Помоги проекту - поделись книгой:
Они уже подходили к двери, когда из глубины хранилища донёсся невнятный шум. Старейшины замерли как изваяния. Ронин и вовсе ничего не мог понять. Внутри что-то происходило. Оттуда слышались шелест, шуршание, писк. Старейшина рванул дверь. И сразу из всех щелей, как вода из дырявой бочки, хлынул поток микки-маусов. Их было несметное множество! Они валили и в дверь, бежали, взмывали в воздух, сталкивались, обезумев, пищали, падали, словно за ними по пятам гнался смертельный ужас.
И вдруг этот ужас возник в луче света.
Выражение «потемнело в глазах» Ронин всегда считал надуманным, но тут мир качнулся и помутнел.
Ибо в метре от входа стояла Дики. Её суженные зрачки горели свирепым огнём охоты.
— Дики!!! — не своим голосом заорал Ронин.
Хищный блеск глаз притух. Коротко мяукнув, она нырнула в глубь хранилища и тут же вернулась, держа в зубах мёртвого микки-мауса. Есть эту безвкусную мышь она, понятно, не собиралась, но кто устоит перед соблазнами охотничьего рая? Только не кошка, чьё мнение о себе столь высоко, что, преодолев глупый человеческий запрет, она желает гулять и гуляет там, где ей вздумается, благо нигде нет этих гнусных собак… Трубно неся свой хвост, она прошествовала к Ронину и уронила добычу к его ногам.
Дотоле окаменевшие старейшины, возбуждённо свистя, придвинулись. Ронин в панике подхватил кошку, готовый бежать, пока это ещё возможно.
Но уже со всех сторон к нему тянулись крючковатые пальцы.
— Останься! Не уноси божественное существо!
Божественное?! Впрочем, когда-то и на Земле, у египтян, кошка была священным животным.
Пронзительная догадка осенила Ронина. Все камешки загадочной мозаики стали на место — и то, почему никто не заботился о хранилищах, и то, почему селение пировало в разгар жатвы, и то, почему просыпанную человеком пищу сочли искупительной жертвой, и даже то, почему старейшины внезапно отбросили витиеватость, — такой язык негоден в решительную минуту.
Все равновесие жизни основано на сдерживании одного вида другим, а на этой планете не нашлось кошки, которая бы последовала за мышами, когда те освоили закрома и житницы. И это стало началом конца, потому что чем больше оказывалось пищи, тем энергичней плодились микки-маусы… Конечно, с ними боролись упорно и долго, но крылатых, прожорливых, всепроникающих паразитов было столько, что у мальтурийцев опустились руки. Невозможны стали запасы и накопления, бессмысленно было улучшать хозяйство, и ход истории замер.
Ошеломлённая криками, Дики шипела и вырывалась, стремясь вскарабкаться Ронину на плечо. Надо было срочно успокоить старейшин. Надо было немедленно избавить Дики от участи божества.
И ещё надо было спешно вывести породу мальтурийских кошек.
Владимир Михайлов
ИГРА В ЗВУКИ
Когда в вечерний час отдохновения и мечтаний человек уходит из реальной жизни — не насовсем, разумеется, но лишь на то время, пока звучит Девятая «Крейцерова» Людвига ван… и когда во время вполне ожидаемой паузы между «Адажио состенуто» и «Темой с вариациями» в сознание слушателя совершенно неожиданно вторгается звук столь же громкий, сколь и немузыкальный, здесь и сейчас совершенно неуместный и нимало слушателем не спровоцированный — этого, поверьте, оказывается совершенно достаточно для того, чтобы вывести человека из себя и заставить его совершать действия нелогичные, не оправданные и, возможно, даже недостойные, о которых впоследствии можно будет только пожалеть. Поступки, которых человек от самого себя никогда не ожидал, да и никто другой не предполагал тоже.
Вообще-то немузыкальных звуков возникло два. Но первый не привлёк внимания слушателя Девятой: то было привычное кошачье мяуканье, сперва деликатно негромкое. Кот просто хотел выйти. Однако его хозяин, поглощённый ожиданием «Вариаций», пропустил просьбу четвероногого мимо ушей. Кот повторил — и на сей раз громко и выразительно, как это умеют оскорблённые и ограниченные в своих естественных правах коты.
И он тоже остался неуслышанным. И не только потому, что пошла «Тема». Потому что второй, куда более громкий и явно посторонний звук, как бы явившийся продолжением кошачьей жалобы, просто заглушил все прочие.
Может быть, впрочем, и второй звук — сопровождавшийся к тому же яркой и протяжной вспышкой за окном, куда более длительной, чем если бы то была заурядная молния — сам по себе и не заставил бы Зенона Птича отреагировать на происшедшее так бурно, как это произошло в действительности. Согласитесь, однако же: если непосредственно вслед за столь грубым вторжением в сознание, только что пришедшее в столь полную гармонию с великой музыкой, что человек бессознательно, в знак высшего восторга, сам начинает издавать какие-то невнятные, бессмысленные возгласы (а именно такие звуки и вырвались только что из уст меломана), если, повторяем, чуть ли не в тот же миг происходит ещё одно нарушение порядка — а точнее, если Кузя, ваш кот, друг жизни и поверенный души, благовоспитанный и многоопытный, и сам разражается на этот раз уже громчайшим и дичайшим мявом, какого Зенону не приходилось слышать ни разу за почти десять лет мирного сосуществования нормального человека с представителем таинственного мяукающего народа; и ещё более: если достойное четвероногое тут же, без малейшего разбега, совершает небывалый прыжок, собственной массой распахивает дверь и исчезает в густой мгле — даже человек с устойчивой психикой окажется не в состоянии сохранить высокомерное спокойствие и спокойно вернуться к вот уже зазвучавшей Второй части. Даже такой спокойный и уравновешенный, сдержанный и разумный, каким, без сомнения, и являлся уже названный нами почитатель классической музыки.
Так что, я думаю, никто (окажись у этой сцены хоть один зритель) не удивился бы, увидев, что в следующую секунду Зенон Птич, совершенно утратив самообладание, последовал за котом, лишь самую малость уступая ему в скорости. Впоследствии и сам Птич так и не смог найти разумное объяснение некоторым деталям своего тогдашнего поведения: тому, например, что он даже не задержался в помещении хоть на тот миг, что понадобился бы, чтобы выключить источник музыки, в то время как всю жизнь — и до, и после описываемого происшествия — был твёрдо убеждён в том, что заставлять музыку звучать там, где её никто не слышит — не что иное, как издевательство над высшими достижениями человеческого гения. А музыку Птич, как вы уже поняли, относил именно к таким звёздным откровениям. Не всякую, конечно.
Снаружи было темно и сухо. Стояла ранняя осень, и горьковатый её аромат вызывал в душе чувство умиротворения и лёгкого сожаления об уходящем. Начавшие уже опадать листья тихо и обиженно перешептывались под ногами. В другое время Зенон обязательно постоял бы минуту-другую на месте, чтобы по достоинству оценить и запомнить эти впечатления. Сейчас, однако, ему было не до того.
— Кузя! — позвал он на бегу. — Кис-кис! Да Кузя же! Куда тебя понесло? А рыбка?
(Тут следует отметить, что Птич, убеждённый противник всякой рекламы, никогда не унижался до того, чтобы потчевать своего друга искусственной ерундой в пакетиках, хотя один такой хранился в кухонном шкафчике — на всякий пожарный. Естественное нуждается в естественном, полагал он. И специально для Кузи покупал рыбу, причём никак не жирную: мойву, например, кот обходил по дуге большого круга.)
— Кузя! Да где же ты?! — снова воскликнул меломан едва ли не в отчаянии.
Сожитель отозвался; судя по силе и интонации ответа, кот был возбуждён донельзя. Он бесшумно скользил где-то впереди, за деревьями, но направление Птич избрал правильное. Преследователь увеличил скорость до предела, разрешённого видимостью — а вернее было бы сказать «невидимостью», вечер уже соединился с ночью, — и стволами деревьев, возникавших каким-то образом вовсе не там, где располагала их память.
Напрягая зрение, Птич не пренебрегал, однако, и сигналами других органов чувств. И не пропустил мимо внимания ни изменившегося почему-то запаха (вместо мягкой горечи возник вдруг легко узнаваемый, резкий и свежий признак озона), ни лёгкого, но с каждым шагом усиливавшегося звука; сперва он походил на лёгкое потрескивание, но был в нём и какой-то элемент звонкости, как бы лёгкие, крохотные колокольчики трепетно общались между собою. Здесь, в дачной глухомани, в лесу, который ночью мог показаться даже и диким, ничего подобного прежде не слышалось и не обонялось. Так что ничего удивительного в странном поведении кота (думал Зенон на бегу) не было: просто кошки не любят неожиданностей.
Чужой запах между тем становился всё более сильным, колокольчики — громкими, хотя ритм их ощутимо замедлялся, как бы в противовес звукам, издававшимся Кузей и напоминавшим теперь уже скорее рычание. Видимо, кот не ожидал от цели, к которой стремился, ничего хорошего, и был готов даже к самым крайним мерам. Судя по звуку, он остановился; следовательно, динь-динь озонатор (такое условное название дал источнику волнений Птич) находился уже совсем рядом. Кошачий рык — с явными признаками сиплости — доносился теперь откуда-то сверху; кот, в соответствии с требованиями безопасности, занял позицию на одной из близстоящих берёз, распластавшись на одной из нижних ветвей и не переставая призывать хозяина к активному вмешательству. Жёлтые глаза Кузи светились, как фонарики, выдавая его местопребывание.
Птич остановился и, медленно переводя дыхание, стал всматриваться в совсем уже густую тьму. Жаль было, что кошачьи глаза всё же не действуют подобно фарам и не могут осветить то, с чего Кузя почти не сводил взгляда, лишь изредка на мгновение взглядывая на хозяина и как бы приглашая его поскорее заняться делом.
Однако человеческое зрение, хотя и уступающее кошачьему, тоже способно адаптироваться к темноте. Так что Птич, постояв с полминуты в неподвижности и не обнаружив за это время никаких признаков чьей-либо агрессивности, начал медленно, шаг за шагом, приближаться к тому, что находилось в десятке метров от него и отсюда представлялось ему небольшим — с футбольный мяч примерно — сгустком мглы, ещё более тёмным, чем сама ночь.
Поняв это, хозяин Кузи испытал сразу несколько новых ощущений.
Первым из них был, наверное, всё-таки страх. Ничего удивительного: всякая неожиданность не только у кошек, но и у людей включает прежде всего инстинкт самосохранения, чьё проявление и называется страхом.
Однако, уже в следующее мгновение возникло и другое чувство, Птичу не столь привычное: азарт.
Вообще он был человеком спокойным, размеренным, как говорится — педантичным. Педантов не относят к людям азартным — и совершенно правильно. Но вот на сей раз реакция его оказалась именно такой. Быть может, азарт в зачаточном состоянии всегда обитал в Зеноне, но не возникало в жизни обстоятельств, в каких эта спора могла бы пробудиться к жизни и начать своё развитие. Птич ни разу не выигрывал в лотереи, голову его не озаряли свежие идеи, в его руки не попадали старинные карты с указанием зарытых кладов, и даже десяти рублей на земле он никогда не находил. Он не играл ни в футбол, ни в теннис, ни в преферанс. И считал себя совершенно недоступным для каких бы то ни было увлечений. Потому, кстати, и жил холостяком.
Но вот сейчас, когда произошло нечто — не станем говорить «таинственное», поскольку этого мы ещё не знаем, но уж во всяком случае неожиданное — сейчас это странное, ранее не испытанное чувство вдруг обозначилось и стало стремительно расти в нём, оттесняя всё остальное, и страх в том числе, куда-то на задворки характера.
Впервые на его веку возникла возможность пережить приключение. Так, во всяком случае, он почувствовал. И этого оказалось достаточно, чтобы Птич принялся поступать вопреки собственным традициям.
Остановившись шагах в пяти, Зенон Птич принялся медленно, методично сканировать взглядом всё окружающее, намеренно как бы не замечая явно постороннего предмета. Прежде всего, полагал исследователь, следовало убедиться в том, что неизвестный предмет, от которого и доносились всё более редкие звоночки, был тут одинок, и ни от чего другого не нужно было ожидать каких-то вмешательств. И, осторожно приблизившись ещё на шажок, он запретил себе совершать какие бы то ни было действия до того, как составит наиболее логичное представление о том, с чем же это он встретился и чего можно было ожидать от нарушившего его покой явления, а на что рассчитывать никак не следовало.
Он рассуждал — или пытался рассуждать — строго и беспристрастно, не позволяя никаким эмоциям сбить себя с толку. И каждый факт принимал лишь после всестороннего и достаточно глубокого анализа. Таким путем ему за какие-нибудь двадцать минут удалось прийти к следующим выводам:
Первое: ещё вчера (а «сегодня» если и наступило уже, то не более чем полчаса тому назад) здесь ничего подобного не наблюдалось. Это Птич подтвердил бы даже в судебном заседании, будучи предупреждённым. Давний обитатель (с мая по октябрь) этих краёв, он отлично знал, что место, в котором он сию минуту находился, разве что тёмной ночью могло показаться густым лесом, на самом же деле было всего лишь достаточно хилой рощицей, которая днём с лёгкостью просматривалась насквозь. Где-то метрах в четырёх от того места, где Птич сейчас стоял, шла хорошо натоптанная тропа, проложенная грибниками. Так вот, сегодня перед вечером, настраиваясь на предстоявшее слушание музыки (столь странным образом прерванное), Птич и сам совершил ежедневный моцион по этой магистрали, и будь здесь что-то этакое, чему быть не надлежало, он обязательно это заметил бы.
Рассуждая далее, Зенон не прошёл, разумеется, мимо такой вероятности: уже вечером, в сумерках, тропою воспользовался какой-то гражданин, чтобы сократить путь от дачного посёлка до станции. С собою прохожий имел нечто — вероятнее всего, всякий мусор вроде консервных банок, пластиковых бутылок, куриных костей и тому подобного, упакованного в чёрную плёночную сумку; избавиться от мусора в посёлке почему-то не решился, а тут, где никто за ним не наблюдал, просто размахнулся — и швырнул подальше. Аккуратность, к сожалению, даже при рыночной экономике не приходит сама собой. Так что такой вариант событий представлялся как бы самым вероятным.
Но только на первый взгляд. Потому что трудно было предположить, что выброшена, в числе прочего, могла быть музыкальная шкатулка с колокольчиками. В наши дни антиквариатом не бросаются. И тем более никто не стал бы швырять прочь работающий плейер.
Правда, гипотетический прохожий мог находиться в нетрезвом состоянии. А такие, как известно, могут под настроение выкинуть не только плейер, но и самого себя с какого-нибудь двадцатого этажа. Однако, на эту мысль тут же нашлось возражение: в подобном состоянии люди обычно передвигаются с характерным звуковым сопровождением — исполняют песни из довольно узкого репертуара, или произносят без всякого повода монологи, не воспроизводимые в печати — во всяком случае, раньше не воспроизводившиеся, когда ещё существовало понятие приличий. Опять-таки, это никак не прошло бы мимо музыкального слуха Зенона, как не миновал его грохот…
Да! Вот уж действительно — про слона он и забыл. Хотя и приметил его вовремя.
Грохот этот, да ещё и кратковременное сияние, с представлением о прохожем никак не вязались.
Грохот. Свет. И в результате — этот вот предмет?
Может быть, он свалился сверху? Скажем, взорвался самолёт, и упавшее является частью машины или же багажа? Или (Птич почувствовал, как холодный озноб вдруг пробрал его до костей), не дай Бог, лётчика или даже пассажира? Всё-таки, даже на минуту нельзя забывать, что мы живём в век терроризма…
«Ужас!» — только и смог подумать Птич, когда его воображению представилась чья-то голова, отрезанная и аккуратно упакованная в чёрный полиэтилен.
Террористы! Ну конечно же! И, скорее всего, голова тут ни при чём. Бомба! Всё совершенно ясно, коварный замысел: летать вечерами на самолётах и разбрасывать бомбы — в расчёте на извечное людское любопытство. Потому что всякому ясно: нормальный человек, увидев валяющийся без присмотра аккуратно упакованный предмет, ни за что не пройдёт мимо просто так. И не побежит сразу же в милицию, чтобы сообщить о подозрительной находке. Прежде всего он захочет самолично разобраться в том — а что это такое, и не пригодится ли оно в хозяйстве. И уж только если находка окажется ну совершенно не нужной…
А может быть — забирай выше? И злобный замысел принадлежит вовсе не каким-нибудь талибам, или как их там (Птич следил за политическими событиями не очень внимательно), но тем неизвестным, что безнаказанно шныряют над миром в своих летающих тарелках. И вполне способны ловить людей на такую вот простую наживку, чтобы, воспользовавшись их доверчивостью, незаметно приблизиться, и…
И едва такая мысль успела созреть в его голове, как некто, бесшумно подкравшийся сзади, неожиданно и крепко схватил его за плечо. Просто-таки вцепился.
Это было уже слишком.
Со слабым стоном Зенон, теряя сознание, рухнул на землю.
— Кузя, — придя в себя, сказал Птич слабым голосом, препятствуя своему компаньону залезть ему на грудь, как кот было вознамерился. — Право же, я не ожидал от тебя такого! Сзади, без предупреждения! В такой момент! В подобной обстановке! Ты же не метеорит, чтобы вот так внезапно, сверху! Если бы…
И тут он умолк. Потому что понял: слово найдено! Таинственный предмет назван. А назвать — значит, понять. Даже более того: овладеть.
Теперь Птич не понимал: почему сразу не пришёл к столь простому и естественному выводу? Всё ведь лежало на поверхности!
Хотя ничего удивительного в этом, собственно, не было. Птич знал за собой такую манеру: никогда не штурмовать проблему в лоб, но заходить с тыла, предварительно перерезав все отходные пути.
Именно метеорит. Может быть, кто-нибудь предположил бы, что в случившемся замешана какая-нибудь летающая тарелочка. Но в них Птич не верил. А существование метеоритов было давно доказано и сомнений ни у кого не вызывало.
Итак, всё ясно. В том числе и то — как следует отнестись к случившемуся.
С благодарностью.
Прежде всего потому, что метеорит этот упал очень деликатно. Не нанёс никому никакого ущерба. Даже ветки не сбил. А ведь прими он чуть в сторону — и угодил бы прямо в дом. Это было бы ужасно.
Однако, это только одна сторона события. А ведь есть, понимал Птич, и другая, куда более приятная.
Метеорит — это ведь не просто так.
Он — и об этом тоже писали и говорили — денег стоит. И немалых. Если его продать.
А для этого нужно прежде всего этот подарок судьбы унести домой. И надёжно укрыть от посторонних взглядов, каких хотя в доме у Птича и не было, но случайно могли возникнуть. В частности, вечером должен был прийти Эмигель: был вечер игры в звуки.
Размер небольшой. Если метеорит не золотой или свинцовый, то его можно запросто унести на руках.
Птич уже шагнул было. Но вовремя остановился.
Ну, а если радиоактивный? Это ведь такое дело: не видишь, не слышишь, не чувствуешь — а он с тобой разделывается. Словно карманный вор. Крадёт твоё здоровье и даже жизнь.
Был бы дозиметр… Но его у Птича не только с собой не было, но и вообще. Хотя — не всё, как говорится, потеряно.
— Кузя! — сказал Птич очень ласково. — Драгоценный мой! Вы ведь все всегда чувствуете — что хорошо и полезно, а что вредно и плохо. Такие у вас способности.
Давай сделаем так: подойдём поближе к этой штуковине, ты будешь реагировать, а я — смотреть на тебя. Если сиганёшь от неё — значит, нужна осторожность. А если нет…
Кот вроде бы возражать не стал. Зенон еще погладил его, взяв на руки. Но силой не удерживал: с кошками такие номера не проходят. И, неся на груди, как малого ребёнка, стал очень неторопливо продвигаться к лежавшему и давно уже переставшему звенеть предмету.
Осторожность была ещё и тем вызвана, что упавшие метеориты, как всем известно, от трения о воздух раскаляются и потом ещё некоторое время остаются горячими. Оттого их падение вызывает пожары.
Но на этот раз пожара, к счастью, не возникло. А почему, кстати?
Эта внезапная мысль заставила Птича снова остановиться и даже плотнее прижать к себе кота, который выразил недовольство этим действием, сделав вид, что собирается высвободиться и даже спрыгнуть на землю; Птич, однако, давно уже полагал, что разбирается в намерениях своего хвостатого товарища и предположил, что на самом деле такого желания у Кузи нет. Это могло означать, что у кота существуют какие-то опасения по поводу создавшейся обстановки; с другой же стороны, никаких серьёзных неприятностей он не ожидал — иначе он действительно попытался бы освободиться и удрать с такой же скоростью, с какой устремился сюда из дома четверть часа тому назад.
Да, не более четверти часа. За это время, раскалённое и массивное тело такого объёма вряд ли могло совершенно остыть. И сейчас, находясь в трёх шагах от пришельца из неведомых краёв, несомненно, можно было бы ощутить исходящее от него тепло.
Освободив правую руку от заботы о коте, Птич нерешительно протянул её по направлению к телу — вперёд и вниз — чтобы всё-таки ощутить изменение температуры, если оно, конечно, существовало.
И Птич действительно ощутил его. Но не тепло. Напротив, от лежащего предмета исходила скорее прохлада. Оно явно было холоднее окружающего воздуха.
Это никак не соответствовало…
До конца сформулировать возникшее сомнение Птич просто не успел. Потому что именно в это мгновение кот Кузя ухитрился всё-таки выскользнуть из хозяйских объятий. Но вместо того, чтобы мчаться домой, смело приблизился к лежавшему в шаге перед ними предмету. И, что было уж вовсе неожиданно, вдруг замурлыкал, как если бы его приласкали.
Зенон Птич невольно протянул руку, чтобы удержать Кузю от опасных демаршей. Предмет же, как бы откликнувшись на движение руки (которое можно было счесть и приветствием, а также предложением приблизиться) вдруг всплыл в воздухе и ткнулся в обращённую к земле ладонь. И как бы прилип к ней. Причём Птич не ощутил никакого давления на руку: шар, снабжённый множеством коротких, но не острых рожек (а теперь уже стало понятно, что тело обладало именно такой формой) не тянул руку к земле, но и не пытался приподнять её; он как бы уравновесился в окружающей его среде.
Первым движением Птича было — резко тряхнув кистью, освободиться от непрошеного и даже нахального гостя. Движение это было вызвано в первую очередь тем, что шар оказался действительно холодным, как бы ледяным, и прикосновение его было столь же болезненно, как если бы то был ожог.
Рука дёрнулась свободно, не ощущая никакого дополнительного сопротивления воздуха. Однако, шар по-прежнему остался на ладони — а вернее, под нею — никак не отозвавшись на попытку стряхнуть его. Если не считать ещё нескольких звоночков, прозвучавших, казалось, более резко, как бы сердито, чем те, что раздавались до сих пор; и одновременно несколько искорок как бы оторвались от шара, и хотя тут же погасли, искорки эти, как показалось Зенону, несли в себе некую угрозу.
Теперь Птич испугался уже по-настоящему.
Он подумал, что напавший на него предмет — или организм, чего доброго — мог оказаться даже не разновидностью шаровой молнии (как промелькнуло было в голове), но хищником неизвестной природы — вампиром, кровососом своего рода, который, приклеившись к человеку, начнёт выкачивать из него что-нибудь: кровь, например, лимфу или просто жизненную энергию. И уже утром первый же прохожий обнаружит здесь сморщенные остатки того, что пока ещё являлось живым человеком; быть может, то будет кожа, обтягивающая скелет, или, вернее, свободно болтающаяся на нём, а возможно — и этого не сохранится: хищник растворит его без остатка, а бедный кот Кузя…
Странно, однако же: Кузя всё это время продолжал спокойно стоять рядом. Словно бы ничего и не произошло. Во всяком случае, ничего страшного. Иными словами, кошачий инстинкт не предупреждал о какой бы там ни было опасности. Наоборот: Кузя даже начал мурлыкать ещё громче и выразительнее. Уж не нашли ли они какой-нибудь новый кошачий корм? От рекламщиков можно ожидать самых хитрых ходов.
Эти соображения неожиданно успокоили Птича. Настолько, что он даже ощутил, наконец, что вспотел с головы до ног, и вернее всего причиной такого выпота был обыкновенный страх.
Собственно, в этом не было ничего ни удивительного, ни постыдного. Тем более, что никто не был свидетелем происшествия.
Итак, если верить коту — а Зенон верил ему куда больше, чем любому человеку, — никакой опасности в контакте с пришельцем не должно было быть.
Однако, если не опасность, то уж неудобство оставалось. И довольно значительное. Потому что — не ходить же всё время неизвестно с чем, прочно приклеившемся к ладони.
Тем более, что не только ладонь, но и вся правая рука Птича тем временем — он явственно ощутил это — не только не стала просыхать от пота, как всё остальное тело, но напротив — ощущение влажности её усиливалось. Вот уже и рукав начал намокать…
Э, да он просто-напросто тает! Это кусок льда, и ничего более!
А если так, то и всё происшедшее сразу же теряет таинственную окраску и переходит в ряд естественных, можно даже сказать — повседневных событий.
И в самом деле. Достаточно представить, что в вечерний час над этими местами продвигалась туча. Грозовая, чреватая градом. И как раз тут она разродилась; просто градины оказались небывало большими, просто-таки громадными, зато редкими. Одна шлёпнулась сюда, а другая — где-нибудь в сотне метров оттуда. Таким образом получают своё объяснение и грохот, и свет…
Ну, а невесомость этой градины? И её способность, приклеившись, накрепко удерживаться на руке — хотя именно в месте соприкосновения она должна была бы таять самым активным образом?
Ну, чтобы разбираться в этом, надо быть специалистом по погоде, осадкам и прочему. Метеорологом, физиком-атмосферником. Такой специалист, конечно же, сразу объяснил бы все происходящее.
Это простое и логичное рассуждение почти совершенно успокоило Птича. И он снова попытался избавиться от льдины, тряхнув рукой резко и сильно.
Поделиться книгой: