— А гномам вы что оставили? — поинтересовалась сидящая поодаль на палубе Рецина, — Торговлишкой пробавляться?
— Гномы для бабских побрякушек камушки ищут, пылью гранильной дышат, да на денежных мешках сидят, ростовщики треклятые! — и капитан с нарочитым презрением сплюнул за борт.
— Понятно. А чем вам этот парнишка не угодил? — спросила Амариллис, не любившая недоговоренностей.
— Хе… если б он только мне не угодил! Он ведь гномов выкормыш, именно так. Малым робятенком попал к длиннобородым, семья, знать, бездетная была, вот и польстились на этого… то ли украденного, то ли в рабстве рожденного. А как старшой — то там помер, родственнички его и отправили восвояси, катись, мол, горошком… Не, мы его честь честью приняли, к семье работящей приписали, одежонку, инструмент какой-никакой справили. А он? Знали бы вы, что он нам вместо благодарности выдал!
— Неужто обокрал кого? — невозмутимо протянула Рецина.
— Ну, если б так, он бы счас дерьмо одной рукой собирал. Не, он вместо того, чтобы делу учиться, да пользу семье приносить, за старое принялся — камешки гранить, узоры каки-то из проволок плести, деревца выделывать со слюдяными листиками… тьфу! порченый, одно слово. И ведь не дурак же, не бездарь — как сядет над своей наковаленкой, откуда что берется, и усердие, и терпение… а в кузню придет — как подменят его: то молот мастеру на ногу уронит, то ошпарит кого… Уж мы и пороли его, и добром уговаривали — все попусту… Не, вы гляньте на него! — и капитан вытянул короткий толстый палец в сторону.
Паренек, прибрав на палубе, уселся неподалеку и усердно гнул блестящую проволоку, оформляя контуры какой-то фигуры.
— Вот блажной-то! Неймется ему! И за что мне этакая морока…
— Да ладно вам, капитан, — и Амариллис постаралась улыбнуться послаще, — пусть его забавляется.
Когда восточный берег Каджи уже заметно приблизился, к короткоусому цвергу подошла Рецина. Глядя куда-то вдаль, она невзначай поинтересовалась:
— Что, сильно они тебя пороли?
— Да уж как умели… — и паренек виновато улыбнулся.
— А почему тебе колечко Амариллис глянулось?
— Да как же, госпожа… это ж алмаз темной крови, редчайший камень! — юноша даже покраснел от волнения, — я такой только раз видел, и то не в продаже! Откуда их орки берут — никто не знает, а они и за золотые горы не скажут.
— И что ж в нем такого? камень как камень, ничего особенного…
— Что вы! Это истинная драгоценность! Алмаз темной крови хранит своего хозяина от смерти в бою… я еще удивился, почему его девушка носит… предупреждает о предательстве, придает сил уставшему. А еще я слышал, что есть легенда, будто все эти камни суть осколки одного огромного самородка, и в минуту смертельной опасности могут передать одному камню силу всего целого.
— Вранье… но красивое. Спасибо за науку… как тебя зовут?
— Где? — горько усмехнулся цверг, — здесь все больше гномьим ублюдком величают, или дармоедом…
— А отец с матерью?..
— Фолькетом они меня звали… подарочком…
— Так слушай, Фолькет. Пришвартуемся мы скоро, а вот разгрузимся уже затемно, это я тебе обещаю. Да еще у пристани подзадержимся ненадолго. Если в какую из наших повозок кто и прошмыгнет — вряд ли мы заметим… а в Эригоне, я слышала, есть ювелиры, охотно берущие подмастерьев, бывших в обучении у гномов… Ну, бывай, — и Рецина, хлопнув оторопевшего паренька по плечу, отошла.
…Никто так толком и не понял, что же такое случилось с лошадями. Уж Лорка и уговаривал их, и улещивал, что твоих красоток, и даже грозился перевести на прошлогоднюю солому — все бестолку. Упрямые животины как белены объелись, хотя где ее взять-то, посреди реки?! В общем, пока выпихивали их с парома, пока заново запрягали в еле выкаченные повозки, да еще у Лиусса что-то бабахнуло в сундуке… Капитан, получивший изрядную мзду, суетился больше всех, покрикивал, помавал руками, и вряд ли замечал что-нибудь дальше своего носа.
Фолькет прятался, как выяснилось, под одеялом Рецины. Когда артисты остановились на ночлег, она живо выпроводила паренька в повозку к Лорке, Орсону, Шонно и Арколю, где ему и предстояло спать до самого Эригона. Молодой цверг никому не доставлял хлопот, держался скромно, но не угодливо, и никогда не упускал случая помочь хоть чем-нибудь. Он вычистил Амариллис браслет Хранителя мелодий, попеняв ей на его исключительную, как он выразился «засаленность», отполировал Рецине весь ее немаленький арсенал, и провел настоящую ревизию всех ювелирных украшений труппы, исключая серебряные колокольцы. Целыми днями он чистил, чинил, напевая себе под нос незамысловатые мелодии.
Вторая неделя пути подходила к концу, когда вдоль дороги потянулись виноградники, а в воздухе определено запахло морем и суетой — это означало, что дорога, как и полагается любой дороге Обитаемого Мира, привела путников в Эригон баснословный — расположившийся в устье Каджи торговый центр западных земель.
Глава шестая. Праздники Третьего Лета
Даже самые преувеличенные похвалы в честь Эригона не были незаслуженными. Этот город по праву задирал нос и высокомерничал, ибо ему было, чем похвалиться.
Перед тем, как соединить свои воды с горько-соленой влагой моря Покоя, Каджа распадалась на пять разновеликих рукавов, которые люди, не мудрствуя лукаво, назвали Большим, Указательным, Средним, Безымянным и, соответственно, Мизинцем. На них располагались корабельные доки, а ближе к городу тянулись бесконечные склады. На Большой привозили продовольствие и вина, на Указательный — ткани, меха, кожи… словом, тот товар, в который повелительно тычут дамские пальчики; на складах Среднего скучали дерево, пенька, и всякое другое занудство, вдоль Безымянного выстроились оружейни, а на Мизинце были самые маленькие склады и самая многочисленная охрана, поскольку товар там хранился легкоутаскиваемый и дорогой — пряности, благовония, душистые масла, лекарства…
На окраине Эригона подобно сотам лепились рабочие слободки, где по названиям таверн можно было определить род занятий их жителей: «Цепкий крюк» — у грузчиков, «Старик гвоздодер» — у ремонтников, «Недреманное око» — у складских охранников. Между собой слободки жили дружно, как кошка с собакой, однако случавшиеся с завидной регулярностью свадьбы, скажем, сына парусных дел мастера и дочери грузчика, позволяли решать мелкие несогласия в процессе раздачи ритуальных свадебных тумаков, плавно переходившем во вселенскую драку… а крупных несогласий там отродясь не бывало.
Главным украшением города была огромная торговая площадь, увенчанная дородной ратушей. В ней был великолепный, щедро украшенный позолотой зал, где собирался городской магистрат, там же, в зале поскромнее и построже, заседали судьи (все больше по торговым делам), на первом этаже, открытая для любого посетителя, палата мер и весов выставляла напоказ образцовые гирьки, портновские метры, стразы всевозможной огранки и тому подобное. Здесь же во всю стену красовался знаменитый свод «Правил честной торговли», слова которого были сложены из золотых, врезанных в каменные стены букв. Одно из правил гласило: «Если хочешь запутать покупателей, веди дела свои честно», другое советовало: «Не обманывай партнера чересчур уж хитроумно, ибо пока ты придумываешь свою хитрость, он сам успеет надуть тебя», а третье… впрочем, все они были хороши.
От площади разбегались улицы, мощеные темно-серым булыжником и содержавшиеся в почти идеальном порядке; по каждой из них можно было попасть в недурную гостиницу, трактир, или — если будет такая надобность — в веселый дом. В Эригоне ремесло объединяло людей не только в цехи и торговые ряды, но и в жилые кварталы: соседом ювелира был ювелир, или, на худой конец, златошвея, портные селились рядом с портными — и так далее.
