России и с момента атаки немедленно активизируем каналы нашего влияния.

– Имитационная система «Дух тьмы» была использована в условиях полигона, в теплых водах вблизи Сан-Диего. Здесь же, в холодных водах Арктики, практически в боевых условиях, нет уверенности в эффективности установки. Ложный, создаваемый «Тьмой» образ может не сложиться. Русские не воспримут его как «Колорадо», не станут маневрировать, и тогда нам грозит реальное столкновение!

– Пусть это вас не тревожит, адмирал. Ультразвуковые сигналы «Тьмы» будут сопровождаться мощной экстрасенсорной посылкой, которую я готов ретранслировать от источников, расположенных на Восточном побережье Штатов. Семь магов, гордость «Нэви Энелайзес», в эти минуты находятся в разных точках Атлантического побережья. Нацеливают на меня свое биополе, которое я, вслед за «Тьмой», превращу в могучее средство атаки.

– Но это безумие!

– Адмирал, выполняйте приказ Президента! Иначе я вас арестую и приму командование лодкой! – Томас Доу погрузил свои кварцевые раскаленные трубки в глаза адмирала, и они задымились, наполнив глазницы горячим розовым пеплом.

– Я выполню приказ Президента, – вяло, словно во сне, произнес адмирал Грайдер. Шагнул как лунатик… – Курс сто восемьдесят… Скорость тридцать узлов… Задействовать имитаторы целей… Оператора «Тьмы» на Центральный пост…

– Командир, они возвращаются!.. – старпом на электронном экране зло и тревожно рассматривал встречную цель, возникшую по курсу «Москвы». Цель приближалась. Ступенчатый импульс, обработанный компьютером, распался на множество синусоид. Словно струйки растаявшего ледяного кристаллика, они заструились в электронном русле компьютера. Каждый ручеек был звуком, излетавшим из турбулентного следа винтов, из растревоженной толщи, сквозь которую проходила лодка, из потоков, омывавших гладкое тулово, из мягко рокочущих подшипников, в которых вращался вал, из раскаленного пара, толкавшего лопатки турбин. Каждый из этих звуков исследовался, сверялся, запускался в память компьютера, хранившего миллионы подводных звучаний, и говорил о том, что уловленная сонаром цель была американской лодкой-убийцей «Колорадо», которая на встречном курсе опасно сближалась с «Москвой».

– Продуть носовые!.. Лева руля!.. – командир повел лодку к поверхности, ломая курс, удаляя крейсер от опасного скалистого дна.

– Снова на встречном!.. Идут прямо в лоб!.. – старпом сделал стойку, уперев ноги, набычив шею, сжав кулаки, словно ждал столкновения.

– Право руля!.. Самый полный!.. – лодка, повинуясь рулям, тяжко вильнула, соскальзывая с острия, которое надвигалось на нее из непроглядной пучины.

– Нервы наши испытывают, – зло сказал командир. – А у нас вместо нервов проволока…

– У них титановый форштевень, специально для таранных ударов… Под углом в двадцать градусов вспарывает обшивку, отламывается как зуб. «Колорадо» уходит, оставляя нож в груди погибающего врага.

– Это они с индейцами так обходились… А мы русские… Под нож себя не подставим. Они не пойдут на таран, жить хотят. У них коттеджи на Атлантическом побережье, их жены тюльпаны выращивают, детишки на «кадиллаках» в колледжи ездят. У них жизнь дорогая и сладкая, не то что у нас. Им есть что терять…

– Идут в лобовую атаку!..

– Продуть кормовые!.. Лева руля!.. Поднырнем под них!.. Штурман, дайте донный рельеф!.. Сообщите запас по вертикале!..

Акустик Плужников слушал, как ревут наушники, словно в них грохотал и вибрировал прокатный стан. Барабанные перепонки разрывались от стука, будто сквозь ухо проходила стальная колея, по которой несся безумный состав. Наушники превратились в две рычащих пасти, которые выдыхали хриплый звериный рык.

Окруженный экранами, жалящими вспышками электронных табло, хрусталем циферблатов, командир слышал беззвучный гул приближавшейся смерти. Она поместила себя в его ослабевших костях, влилась и застыла в остановившемся разуме, вплелась в окаменевшую волю. Последняя хрупкая мысль мерцала как струйка слюды в толще гранита. Старпом, похожий на остывающую чугунную отливку, стоял рядом. В его глазницах был рыхлый розовый пепел. Командиру казалось, что в лодку сквозь сталь проникает таинственное излучение, от которого зашкаливают приборы, искрят контакты, сворачивается кровь, останавливается дыхание. Будто в лодку из пучины заглядывал чей-то огромный, завораживающий, мертвенный глаз.

– Лева руля… – слабо прошептал командир и увидел, как из бездны кинулось на него отвратительное страшное чудище. Впилось зубами в сердце. Стало когтить и драть.

Успел послать в ходовую последний приказ:

– Продуть кормовые!.. Полный вперед!..

Лодка с дифферентом на нос, на бешеном ходу, пыталась поднырнуть под ревущее облако звука. Провалилась ко дну, пропуская над собой грохочущий вихрь. Стремилась взмыть, заложив до предела рули, но не справилась с управлением и ударила в дно. Стала биться стальной головой о гранитные скалы, вздымала ил, сотрясалась от ударов и скрежетов. Сплющила лобовую обшивку, в которую были заложены трубы торпедных аппаратов и покоилась одна из торпед. Волна удара прошла по торпеде, и та взорвалась в тесноте трубы. Брызнула огнем в океан и внутрь головного отсека. Газы, расширяясь, уничтожили торпедистов, подорвали комплект боевых торпед, превратив головную часть лодки в гигантский огненный шар. Взрыв раздвинул океанскую толщу, вскипятил рассол, толкнул во все стороны ревущую тучу пара. Лодка превратилась в громадную головню, которая билась о дно. Плазма огня уничтожила пульты, перископ и компьютеры, испарила живую плоть. Превратила командира и штурмана, старпома и шифровальщика в летучие россыпи атомов. Подхваченные вихрем, они унеслись из лодки вместе с раскаленной водой. Утратив пятую часть длины, с раскрытыми наружу огромными ломтями железа, лодка еще продолжала дергаться, скрежетала о дно, покуда не улеглась на грунт. Слабо вздрагивала, окутанная илом, выталкивая пузыри ядовитого газа. Была похожа на огромную рыбину с оторванной головой, из которой вытекала вялая муть.

Взрыв лодки зафиксировали самописцы норвежской сейсмической станции. Ударная волна настигла проплывавшее стадо китов, и у беременной касатки случился выкидыш. Зародыш плавал в кровавом пузыре, и рыдающая самка подталкивала его носом. В баре на базе гулящая девица Нинель вдруг обмерла, уронила бокал с вином и упала на пол без чувств.

Акустик Плужников слышал приближение чудовищной каракатицы, испускавшей реактивный рев. Казалось, в уши ему вставили два сверла, они с рокотом дробили кость, погружались в череп, выплескивая ошметки мозга. Взрыв, отломивший головную часть лодки, катился вглубь, сметая на пути переборки, вталкивая в отсеки ревущее пламя и пар. Был остановлен в третьем отсеке, куда сквозь трещину в люке проникло жало огня и, шипя, полилась вода.

Плужникова сорвало с места, шмякнуло о стену, ударило головой о трубопровод. Оглушенный, выпучив глаза, он смотрел, как искрит поврежденный кабель, из лопнувшей гидравлики пылит эмульсия, мигает лампа аварийной тревоги, сопровождаемая истошной сиреной. Яркий свет погас. Тотчас загорелась тусклая лампа резервного освещения. Оглушенный, он попытался подняться, и в лицо ему ударила маслянистая вонючая гидросмесь. Бенгальский огонь короткого замыкания продолжал искрить, и он подумал, что сейчас произойдет возгорание эмульсии и отсек превратится в пекло. Потянулся к огнетушителю, понимая жуткую правду случившегося, но стал падать в обмороке, успев разглядеть в свете лампы липкий язык воды, набегавший на покрытие пола.

В реакторном отсеке бушевал пожар. Захлебывался ревун. На диспетчерском пульте воспаленно вспыхивало табло тревоги. Сквозь дым ошалело мигали огоньки индикаторов. Удар, поломавший лодку, привел в действие автоматическую блокировку реакторов. Стержни графита упали в раскаленную топку, прервали реакцию.

Энергетик Вертицкий в соседнем отсеке, сотрясенный взрывной волной, обморочно видел, как моряки напяливают защитные комбинезоны, натягивают на головы кислородные маски. Реактор из нержавеющей стали, окруженный титаном, опутанный водоводами с кипятком и перегретым паром, нес в себе огненный ядовитый комок. Вертицкому казалось, что этот клубок находится в его черепе и хрупкие кости едва удерживают пылающий клубень. Сейчас они разлетятся по швам, отрава брызнет наружу, прольется в океан, превратится в фиолетовое зарево отравленных течений. Смертоносный завиток достигнет побережья, плеснет невидимой смертью на города и поморские деревни. Россия начнет темнеть и сворачиваться как опаленная огнем береста. Вертицкий повернул рукоять переходного люка, отломил тяжелую круглую крышку, из которой шумно хлынуло красное пламя. Нырнул в него, слыша, как чмокнула сзади сталь закрываемой крышки, намертво отделяя один отсек от другого. Пламя сжирало пластик, сверху капал липкий огонь. Стоя под обжигающей капелью, Вертицкий нашел на пульте заветную клавишу ручной блокировки, нажал, и еще один намордник был наброшен на пасть реактора, запечатав в ней брызжущий ядом раскаленный язык.

Одежда его горела, волосы на голове дымились, стопы прилипали к расплавленному пластику. Он кашлял, хрипел. Упал на пульт, закрывая грудью мерцающие индикаторы, каждый из которых вкалывал в него разноцветную иглу. Сработала автоматика пожаротушения. В отсек из клапанов хлынул бесцветный газ фреон. Огонь погас, и Вертицкому, умершему от ядовитых испарений, казалось, что он вышел из лодки в сад, под мелкий прохладный дождь. Под яблоней, в мокрой стеклянной листве, стоит его покойная бабушка. Улыбается, протягивает сочное яблоко.

Оружейник Шкиранда был застигнут ударом, когда находился на вахте в отсеке спецоружия, где в контейнере покоилась топографическая бомба, или, как называли ее моряки, «Рычаг Архимеда», – белоснежная, похожая на акулу ракета, испещренная красными и черными литерами. Старт ракеты с термоядерной боеголовкой предполагал одновременный поворот двух пусковых ключей, вставленных в замки на центральном посту, командиром и старшим помощником. Центральный пост с электроникой, а также командир и старпом, превратились в россыпи атомов. Их несло в океанских течениях, где они сталкивались с подобными атомами, бывшими когда-то известными людьми, могучими кораблями, великолепными животными и растениями.

Бомба с оборванными системами запуска, сотрясенная взрывом, таила возможность самопроизвольного пуска. За сотни километров от подбитой лодки в океане мелькнет огненный всплеск, донный толчок колыхнет земную ось, выбьет ее из подшипника, и она начнет гулять и раскачиваться, порождая в Мировом океане грандиозные бури, кидая взбесившийся океан на материки.

Шкиранда не думал об этом, когда остался в черном, без света отсеке, куда, вереща из проломленных швов, летела вода, брызгала в рот соленой горечью и лупила ледяными палками по спине. Он пробирался по колено в воде, хватая на ощупь пусковые приборы, отыскивая клавишу ручной блокировки. Нащупал, погладив пальцем ее пластмассовую, с легким углублением, плоскость. Утопил, ощутив упругий щелчок, что означало – ракета намертво вморожена в контейнер, как вмерзает бивень мамонта в кристалл полярного льда. Затем присел на стул, оказавшись по пояс в воде. Слушал, как шумит над головой огромный водосток. Мокрый холод медленно достигал груди. Когда его залило по горло, он встал со стула и еще пытался плавать в черной ледяной воде, покуда голова его не коснулась потолка. Он умер от переохлаждения и ужаса, булькнув напоследок тоскливым и горьким вскриком. Вынырнул из чернильной тьмы по другую сторону жизни и оказался в деревенской, жарко натопленной бане. Над его головой в радужном тумане трепетал душистый березовый веник. Покойный дядька, жилистый, стеклянный от пота, с синей наколкой в виде грудастой русалки, похохатывая, хлестал его шумящим зеленым вихрем.

Уцелевшие моряки, оглушенные, с помраченным рассудком, собрались в хвостовом отсеке. При мутном свете резервных светильников извлекали кислородные маски, натягивали на побитые тела гидрокомбинезоны, надеясь покинуть лодку через аварийный люк. Но удар, прокатившийся от носа к корме, деформировал лодку, люк заклинило, и они тщетно старались расцепить кромки стиснутого железа. Через трещины и свищи, смещенные сальники и разрушенную герметизацию в лодку медленно поступала вода. Корпус чуть слышно постанывал, вздыхал, по нему, едва ощутимая, пробегала судорога. Что-то журчало, хлюпало, капало. В воздухе, вокруг светильников, начинал скапливаться холодный желтоватый туман, и моряки вдыхали его маслянистую, с привкусом железа, горечь.

Аварийный буй, всплыв на поверхность, посылал сигналы SOS. На эти отчаянные, стократ повторяемые призывы отзывались затерянные в океане корабли, летящие над морем самолеты, транслировали на берег страшную весть. И уже торопился на помощь из района учений русский эсминец, поворачивал к северу, меняя курс, норвежский сухогруз. Командующий флотом, теребя над картой усы, весь белый от горя, направлял в район аварии поисковые самолеты и спасательные корабли…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

В Грановитой палате Кремля, где покатые своды и каменные столпы украшены алыми и зелеными фресками, где нимбы святых и пророков похожи на нежные золотые одуванчики, есть евангельский сюжет о волхвах, идущих за Вифлеемской звездой. Три странника-зороастрийца, в долгополых нарядах, в пышных тюрбанах и фесках, ставят узорные туфли на тонкие травы и нераскрытые бутоны цветов. В их руках корзины с дарами, – золотые монеты, свитки драгоценных материй, флаконы с благовониями. В небе, похожая на лучистое колесо, окруженная многоцветным сиянием, катится дивная звезда, указывая путь на восток. И можно бесконечно стоять перед фреской, любуясь звездой и цветами, вдыхая запахи таинственных трав, рассматривая узоры на тканях, веря в чудесное рождение Младенца, в явление волшебной звезды.