В общем, это был богатый и процветающий город, пекущийся в основном о благах земных (храмов в Эригоне было раз-два — и обчелся), живущий днем сегодняшним и вполне довольный и самим собой и всем миром. И только одна-единственная деталь могла удивить восторженного гостя — здесь было чересчур много ветряков. Высокие ветряки окружали главную площадь, в каждом саду при богатом особняке поблескивали на солнце посеребренные лопасти, ветрячки хоть и попроще, но вполне пристойные, вертелись на городской окраине… и только один ветряк, самый роскошный (ходили слухи, что чуть ли не золотой), царящий на вершине ратуши, всегда, даже при сильном ветре, оставался неподвижным.
— … Одним словом, обычное людское тщеславие, оправленное в каменное убожество. Малюсенькие сады, спрятанные за высоченными стенами, будто в них кроется нечто крайне непристойное, цветы — исключительно срезанные… убитые… Впрочем, вам, кажется, доводилось бывать в Эригоне, лорд Лотломиэль? — и его величество Воздуха чуть приподнял уголки тонких, красивых губ, что означало у него приветливую улыбку.
— Да, я был там однажды, на одном из Торгов Третьего Лета, — и Хэлдар, бросив взгляд на карту Обитаемого мира, сделанную в виде настенного панно из различных сортов древесины, отметил про себя темный кусочек палисандра на западном берегу моря Покоя — светлой кленовой пластины.
— Тем лучше. Ибо я прошу вас, Хэлдар, — и король пристально посмотрел собеседнику в глаза, — отправиться туда немедля, завтрашним же утром.
— И в каком же качестве?
— В качестве просителя, — и его величество вздохнул, — а в худшем случае — покупателя. Вы должны привезти в наши леса алмаз темной крови… и как можно скорее.
В комнате воцарилось молчание. Оба собеседника обдумывали: один — необычность (и это по меньшей мере) поручения, второй — те сведения, коими он должен поделиться с подданым, дабы тот принял это поручение.
— С тех пор, как эта напасть посетила мир в последний раз, деревья прибавили по десять колец, — заговорил король, — и вот теперь, похоже, снова настало ее время.
— Тихий ветер?.. — полувопросительно-полуутвердительно сказал Хэлдар, на секунду прикрыв глаза рукой.
— Для Вольного (это слово было намеренно подчеркнуто) Лесного Стража вы неплохо осведомлены о всеобщих делах, лорд Лотломиэль. Да, вы правы, — и король, встав, пригласил Хэлдара следовать за ним.
Они вышли на легкую, ажурную галерею, многократно опоясывающую башню Воздуха; король с наслаждением подставил лицо ветру, вдыхая его, словно драгоценное вино.
— Шестеро гонцов покинут Лис-Арден завтрашним утром. Вы поедете в Эригон, двое — в орочьи поселения у Края Света, двое — в Краглу, а одному придется лезть под землю, в гномов Гридд. Вы должны привезти алмаз темной крови. Их не так уж и много, но нам нужен тот, который отмечен руной первозданной силы,
— Как вам удалось убедить ее величество Земли? она не особо считается с нашей стихией…
— Никого не пришлось убеждать, лорд Лотломиэль. Вспомните, первый порыв тихого ветра мало кто заметил… кроме нас, конечно… Так, вымерли все оазисы близ Арр-Мурра, не состоялся торг Третьего Лета — что тут скажешь?.. в пустыне и не такое случается. Во второй раз досталось уже всему побережью, захватило даже это омерзительное место, Пойолу — и опять во всем обвинили моровую язву, чуму… множество людей, ужасные условия, грязь… Третий порыв наполовину сократил муспельский флот, о чем опять же никто не сожалел, и ненадолго освободил море Покоя от пиратских кораблей. А четвертый достался Эригону. Если мы не найдем средства против этой беды, и не убедимся в том, что оно действенно, кто знает, может, шестой вздох Арр-Мурра накроет наши леса?!
— Пятый… уже в пути?
— Да. И я боюсь, что вы не успеете до начала тихого ветра найти камень, и вам придется какое-то время провести в ядовитом воздухе. Немалого труда стоило определить те места, где стоит искать камни, — и его величество Воздуха чуть заметно поморщился, — а кое-кому признаться себе, что без них нам не обойтись… вы знаете Хэлдар, я не признаю темной магии категорически, я никогда… — он осекся, махнул рукой, и продолжил — одним словом, время мы упустили.
— Если ваше величество позволит, то завтрашним утром гонцов будет пятеро, — и Хэлдар наклонил голову в почтительном поклоне, — я готов отправиться в путь уже сейчас.
— Скорее всего, их будет двое, — и уголки королевских губ снова дрогнули, — поскольку именно к утру его величество Воды ожидает прибытия Гвальмая и Мунина из Северных Гаваней…
Самое большее через час Хэлдар, лорд Лотломиэль, покинул Лис-Арден — невесомо прекрасный, легкий город, бережно — так, что не было срублено ни одно дерево — выстроенный эльфами вокруг большого лесного озера, над которым вечно красовались не меньше десятка радуг (поскольку именно таким образом представители кланов Воды и Воздуха обменивались посланиями). Прощание с родными заняло времени не больше обычного, вдовствующая леди Лотломиэль, чуткая как все матери, не стала даже интересоваться причинами столь поспешного отъезда и не напомнила, вопреки обыкновению, сыну заглянуть на прощание к невесте.
Путь предстоял неблизкий — через Безымянный Хребет (гномы и цверги, навоевавшись всласть и с ног до головы умывшись кровушкой, во избежание возможных противоречий дали имена только своим столицам, оставив сами горы принципиально безымянными… поскольку им приходилось цапаться и по менее важным вопросам), одной из цверговых дорог, потом — как можно быстрее в Эригон. Хэлдар не стал говорить об этом королю, поскольку не хотел спугнуть удачу, подошедшую на расстояние полета стрелы, — но он был уверен в том, что камень уже в городе. И он знал, у кого придется просить его…
Эльф не хотел признаваться себе, что, оправдываясь соображениями долга, слишком легко разрешил своим мыслям вновь вернуться к событиям прошлого месяца.
…Смешные, короткие светлые волосы, обрамляющие совсем молодое лицо, на котором сияют злорадством глаза, цветом схожие с изысканной серой нильгайской замшей, и издевательски смеется розовый рот… Теплое, доверчивое «спасибо» и ее ладони на его склоненном лице… Погоня, немыслимая и нелепая, вслед за кем? чем?.. сами боги того не ведают…
Сначала он хотел просто догнать ее, хотя бы еще раз увидеть — и увезти в свои леса, забрать с собой, без условий и договоров. Спустя некоторое время это желание уступило место другому: догнать во что бы то ни стало, чтобы исполнить обещание, данное на берегу Быстрицы — отхлестать как следует первым попавшимся прутом. Он вспоминал ее безоглядную нежность и злился еще сильнее… как она могла предать его? себя? — усомнившись, струсив… и удрав, как… как… все слова, приходившие на память, были исключительно человеческими и абсолютно недостойными для произнесения. Как она могла, такая… лезть к нему в окно, да за кого она себя принимает?! Даже сейчас, вспомнив об этом, Хэлдар прикусил губу. А потом он устыдился и оборвал себя. Да что с вами такое, «мастер ельф»? не стыдно ли комедию ломать? в вашем-то возрасте… или вы забыли, кто она? Выпороть девчонку, конечно, не помешало бы, но пусть этим займется сама жизнь, а у него и поважнее дела найдутся. И спустя без малого неделю после того, как он вернулся на границу и вновь стал лесной тенью, важные дела действительно нашлись.
— Так как, ты говоришь, у вас называют этот торг? — поинтересовалась Рецина.
— «Чихай-на-здоровье», — ответил Фолькет, чуть ли не приплясывая на месте от нетерпения, — Ну господин Лиусс, долго ли еще?
— Неужто тебе так наскучило наше общество, парень? — фокусник вышел из дверей, поправляя головную повязку, — Зудишь, как кусачая муха. Говорю тебе, господа ювелиры еще почивать изволят, они же не знают, что твоя светлейшая особа уже в городе!.. Иначе у ворот почтенной госпожи Элиссы уже выстроилась бы очередь из жаждущих заполучить тебя в подмастерья.
— Да-да, вы правы, господин Лиусс, — похоже, Фолькет все пропустил мимо ушей, — так мы идем?!
— Идем, идем… подарочек, — и Рецина подтолкнула цверга к воротам.
Сразу же по прибытии в Эригон храмовая труппа Лимпэнг-Танга направилась к уже знакомому дому, находившемуся в трех минутах ходьбы от городской ратуши. Хозяйка дома, госпожа Элисса, была вдовой очень богатого торговца, сколотившего состояние на товарах с Востока. Денег в семье было настолько много, что хватило и единственному сыну на продолжение дела, и двум дочерям на сказочное приданое, и вдове — на более чем безбедное существование в их старом доме (сын предпочел построить — взгромоздить, как говорила его матушка — новые хоромы). В прошлый приезд труппы госпожа Элисса, отличавшаяся отменным вкусом и незаурядным умом, настолько пленилась искусством детей звонковолосого бога, что предложила Лиуссу переехать из гостиницы «Радостная встреча» в пустовавшее отдаленное крыло ее дома; таким образом, никто не мешал друг другу, а по вечерам хозяйка приходила послушать пение Веноны (ради которого, по правде говоря, и проявила такое радушие). И в этот раз она встретила артистов столь же приветливо, отрядила на помощь девушкам пару своих служанок — обе вернулись к вечеру с охапкой подаренных тряпок и осипшие от болтовни; и пригласила всех на ужин, дабы рассказать о городских новостях и послушать новости привозные.
Большего удобства и пожелать было невозможно: места выступлений — под рукой, ухоженный сад, на радость Арколю, добродушная и снисходительная хозяйка. А конюшнями остался доволен даже Лорка. Самое время немного отдохнуть перед праздниками, уже дышащими в спину — но не тут-то было! Едва были распакованы вещи и смыта дорожная пыль, как всеобщее благодушие принялся отравлять Фолькет. Он беспрестанно ныл, чтобы его отвели к ювелиру — любому, хоть людоеду, хоть глодомору, — и сдали в ученики, а уж он там покажет, на что годен! Он делал так не из вредности, занудства природного в нем вроде бы не было, но он никак не мог справиться с нетерпением осуществить свою великую миссию и разделить свою любовь, так долго остававшуюся безответной. Больше всех почему-то доставалось Амариллис. Фолькет ходил за нею по пятам, поперся даже в купальню, и все бубнил о своих переживаниях, о каких-то редких драгоценностях, опять расспрашивал танцовщицу об орочьем кольце… В конце концов, чтобы избавиться от цверга, почти спятившего от давшейся в руки мечты, было решено спешно отвести его к ювелиру, любезно порекомендованному хозяйкой дома.
— Ну что, его приняли? — поинтересовалась Амариллис, осторожно выглядывая из купальни, в которой она пряталась все утро.
— Как родного. Вылезай, хватит прятаться, — и Лиусс протянул ей охапку свежесрезанных нарциссов, — Это тебе за долготерпение.
— Да уж, нашему подарочку только что ковровой дорожки не расстелили. — добавила Рецина, — Как только мастер узнал, что Фолькет — гномов выученик, да еще и приемный сын, ухватился за него, как дите за медовый пряник. Ну, а дальше уже не наша печаль. Кстати, по дороге мы зашли в ратушу, к господину городскому голове, там же и распорядителя городских торжеств застали.
— Ну и как он? — спросил подошедший Лорка, — Поставщика париков еще не сменил? Помните, в прошлый раз у него локоны были как пакля, которой Рецина чистит свои железяки…
— А сейчас он кудряв, как гиацинт, — сообщил Лиусс, — и он подтвердил все прежние договоренности: мы открываем праздник по случаю торгов Третьего Лета, за нами на протяжении всех торгов остается лучшее место на главной площади — на возвышении, рядом с фонтаном, кроме того, в большом зале ратуши для нас уже соорудили сцену. Вечером надо ее опробовать, присмотреть место для трапеций… в общем, пора за работу.
С каждым часом город лихорадило все больше и больше; он и в обычные дни напоминал растревоженный муравейник, а теперь стремился превзойти самого себя, став воплощением не просто суеты, а суеты сует. И было ради чего!..
Ибо раз в три года в Эригон баснословный самые отчаянные добытчики редкостей привозили товар из оазисов, расположенных близ Арр-Мурра, самого страшного места в Обитаемом Мире, проклятой земли безумного бога. Его именем матери не пугали детей, потому что люди, дабы сохранить свой рассудок, предпочли поскорее забыть его, да и его обладателя тоже. Но пожелать кому-нибудь отправиться в Арр-Мурра — дорогого стоило, и такие слова не всякому сквернослову были по плечу… вернее, по языку.
Однако оазисы, окружавшие безумную землю, были полны всяческих сокровищ, кои нигде более не водились, и стоили немыслимых денег, и поэтому не переводились охотники дотянуться до даров пустыни. Ничто не могло отпугнуть их — ни убивающий все живое солнечный огонь, ни коварные колодцы (чем ближе был Арр-Мурра, тем своенравней вели себя подземные хранилища воды — они словно переползали с места на место, повинуясь своей собственной логике, и бесполезно было ставить вешки и наносить их на карту — где вчера была вода, сегодня лишь тускло пересмеивались мириады песчинок…), ни даже засасывающие ветра, от которых не было спасения — все, что попадалось на их пути, затягивалось в самое сердце Арр-Мурра. Но люди (и гномы, и цверги, и даже — хотя таких случаев было только два — эльфы; велигорам же на деньги было наплевать, поэтому они сюда не забредали), погибая десятками, продолжали надоедать пустыне своим постоянством. И раз в три года, преодолев все мыслимые препятствия и наигравшись в гляделки со смертью, они привозили плоды оазисов в Эригон баснословный.
Первыми приезжали добытчики пряностей. О, это были не всем знакомые перец или мускат, отнюдь нет!.. Самой простой и дешевой была ассафа — в коричневых глиняных мисках лежали белые кусочки корней какого-то растения, и достаточно было провести этим кусочком пару раз по дну посудины, где собирались готовить пищу, чтобы сообщить ей аромат молодого чеснока и душистого перца, который, между прочим, не оставался во рту… Уже подороже, но пока еще не убийственно для кошелька, можно было купить кыт*а, называемую еще ореховой травой, щепотка которой заменяла три пригоршни орехов и несказанно облегчала пищеварение, а также красноватые горошки кшахта, дающего замечательный золотистый цвет даже овощным бульонам и повышающего аппетит. Эти две пряности были просто незаменимы там, где были больные и выздоравливающие (или разборчивые в еде дети), поэтому немалое их количество магистрат закупал для городской больницы — на деньги благотворителей, разумеется.
Затем на уже благоухающей площади появлялись поставщики пряностей подороже… и полюбопытнее. В фарфоровых баночках пересыпались золотистые и розовые семена илори, пахнущие как посыпанная ванилью роза; настоянные на молодом вине, или посыпанные поверх пирожного, они служили как расслабляющее и гипнотическое средство, даруя светлые и счастливые сновидения. В плотно закрывающихся сосудах темного стекла хранился хнум — особый сорт перца, жгучий, как солнце Арр-Мурра, и способный даже столетнего старца превратить в неутомимого любовника. Не менее дорого стоил блестящий порошок, приготовленный из высушенных и растертых в порошок цветков хлайи; этот афродизиак ничем не пах и был практически незаметен в еде или питье… и мужчины, и женщины, не торгуясь, отдавали за него туго набитые золотом кошельки. От торговцев они уходили, опасно улыбаясь, унося с собой соблазн, заключенный в маленькие пузыречки; и никому не ведомо, сколько девиц, отведав невинной розовой воды, враз забывали все матушкины наставления… У двух, самое большее — у трех торговцев можно было купить маат-ша, знаменитую «пряность свадебного пирога», несущую запах свежих яблок и корицы; она избавляла новобрачную от ненужной стыдливости, распаляла и без того немалую страсть молодого мужа — словом, она стоила даже больше тех денег, которые за нее платили.
Наконец, наставала очередь самых отчаянных смельчаков, рискнувших сунуть нос аж в пределы Арр-Мурра, ступивших на границу безумной земли и умудрившихся унести оттуда ноги. И прихватить с собой еще кое-что.
Их везли в небольших плетеных коробах, заботливо уложив каждую в отдельную плетеную же коробочку на тщательно высушенные розовые лепестки. За этим драгоценным фруктом закрепилось имя зирэ, что на языке впервые добывшего его цверга означало примерно «первые нежные утренние лучи»; кисло-сладкие на вкус, желто-румяные ягодки без косточек и без малейшего намека на соединяющие их веточки составляли небольшую, с детскую ладошку, гроздь (как они держались в ней, не рассыпаясь и не сминая друг друга, было непонятно). Одна такая гроздочка зирэ стоила… но люди заплатят и не такие деньги, лишь бы еще хоть чуть-чуть отодвинуть старость. Чудесные ягодки значительно облегчали, а порой и излечивали старческие недуги, возвращали молодость телу, вновь наделяя мускулы силой, разглаживая морщины и выпрямляя спину. А одного молодого принца из северной Краглы зирэ излечили от черной меланхолии, и он смог, к великому неудовольствию своего дядюшки, взойти на престол и вполне успешно управлять своим королевством, предварительно отрубив недовольному голову…
Поэтому не было ничего удивительного в том, что эти торги обставлялись со всевозможной пышностью и церемониями, а к их началу был приурочен городской праздник, с факельным шествием, с выступлениями артистов, танцами и прочими горячительными средствами. Всю неделю, пока продолжались торги, Эригон был еще более весел и неумерен, чем подгулявший подмастерье. В день же седьмый этот подмастерье явно хватал лишнего и попросту терял всякое разумение. Словно сорвавшись с цепи, город пускался во все тяжкие… Все сословные и имущественные различия переставали что-нибудь значить, портовый грузчик мог запросто похлопать жену городского головы по пышным юбкам и оттанцевать с ней разок-другой, известный всему Эригону карманный воришка мог состроить рожу судье, а то и выпить с ним доброго винца, что же касается женской половины города, то из ее памяти напрочь стирались все нормы приличия, а из лексикона пропадало слово «нет»… Не веселились в этот день только больные да покойники, а остальным грех было не веселиться, и любой ребенок в Эригоне знал историю о мрачном могильщике Бриэле, которого подземные духи наказали за унылую злость и неумение радоваться вместе с другими.
Все артисты храмовой труппы Лимпэнг-Танга пребывали в приятном ожидании веселой публики, хорошего заработка (если повезет, можно будет отдыхать всю зиму) и развлечений. В четыре дня, остававшиеся до начала праздника, они успели отдохнуть, привести в готовность весь свой реквизит и лишний раз убедиться в готовности самих себя.
— Ну что ж… праздники могут начинаться, — сказал Лиусс, заканчивая последнюю вечернюю репетицию, — Мы им покажем.
Позади были уже два дня торгов, все диковинки подешевле были распроданы, а аппетиты покупателей раззадорены донельзя. Продажа афродизиаков по традиции предварялась ночным праздником, блеск которого оплачивали торговцы соблазном, а обеспечивали дети Лимпэнг-Танга. Больше всех в этот раз отличился Лорка; на своем огромном серебристом жеребце он откалывал такие номера, что, наверное, сам себе дивился. Сцена, кулисы… все это было не для него; он словно вспорол тело толпы лезвием стремительного галопа, ворвавшись на площадь с какой-то из улочек, и каким-то чудом ухитрившись никого не затоптать. Зрители, затаив дыхание, следили за тем, как вольтижер, стоя в седле мчащейся по кругу лошади, жонглирует зажженными с обоих концов факелами, как он почти что пролетает сквозь обручи, которых искусство Лиусса заставило гореть пламенем немыслимых цветов; свое выступление Лорка превратил в настоящий фейерверк трюков, один сложнее другого, — в этой ночи самым безумным факелом была его рыжая голова.
Завершать программу предстояло Амариллис; ее танец должен был убедить доселе сомневающихся отведать коварных даров оазисов Арр-Мурра… Готовясь к выходу, танцовщица в который раз благословила выучку школы Нимы и строгость госпожи Эниджи: что бы ни творилось в ее душе, какие бы мысли не пытались заставить ее споткнуться, — ничто не имело ни малейшего значения для дисциплинированной артистки. «Танцовщица Нимы славит любовь», повторяла про себя Амариллис, натирая тело маслом суртонской белой розы, от которого кожа слегка светилась в темноте. «Никто да не прикоснется… и даже не мечтай…», твердила она, одевая блестящий золотистый парик. «Ибо открытое соблазна не имеет…» — и она лишний раз проверила, легко ли скользят застежки на юбке. Наблюдавшая за ней Венона только головой качала: куда подевалась та девчонка, которой она все утро растолковывала правила составления микстур от кашля?
— Ты не передумала? — несколько неуверенно спросила певица, — Ты уверена, что хочешь танцевать именно под эту песню? Она и на обычную публику действует как валериана на кота… как бы здешние совсем с ума не посходили. И не жалко тебе их?
— Ни капельки, — отрезала Амариллис. — Или ты забыла, сколько нам заплатили? Господин Амброджо не скупился, даже рука не дрогнула, когда задаток отдавал. И не беспокойся так… сработаем, в первый раз, что ли?!
И, уже стоя у самого края кулис (все артисты, кроме Лорки, выступали на высоком помосте), она тихо пропела-промурлыкала припев венониной песни:
… С честью и блеском отработав деньги победителей пустыни, они возвращались в дом госпожи Элиссы, и уже за садовой оградой Криолла с искренним возмущением обратилась к Амариллис:
— Послушай, мы же договорились, что пойдем к ювелиру вместе!
— Да, я помню, — недоуменно ответила танцовщица. — а что, ты передумала?
— Это ты передумала! Что, думала, я не замечу?
— Чего не заметишь? — ничего не понимая, нахмурилась Амариллис.
— Да ладно уж… Дай лучше посмотреть поближе, — и Криолла протянула к подруге руку.
— Да что с тобой такое? Нет у меня ничего нового, померещилось тебе, видно…
— А это что такое? — и акробатка, схватив Амариллис за руку, развернула ее ладонь тыльной стороной вверх и чуть ли не ткнула танцовщице в нос. — Никак светлячков приручила?!
Амариллис, посмотрев на собственную руку, ахнула: давно уже ставшее привычным кольцо, подарок старого орка, совершенно преобразилось. Вернее, изменился камень, вызвавший когда-то столько вопросов у некоего цверга… В прозрачно-черной глубине алмаза темной крови, словно в глазах у разозленной кошки, вспыхивали яркие, ядовито-зеленые искры, они лихорадочно мельтешили под поверхностью камня, метались как бабочки в горсти. За этим переплясом огоньков стала почти незаметной руна, про которую хозяйка кольца знала лишь то, что называется она «феху» и может иметь магическое значение… больше ей ничего не удалось вытянуть из Арколя.
— О Нима Безотказная, это что ж такое?! — изумленно вопросила Амариллис, ни к кому, собственно, не обращаясь.
— Эй, что у вас стряслось? — и из густой летней темноты выросла фигура Рецины. — Опять побрякушку какую потеряли?
— Да нет, скорее уж нашли, — ответила за подругу Криолла, зачарованно рассматривая камень.
— Ну-ка, покажите, — потребовала мизоанка, — Да-а-а… впечатляет. Чего это он так… сигналит?
— А я откуда знаю? — Амариллис в недоумении развела руками. — Нет, нас, конечно, учили камни различать, но в такие тонкости не вдавались. Может, у ювелира спросить? Говорят, бывает, что камни болеют, блеск теряют и все такое…
— Слушай, а давай у Фолькета спросим? — предложила Криолла, — все равно собирались его проведать… Уж он-то знает.
— Опять этого камнееда выслушивать… — и танцовщица страдальчески закатила глаза.
— Да ладно, потерпим немножко… Он мне обещался та-а-акие браслеты подобрать… и к ним еще пару ножных, с подвесками…
— Понятно… — и Амариллис покачала головой, — Кажется, кто-то собирался идти к ювелиру вместе…
Глава седьмая. Ветряки Эригона
Поделиться книгой: