Помоги проекту - поделись книгой:
Круглый белый плафон-тарелка из «Икеи» опущен на проводе-пружинке над кухонным столом, как можно ниже. Об лампу методично бьются летающие вокруг неё ночные бабочки. Из-за них по стенам кухни мечутся страшные, лохматые, чёрные тени.
— Начну с главного, Иван. С того, что тебя больше всего волнует. Когда ты, приехав, сказал, что я не твоя мать, я решила, что ты сошёл с ума. Но потом поняла, что ты прав. Человек, совершивший убийство, перестаёт быть собой. Да-да, малыш, перед тобой твоя мать, и все, кроме тебя, видят, что это так. Но тебя не обмануть. Ты чуешь изменения, недоступные человеческому глазу, чуешь своим собачьим нюхом. Потому что ты не человек, Иван, ты — собачий сын.
Мальчик каменеет, переваривая услышанное. Мужчина испускает жалобный стон, роняя тяжёлую голову на стол и накрывая её сильными натруженными ладонями.
— Это бред, — шепчет Иван.
Он хочет встать и уйти, но ватные ноги предательски не слушаются, и он остаётся сидеть.
— Я обещала себе, что расскажу тебе правду о твоём рождении, когда тебе исполнится восемнадцать. Но приходится делать это раньше, иначе мне не объяснить тебе всего остального. Да, твоя мать согрешила. За такое пару веков назад нас с тобой обоих сожгли бы на костре. Такого не бывает — скажешь ты, потому что вас учат в школах и институтах, что это невозможно по всем биологическим законам. Однако… Возможно. Бывает. Редко, но бывает. Но тщательно скрывается ото всех. О нашем секрете до сих пор знал только папа Дима. Но он так любит нас, что от него у меня секретов нет. К тому же он знает, что люди бывают хуже собак, причём слово «бывают» можно смело выкинуть. Ты помнишь, что ты всегда был особенным мальчиком. Когда-то в древние времена за далёкими морями жило целое племя собакоголовых людей-дикарей. Марко Поло описывал их в своей книге. Все они были со временем истреблены и замучены, но один навсегда вошёл в историю как святой Христофор. Он принял христианство и стал покровителем путешественников. До Средних веков его так и изображали с собачьей головой, потом церковники испугались, что их паства поклоняется не святому, а собаке, и стали уничтожать все собакоголовые изображения святого. Но кое-где фрески настоящего Христофора остались целыми. Их можно увидеть. Ты у меня не такой. Не собакоголовый урод. Ты — красавец, умница, ты дог в человеческом обличим. Преданный своей семье, как собака, честный, верный, благородный сын любви. И поэтому ты сразу уловил, что твоя мать стала другой и никогда уже не будет прежней. Ты учуял, что в дом пришла беда, но только вот не разобрался и чуть не наломал дров. К счастью, не наломал. А мы с папой Димой наломали.
Женщина останавливается, замолкает, набирает в лёгкие воздух, словно готовится нырнуть. Лампа качается, тени шарахаются в разные стороны.
В том, что женщина врёт, Ваня ни на секунду не сомневается. Врёт подло, пытаясь вывести его из себя, лишить возможности трезво мыслить, бьёт его в самое больное место — в детские страхи и обиды. Чем чудовищнее ложь, тем скорее в неё поверят, — так, вроде бы, Геббельс говорил. Хороший у твари учитель. Пару лет назад заявление о собачьем родстве имело бы хоть какие-то шансы его расстроить, но теперь у Ивана стойкий иммунитет. Только ведьма о нём не знает. Потому что это его и мамина тайна. Год назад мама попросила Ивана съездить с ней в Выборг навестить знакомую собачницу. Ваня никогда не был в старом Виппури и с радостью согласился. Поехали без папы Димы, отправившегося на рыбалку. Там, в Выборге, на городском кладбище, едва сдерживающая слёзы мама познакомила его с отцом. Потом мама плакала, сидя на низенькой скамеечке рядом с ухоженной могилой, на чёрном гранитном памятнике которой золотом вывели «Любимому сыну Володе Родионову», а Иван обнимал её за плечи, пытался успокоить и чувствовал себя старше и сильнее её. А мама всё плакала и просила у него прощения, и рассказывала, рассказывала… Если бы не социальные сети, она бы так ничего и не узнала о Вовке. Думала, что он навсегда ушёл из её жизни, а оказалась, что он давно ушёл из своей. Однажды поздним вечером, как всегда консультируя коллег в блогах для собачников, она из любопытства зашла в только что появившиеся «Одноклассники» и, ругая себя, попыталась найти Вовка, хотя бы посмотреть, как он сейчас выглядит, а когда нашла фото их общего приятеля рядом с его могилой, поняла, что должна всё рассказать сыну Только папе Диме просила пока ничего не говорить, «отец ведь не тот, кто родил, а тот, кто воспитал». Правильно получается просила…
— Я ненавижу свою сестру! — срывается на крик женщина и сразу становится видно, что сейчас она не врёт. — Она всегда была грязной сучкой. Портила мне жизнь. Зачем она вообще родилась? Приползла, змеюка, прощения просить. Вся такая жалкая. «Я так долго тебя искала, — говорит, — чтобы за всё извиниться». Знала, что ей нельзя верить, а повелась, как последняя дура. Пустила её в дом. Пошла с утра собак выгулять, помнишь, у нас ризены гостили, когда ты в лагерь уезжал?
Иван машинально кивает головой.
— Забыла поводок у кровати. Возвращаюсь, а эта дрянь уже к папе Диме спящему в постель забралась голая. Хотела, чтобы он со сна нас перепутал, а потом его у меня увести. Ну, я её за волосы с кровати стащила и отмудохала собачьим поводком по спине, чтоб к чужим мужьям не пристраивалась.
Лицо мальчика искажает гримаса отвращения.
— Прости, Ваня! Так вот, стала я дрянную сестру выпроваживать, а она меня шантажировать взялась. Так не уйду — дайте денег. А не дадите — по миру пущу и опозорю на весь свет. Ваньке вашему расскажу, что отец его настоящий ещё тот кобель был. В интернет его фото выложу, телевидение на вас напущу, всё заберу. Ну, вот тогда папа Дима не выдержал и Зураба на неё спустил, как на волчицу поганую. Задавил её Зурик в пять секунд и сам испугался, что на человека напал, а поздно. А мы-то как переполошились! Такой грех на душу взяли! А что делать — назад шею Женечке не приклеишь. Пришлось её ночью в саду схоронить. Зураба нам усыпить пришлось. Нельзя его оставлять было — он крови человеческой вкусил, и ему понравилось. Правильно ты почуял — мы собачку родную погубили. А что делать-то: пришла беда — открывай ворота. Фредди от ужаса сбежал куда-то — только ты его и нашёл. Вот такие пироги, Ванька. Теперь ты всё знаешь. Всё и даже чуть больше. Мент твой теперь нам на хвост плотно сел. Не сегодня-завтра узнает он от соседей или ещё от кого, что Женька у нас гостила. Труп найдут, и нас посадят. А тебя в детдом. Уезжать нам надо, Иван. Срочно. Ну, от трупа мы, допустим, избавимся. Но мент уж больно въедливый попался. Дом бросить на папу Диму придётся. Сделаем с тобой загранпаспорта по-срочному, поедем в Швейцарию — типа, бабушку проведать. Там и останемся. Бабка Настя не отвертится — поможет вид на жительство получить. А папа Дима, если следствие начнётся, всё на меня свалит: мол, жена не смогла удержать волкодава, пока на работе был, а убийство скрыла, испугалась и смылась. Ничего не знал. Типа, несчастный случай со смертельным исходом. А потом папа Дима дом продаст и к нам приедет. Ваня, ты меня слышишь вообще? Чего-то нехорошо тебе, трясёт всего. Я понимаю, что тяжело столько негатива сразу принять. Невозможно тяжело. На-ка, чайку попей. Вон папа Дима стресс только нашим чаем и снимает.
Женщина быстро и ловко наливает Ване благоухающей заварки из маленького фарфорового чайника и добавляет туда кипятку. Ставит кружку перед Иваном. Того действительно мелко трясёт, будто всё тело обложили ледышками снаружи и изнутри. Иван послушно протягивает руку к кружке, но взять её не успевает. Чёрная собака хватается зубами за цветастую полиэтиленовую скатерть, та резко едет вниз, всё стоящее на ней падает, кружка заваливается в сторону Ивана, кипяток проливается и попадает мальчику на колени. Ошпаренный, он взвивается, размахивая руками. Собаки под столом заливаются дружным отчаянным лаем. Женщина вскакивает из-за стола, накидывается на чёрную собаку.
— Ах ты, дрянь! Сука приблудная! Тебя приютили, а ты безобразничать! Ну-ка вон из кухни!
Но между женщиной и собакой встаёт Иван.
— Оставьте Чернушку в покое! Я не верю ни одному вашему гадкому слову, ни про меня, ни про мамину сестру. Я иду спать! Если утром вы не скажете мне, кто вы и где мама, я снова пойду в милицию. На этот раз мне есть что им рассказать.
— У тебя просто шок, сынок. Непроходящий шок с того момента, как ты приехал. Ну хорошо, хорошо, иди, Иван, поспи. Утро вечера мудренее. Тебе нужно переспать с тем, что ты сейчас услышал. Не каждый способен адекватно принять такую правду. Никто не способен. Утром поговорим.
Иван поднимает на руки Фредди и отправляется к себе в спальню. Чернушка послушно семенит за ним под ненавидящим взглядом женщины за столом. Мужчина тихо стонет и раскачивается на стуле.
Глава 15
Папа Дима
Личной жизни за прошедшие шесть без малого лет со дня рождения Ваньки у Ани по-прежнему нет, есть только семейная и собачья. Любовь не задалась, а секс не оправдал ожидания, запомнившись как что-то суетное, смешное и бесполезное. Шрам на сердце давно зажил, но недоверие к человеческим кобелям осталось. Тем более что всё общение с ними происходит через окошечко ларька.
Но всё когда-то меняется. Редким погожим октябрьским днём в её ларьке пропадает электричество. Хозяин вызывает Ане электрика, обслуживающего его сеть. Электрика зовут Димой: молодой, щуплый, усатый, он, буквально принеся свет в Анину жизнь, с первого же взгляда влюбляется в неё. Начинает таскать ей цветы, подарки для неё и для Лорда. А когда узнаёт про Ваню, то каждый день приносит что-нибудь и для пацана. На шестой день рождения преподносит Ваньке дорогущую игровую приставку «Sony Playstation».
Один раз обжёгшись, Аня не торопится прыгать Диме на шею. И хотя он ей симпатичен, дальше ларька не пускает, поцеловать в губы разрешает только через месяц после знакомства. Сдаётся Аня к Новому году, который они справляют вместе. Сдаётся из-за Ваньки, который начинает спрашивать, а когда придёт папа Дима? Никто его не учил так называть частого гостя ларька — сам придумал и словно иглой упрёка уколол большое сердце Ани, у которой никогда не было отца. А мальчик не может расти без отца, поняла Аня и посмотрела на Диму новыми глазами, полными благодарности за отношение к Ваньке.
После новогодних праздников папа Дима как-то очень естественно и непринуждённо перебирается жить к Ане, легко и незаметно вписавшись в её непростой быт. Вещей у Дмитрия с собой при переезде — только чемодан с инструментами и сумка с одеждой, под которой лежат пачками накопленные годами тяжёлой работы доллары.
Дима с Ванькой на диво хорошо ладят — оба немногословные, непоседливые, очень любят возиться друг с другом, играть на воздухе в снежки, кататься на санках.
Легко ладит папа Дима и с собаками Ани. Для соединения Димы с Анной в семью не менее важным условием, чем дружба с Ванькой, несомненно является то, что Лорд любезно принял его в стаю.
Однажды солнечным январским днём Дима просит разрешения у Ани взять на прогулку с Ванькой Лорда.
— Он с тобой не пойдёт. А если пойдёт, то слушать тебя точно не будет.
Но Лорд, вопреки её прогнозу, с радостью идёт гулять с «мужиками» и прекрасно слушается Диму. Весело бегает с ними по белому искристому снегу и радостно лает через намордник, как щенок-дурачок. Дима даже даёт ему побегать без поводка, и пёс беспрекословно возвращается к нему, демонстрируя высшую степень доверия.
Теперь, когда папа Дима приходит домой и Лорд встречает его в прихожей, самое главное — успеть схватить его за хвост и придержать: он так неистово размахивает им и колотит по стенам и мебели, что вполне может сломать себе хвостовые позвонки.
Дмитрий не местный. Он хоть и русский, но родом из Баку. В Петербург его привело большое горе. Его семья погибла во время армянской резни, когда вместе с армянами под раздачу попали и русские. Мать была учительницей русского языка, а отец — инженером. Секрет того, как папа Дима быстро нашёл общий язык с Лордом и другими Аниными собаками, прост. В Баку у его семьи тоже была собака — ньюфаундленд Роланд — водолаз, который спас не одного тонущего бакинского пацанёнка. Размеров Роланд был просто невероятных, гораздо больше Лорда Генри, чрезвычайно простодушен и жизнерадостен. Зайдя в кухню и увидев под столом какой-нибудь упавший кусочек, пригибался, заползал под стол и радостно чавкал. Потом выпрямлялся и уходил со столом на спине. Он его просто не замечал. В дверях стол застревал и с грохотом обрушивался. На прогулке не ходил, а носился. Дмитрий тогда весил немного, и Роланд вечно таскал его за собой на поводке. Дмитрий, как мог, старался выбрать траекторию таким образом, чтобы ухватиться за какое-нибудь дерево. Только тогда Роланд останавливался и ждал, когда маленький хозяин отцепится от дерева. Потом — опять рывком к следующему. Вся квартира была забрызгана слюнями и завалена шерстью, поскольку ньюфаундленд — собака весьма слюнявая и пушистая. Но, несмотря на это, Роланда все вокруг обожали за его добрый нрав. Что не помешало погромщикам зарезать его вместе с Димиными родителями.
Диму от неминуемой смерти спасло то, что он в это время служил в армии. Служил под Ленинградом. Там и остался. В город, где убили всю его семью, возвращаться не стал. Жил в общаге. Но за пять лет смог скопить на комнату благодаря золотым рукам и высокой трудоспособности. Дмитрий вообще не пьёт, организм не принимает алкоголя. Он трудоголик, работает на трёх работах сразу. Пытается скрыться за работой от страшных мыслей о потере семьи. Неприхотливый в быту, анемичный, спокойный, до неприличия молчаливый — он находит в Анне и Ване свою новую семью, маленькую стаю. Анна очень напоминает ему покойную мать. Потеря родителей и неугасающая боль в душе сближают Анну и Диму.
Дмитрий оказывается идеальным мужем — терпеливым, любящим, уделяющим всё свободное время жене, сыну и собаке. А ночью он неутомимый любовник, терпеливый и нежный, полностью подстраивающийся под свою темпераментную партнёршу. Анна влюбляется в него не сразу, слишком он тихий и неприметный. Сначала она испытывает любовь-благодарность за отношение к Ваньке, но после первой же ночи безудержной любви Аня понимает, какое ей досталось сокровище. Через месяц она уже не может жить без него, и они идут в ЗАГС подавать заявление.
Дмитрий настаивает, чтобы они повенчались. Он не религиозный, но верующий. Его родители венчались и поэтому, как он считает, никогда не ругались. Анна, которая раньше не интересовалась религией, соглашается. Дима узнаёт, что Аня не крестила Ивана, и очень расстраивается. Аню и Ивана крестят вместе накануне венчания. На Ивана надевают крестик Аллы на длинном шнурке, который он больше никогда не снимает. На свадьбу Анна приглашает всех своих любимых собачников. Её свидетельница Инна с трудом соглашается на свою миссию, она терпеть не может Диму. Считает, что он лимитчик, который втёрся в доверие к Ане из-за прописки и квартиры. Но Дима не торопится прописываться в квартире Ани после свадьбы. Он мечтает о домике за городом, где он всё сделает своими руками. По блату через очередного высокопоставленного собачника Диму устраивают завхозом в одно из подразделений Смольного.
Жизнь налаживается. Ане не нужно больше работать в ларьке, и она может всецело посвятить себя любимому собачьему делу Дмитрий после свадьбы берёт себе фамилию Анны. Его фамилии больше нет — есть только их новая семья.
К лету дружная семья Пугачёвых покупает старенький «мерседес», теперь они могут вывозить Ваньку и своих собак за город. Аня заказывает скульптору Вере памятник Кенге. Памятник отливают из чугуна и устанавливают на могиле Кенги под окнами Пугачёвых. Через трое суток его воруют циничные охотники за металлом. Тогда Аня ставит ей памятник, отлитый из бетона.
«Мама бы мной гордилась, — каждым утром думает Аня, провожая мужа на работу, — жаль, что она не дожила до моего счастья».
Аня начинает всерьёз подумывать о том, чтобы слетать к маме на могилу и заодно навестить непутёвую бабу Настю.
Ванька идёт в первый класс. Его провожает вся семья, включая семерых собак во главе с Лордом Генри. Зимой Аня с Инной задумывают нелегальный трафик бездомных питерских собак в Финляндию, где о собаках заботятся лучше, чем о людях в России. Они даже успевают вывезти в феврале пробный фургончик с пятью первыми дворянками.
Хрупкую иллюзию прекрасной налаженной жизни разрушает неожиданная смерть Лорда в апреле, прямо перед годовщиной свадьбы.
Всё до ужаса банально. Не доглядели. Лорд умирает от очередного заворота желудка, восьмого по счёту. Так как мастифы — крупная порода, они страдают такой неприятной проблемой, как заворот желудка. Собака поела и после еды обязана лежать целый час, любой резкий скачок (например, на звонок в дверь) приводит к завороту. Живот собаки при завороте раздувается, как воздушный шар. Помогает только операция. Собаку нужно срочно везти к хирургу.
У Лорда Генри было семь таких операций. Одну проводили прямо дома. Ни скальпель хирурга, ни капельницы, ни антибиотики, ни травы, ни заговоры, ни любовь Анны — ничто не спасает его на этот — роковой восьмой — раз.
Мастифы, как и другие гиганты собачьего мира, долго не живут, в среднем — от шести до десяти лет. Лорд прожил восемь с половиной лет, почти девять. Слабое утешение для безумно любящей его женщины. Анна впадает в тяжёлую депрессию. Почти ни с кем не общается. Отказывается ездить на помощь к другим собакам. Ссорится с Инной, перед этим передав ей на содержание всех своих собак. Винит в смерти Лорда только себя. Почти не ест. Страшно худеет. Никуда не ходит. Теряет волосы целыми прядями. Даже ребёнка в школу теперь водит папа Дима. Бедный муж отлучён от постели, но стоически переносит все тяготы, понимая и принимая душевную боль Ани. Траур по Лорду длится почти полгода. Во второй класс первого сентября Ваньку ведёт папа Дима.
Однажды Аня просыпается среди ночи и понимает, что, хотя Лорда больше нет, она должна жить. Обязана жить! У неё есть Ванька и папа Дима. Она нужна им. Они без неё пропадут. Она просит прощения у своих «мужичков». Она проснулась. Она вернулась. Только вот в своей старой квартире в Купчино, в их с Лордом квартире, она больше жить не может.
И тогда Пугачёвы решают купить дом в Вырице.
Глава 16
Страшный сон
Иван спит и сквозь сон слышит жалобную тревожную песенку Тоненький голосок печально выводит на одной ноте:
Очень Ивану песенка не нравится. Пугает. Раздражает. Даже бесит. Очень хочется Ивану проснуться, чтобы избавиться от навязчивой песни, но никак не получается. Провалился Иван в сон чёрный-кромешный и не выбраться ему из него.
— Ваня-Ванечка, сынок! Не спи, просыпайся. Нельзя спать, погубит она тебя.
Голос, знакомый ещё до рождения, голос, от которого проходят боль и тревоги, самый родной и самый любимый — мамин голос. Но где же она? Тьма вокруг беспросветная.
— Вставай, Ванечка!
Иван стонет во сне, резко отворачивается от стенки, открывает глаза. В комнате темно. Только свет полной луны пробивается между занавесками, освещая полоску на дощатом полу. В комнате никого, кроме Ивана и его собак — Фредди и Чернушки. Фредди смешно храпит в тёмном углу, а Чернушка сидит в полосе света и смотрит на мальчика своими умнющими добрыми глазами.
— Ну здравствуй, Ванечка!
Ваня слышит мамин голос, хотя проснулся. Или он всё ещё спит? Мамы в комнате нет. Чернушка смотрит прямо ему в глаза, будто пытается его загипнотизировать. Зачем, если он и так спит?
— Ванечка, не пугайся — это я, твоя мама.
Ничто так не пугает, как эти чёртовы слова «не пугайся». И как не пугаться, если мамин голос звучит прямо в ушах, а её рядом нет? Словно надел кто-то на Ваню невидимые наушники. И тут Ивана осеняет невероятная догадка. Он в ужасе вдыхает-выдыхает и, застыв с раскрытым ртом, неуверенно показывает указательным пальцем на Чернушку. Та, довольно завиляв хвостом, кивает кудлатой чёрной головой. Потом улыбается, умильно вывалив язык из пасти и часто дыша.
— Молодец, мальчик! Правильно! Я — твоя мама. Уж прости, что теперь так неказисто выгляжу. Не поддался ты на колдовские чары, не поверил наветам гнусным, не выпил зелья проклятого — всё правильно сделал. Только вот напугал ты ведьму окаянную своим ультиматумом. Она — тварь отчаянная, и терять ей нечего. С испуга хочет она зло сотворить непоправимое. Времени у нас с тобой совсем мало, сынок.
«Я же всё ещё сплю. А во сне всё что угодно может твориться», — пытается успокоить себя перепуганный Иван. То, что Чернушка на самом деле его мама, не вызывает у него ни малейших сомнений — он сразу поверил каждому её слову, как веришь всему, что происходит во сне, пока ты спишь. Слушает внимательно, дыша вполсилы, чтоб ничего не пропустить и не проснуться раньше времени. Нисколько не удивляет Ваню и то, что голос мамы звучит в его голове со странными интонациями, вкрадчиво и нараспев, со словами, которые мама никогда не употребляла в обиходе. Мамин голос словно читает ему сказку. Старую страшную сказку.
— Во всём я, Ванечка, как всегда, сама виновата. Зачем я ей поверила? Знала ведь, какая Женька — змея подколодная. Прикинулась жалкой овечкой. Стоит в дверях, вся такая несчастная. Насилу, — говорит, — нашла тебя, сестричка. И давай плакаться с порога. Так-то у неё всё плохо. И личная жизнь не заладилась, и здоровья нет. Пятерых мужей разменяла, стрекоза, страшно представить, откуда здоровью-то быть. А последний вообще извращенцем оказался. Бил её смертным боем. Видать, было за что. Еле она от него убежала. Без денег, без вещей. А и правда, без вещей заявилась тварь, налегке. Ни кола, ни двора, ни детей, ни друзей. В ноги мне упала, прощенья просила. Сказала, что, кроме меня, у неё родной души в мире больше нет. Дом хвалила, собачек. Собаки-то на неё сразу косо глядели, учуяли нечистую. Я Зурика от греха подальше в вольере заперла. Папа Дима на работе был. Пустила я сама ведьму в дом — разрешила ей войти. Они же, нечистые, без разрешения в дом зайти не могут, пока сам не позовёшь. Так-то, Ванечка. Сплоховала твоя мама, сама беду в дом позвала. Не знала я, что Женька в своих Европах в натуральную ведьму превратилась. Она всегда завидущая была, а это первый ведьмин признак. А может, когда она шею сломала, то и померла, а вместо её души детской нечистый дух в её сердце поселился. Я-то, дура простодушная, её за стол усадила, про тебя да про Димочку всё рассказывала, чаем поила. А она только момент выжидала. Как только повернулась я к ней спиной, удавку мне на шею накинула и задушила вмиг. Я даже боли не почувствовала. Вылетела моя душенька, как птичка из клетки, ойкнуть я не успела. А ведьма меж тем не успокоилась. Сначала от Зурика избавилась старым проверенным способом. Подмешала к мясу его яду смертельного без цвета и запаха. Как он, бедный, мучился… Пару часов выл да по земле катался, пытался боль из себя выцарапать. А ведьма только радовалась. Я всё видела сверху, а помочь ему никак не могла. Потом хотела она Фредди зарезать. Ходила по дому с острым ножиком, злобными зенками зыркала, всё звала его по имени, а он-то давно из дому сбежал и в бане спрятался. Умный мой пёсик. Устала ведьма его искать. Принялась со мной дело доканчивать. Взяла топор да нож здоровенный, которым мы Зурабу мясо с костями рубили, и надругалась над телом моим жестоко. Порубила его, разделала, как заправский мясник. Голову мою бестолковую в банной печке сожгла, череп потом в костяную муку растолкла да по участку развеяла. Потроха мои в кастрюлю свалила да суп из них приготовила. Нечистый дух, известное дело, до человечинки охочий. Не трясись, не бойся, Ваня. Я теперь умная стала, защищу тебя от нечисти. Ты чего, мальчик мой, себя щипаешь? Проснуться хочешь? Прости, сынок, но это не сон.
Ваня очень хочет проснуться. Ему страшно. Не так страшно, как позавчера под плотиной с полными лёгкими воды и уходящей с воздухом жизнью, а ещё страшнее. От щипков ему больно. И он в ужасе понимает, что всё происходящее реально. А мамин голос в голове спокойно и монотонно продолжает терзать его своим чудовищным рассказом.
— Тело моё, мелко порубленное, в тачку ведьма сложила и рогожкой прикрыла. Кровь мою в тазик сначала слила, а потом разделась и вся в ней вымылась. Ванну опосля приняла. Косметикой моей накрасилась, курва! Одежду мою надела. Только волосы с первого раза в мой цвет покрасить не смогла. С оттенком ошиблась. А ведь в детстве у нас с ней волосы совсем одинаковые были. Повезла тачку на старое кладбище, недалеко везти. Там стайка собак бездомных живёт в этом году, как она о том разведала? Думала ведьма, сожрут меня голодные собаки, сгрызут мои косточки. А они при ней на меня набросились, а как только она ушла, стали надо мной горевать да слёзы лить. Ни кусочка не скушали. А ночью-то пробрались они все к нам во двор тихонечко. Принесли останки мои горемычные, вырыли яму у дальней яблоньки, что с окон наших не просматривается, и схоронили меня. А под соседней яблонькой я Лорда Генри перезахоранивала. Закопали собаки меня под яблонькой не по-христиански, но хоть так. Когда уходить будем, Ванечка, крестик из веточек там воткни.
— Уходить? — впервые вступил в разговор Иван, испугавшись своего громкого дрожащего голоса и стараясь не думать, что говорит он с молчащей улыбающейся собакой.
— Конечно, уходить, да побыстрей. Папу Диму спасать будем. Он ведь — ведьмина жертва следующая. Ведьма, как с кладбища с пустой тачкой вернулась, приоделась в моё платье парадное, примарафетилась, под платок красивый волосы забрала и стала у ворот папу Диму ждать-поджидать. А губы свои поганые Женечка в приворотном ядовитом зелье смочила. Вот приехал папа Дима — она ему ворота отворила, и только он из машины вышел — прыг ему на шею обниматься. Он-то думал, что это я его встречаю, а она ему в уста сахарные впилась и свою слюну ядовитую выпустила — одурманила, приворожила. Вот и ходит он с тех пор сам не свой, а её игрушка. Лишь иногда у него сознанье пробивается. Помнишь, как признал он меня, когда мы с тобой с речки пришли? Про твоё купанье опасное я с тобой ещё поговорю, забубённая головушка! Еле вытащила тебя. Хорошо, что шнурок на мамином крестике такой крепкий оказался. Так вот, привела ведьма одурманенного папу Диму домой и накормила супом из моих потрохов, да ещё и сердце съесть заставила — поселила в нём тоску вековечную и вину вселенскую. Он с тех пор ничего не ел, совесть изнутри его гложет сквозь дурман. А дальше — не сдержалась тварь похотливая и затащила папу Диму в постель да снасильничала, отняла у него силу мужскую, а сейчас и вовсе убить его готовится. Зарезать хочет острым ножом, как семью его когда-то в Баку злыдни резали.
— А почему она его тогда, ну, сразу когда встретила, не убила? — снова подаёт голос Иван.
— Из-за тебя, Ваня. Ты ей нужен. Я сначала думала, что Женька завидущая у меня всё забрать хочет — и дом, и мужа, и тебя. А оказалось, ей только ты нужен. Хотела она под моей личиной с тобой уехать обратно в Швейцарию. Только ты её обманным речам не поверил, да ещё и напугал. Теперь план у неё поменялся. Хочет она папу Диму убить и на тебя его смерть свалить. Чтобы тебя в колонию отправили, а она, паскуда, покуда новый план разработает. Я слышала, как она по телефону с прабабкой твоей Настей о чём-то договаривается. То ругалась она и угрожала, то подлизывалась и лебезила-умоляла. Денег всё время ей сулила, разговор-то всё время вокруг какого-то завещания крутился. Нечисто тут. А у нечистых чисто не бывает! Обманула меня, видать, тогда бабка Настя. Не могли меня мать с Михаелем с голым задом оставить. Не такие они люди. Так что мы теперь туда сами поедем и во всём разберёмся. А пока, сынок, открой окно — мне в этом теле это как-то несподручно. Ах да, совсем забыла! Через день после смерти своей как бы заснула моя душа замученная, а проснулась в собачьем теле рядом со зданием вокзала Вырицкого. А ведь ты в тот день приезжал как раз. Я тебя на платформе встречала, но ты на меня внимания не обратил, да и дождь помешал. А потом, когда ты меня домой привёл, я полнолуния ждала. Только в полнолуние смогу я теперь поговорить по-человечески. Да и то только мысленно. Заболталась я с тобой, а папа Дима наш в беде. Открывай окно, Ванечка!
Иван поднимается. Ноги неприятно дрожат. Открывает окно и вдыхает ночную прохладу полной грудью. Может, он всё-таки спит?
Чернушка встаёт у окна на задние лапы, высовываясь наружу как можно дальше, и неожиданно громко и протяжно воет. Никогда ещё Ваня такого воя не слышал. Страшный, совершенно не собачий вой прародителей всех собак — волков — служит знаком для своих. Со всех сторон отвечают Чернушке её родственники, вся собачья Вырица не спит и брешет в едином порыве в ответ на вой праматери-волчицы. Фредди тоже тявкает в своём углу. Ваня невольно затыкает уши, но всё равно собачий лай гремит в голове. Но недолго. Пару минут всего длится собачья какофония, и снова наступает ночная тишина. Люди, вырицкие жители, проснувшиеся от страшного лая, перевернулись на другой бок и тут же заснули мёртвым сном, довольные быстрым окончанием нежданного собачьего концерта. Чернушка тоже довольна. Шерсть её распушилась, лобастую голову держит она теперь величаво, в каждом движении чувствуются дикие сила и грация, ни дать ни взять — Собачья Королева.
Глава 17
Собаке — собачья смерть
— Пора, Ванечка! Отпирай дверь. Наши-то уже на подходе. Пойдём и мы со злодейкой поквитаемся. Ничего не бойся. Двери входные и окна на кухне открой, не забудь!
Иван открывает дверь и бежит за юркнувшей в неё Чернушкой. За ними энергично скачет той-терьер. В три прыжка проходят они лестницу и врываются на кухню. Там беда! Папа Дима сидит привязанный к стулу: ноги — к ножкам спереди, руки — к спинке сзади. Женщина в мамином домашнем халате на голое тело одной рукой за волосы запрокидывает его безвольную голову, во второй держит длинный острый нож. Тот самый, что у Ивана вырвал участковый. Чернушка повисает на руке с ножом мёртвой хваткой, вгрызается в запястье до крови. В запястье, на котором уже белеет один старый шрам. Женщина остервенело визжит, пытается освободиться от собаки, роняет стул с папой Димой спинкой на пол. Нож выпадает из прокушенной руки. Женщина падает на колени, чтобы схватить нож левой рукой, правую продолжает неистово рвать чёрная собака. Иван ногой футболит нож в другой конец кухни, боясь смотреть в лицо рычащей, изрыгающей проклятья полуголой женщины. За окнами тоже рычат и во входную дверь скребутся.
— Окно и двери! — слышит мамин крик в голове Иван и спешит к окну.
Вместе с ночным воздухом в кухню врывается резкий собачий запах и глухой хоровой рык. Иван смотрит в окно. Под ним море собак, разных, дрожащих от жажды боя, злых, голодных собак. Но Иван их совсем не боится. Он знает — это его стая. Собаки забираются друг другу на спину, карабкаются в кухонное окно. Но Иван уже бежит отпирать входную дверь, боковым зрением успевая ухватить вертящуюся, как юла, женщину на полу, которая отчаянно и тщетно пытается оторвать от себя разъярённую Чернушку Иван открывает дверь, и его тут же сбивает с ног, прижимает к полу волна собак, рвущихся на кухню. Иван падает на спину, успев сгруппироваться. Ладони инстинктивно закрывают лицо и низ живота. По нему бежит нескончаемая река собак. Больших и маленьких, матёрых и щенков, кобелей и сук, породистых и дворняжек. Всех их объединяет одно — они возбуждены до предела, их распирает желание справедливой мести, они приглашены на торжественную казнь. Иван на дне собачьей реки.
«Нелепая смерть, — думает он, — быть затоптанным вырицкими собаками в кошмарном сне». Он резко переворачивается на живот, и теперь собачья река бежит по его спине. Иван зажимает нос, но нестерпимый собачий запах всё равно пробивается внутрь: мускусный запах возбуждённых кобелей, терпкий запах сучек и сладкий запах щенков. Нос напрочь забит запахами и шерстью, да и чёрт с ним. Живым бы остаться! Ивану удаётся откатиться и уткнуться лицом в стену коридора — и теперь собачья река обтекает его сбоку. Собакам нет конца. Кажется, что они бегут целую вечность. На самом деле — секунд пятнадцать от силы. Топот стихает. Больше никто не бежит мимо Ивана, но он не спешит отворачиваться от стенки. Тёплый язык лижет его руки, закрывающие голову.
«Мама», — радуется Ваня и мгновенно ужасается мысли, что стал воспринимать собаку Чернушку как маму.
— Вставай, Ваня! Папу Диму мы спасли, путы его я самолично перегрызла, как пуповину. Лежит он, новорождённый, в кухне, в себя приходит. Теперь нам надо со злодейкой расплатиться. Ведьма вырвалась во двор, но далеко не ушла. Пора и нам туда выйти, порадовать подданных.
Иван встаёт. Коридор весь в земле и следах сотен собачьих лап. Вся обувь перевёрнута. Рядом скачет возбуждённый Фредди. Они втроём выходят на крыльцо, где глазам Ивана открывается картина, достойная кисти Дали.
Собаки заполнили весь двор от забора до забора. Теперь уже не собачья река, а колышущееся в разные стороны собачье море предстаёт перед взглядом Ивана. Собаки тихо поскуливают от нетерпения, словно в ожидании праздничной любимой еды, но никто не лает, и от того собачье собрание выглядит ещё более зловеще. На Ивана они обращают не больше внимания, чем на своих собратьев. Собачьи взгляды прикованы к двум фигурам — женщине, застывшей посреди собачьего моря, и Чернушке, гордо стоящей на крыльце. Собаки отчаянно вертят слюнявыми беспокойными мордами от жертвы к Королеве, боясь упустить сигнал к началу казни-трапезы.
Иван вместе с собаками смотрит на окаменевшую от ужаса голую женщину, пытающуюся зажать левой рукой кровь, бьющую фонтаном из запястья правой руки. Рот женщины раскрыт в беззвучном крике, глаза вылезли из орбит, она видит вокруг себя горящие угли собачьих глаз, жадные ощеренные пасти, видит свою страшную смерть. Практически она уже мертва от неописуемого ужаса, сковавшего её дрожащее, поджарое, спортивное тело. Тело — обнажённое и потому совершенно беззащитное, манящее античной красотой круглого плоского живота, округлых бёдер и идеальной формы грудей, никогда не кормивших дитя. Зрелище, отвратительное и прекрасное одновременно, завораживает мальчика, он не может оторвать взгляд от нагого зрелого, аппетитного женского тела, превратившегося в живой фонтан, брызгающий собственной кровью. Полная луна отражается на мертвенно-бледной коже женщины, и так обычно снежно-белой, а сейчас, очевидно, глянцево-мраморной. Памятник на собственной могиле посреди собачьего пира — вот во что она превратилась. Ивану становится её жалко. Но поздно. Ничего изменить нельзя. Иван ценой большого усилия заставляет себя перевести взгляд с главного деликатеса предстоящего собачьего пира на чёрную собаку рядом с собой. Стоящая на крыльце Чернушка прекрасна. Иван с удовольствием любуется ей. Как же она сейчас великолепна! Всё её существо наполнено дикой первозданной красотой. Не собака, а чёрный сгусток праведной мести. Косматый ангел-мститель с окровавленными клыками, с налитыми кровью глазами и вытянутой в струну от холки до хвоста спиной, с искрящейся статическим электричеством и стоящей дыбом шерстью. Наконец, вдоволь налюбовавшись унижением своей убийцы, Собачья Королева коротко и отрывисто лает.
«Это сигнал. Сейчас они разорвут её», — думает Иван. Он с силой зажмуривает глаза и закрывает руками уши, не в силах смотреть, как сотни собак будут рвать на клочки и пожирать его родную тётку. Ту, про которую он никогда не знал и так ничего и не узнал. Ту, чей страшный завораживающий образ навеки перекочевал в его сны. Ту, что убила его мать и пыталась выдать себя за неё. Он не видит и не слышит убийства, но воображаемая картина, чавканье, скулёж и хруст разгрызаемых костей кажутся не менее страшными.
«Собаке — собачья смерть» — крутится в голове Ивана неуместная фраза из далёкого детства. «Хорошо, что мама меня не слышит, — думает он и тут же спохватывается, — какая мама?» Он опять подумал о Чернушке, как о маме.
— Открой глаза, Ваня! — слышит он тут же в голове мамин голос.
Иван послушно приоткрывает глаза, в страхе ожидая застать разгар собачьего пира, увидеть, как огромный клубок, в который превратилась свора, катается по двору, рыча и скуля, вырывая друг у друга из пастей что-то, что ещё недавно надеялось на счастливую жизнь… Но опасения оказываются напрасны — во дворе почти ничего не изменилось. Всё так же белеет одинокая, с перекошенным ужасом лицом, статуя посреди собачьего моря. Только вот взгляд ведьмы теперь направлен туда же, куда и горящие взгляды собачьего сброда, — за левый угол дома. Туда, где раскинулся невидимый яблоневый сад и откуда сейчас идёт волна холодного синего огня, раздвигая собою плотные слои собачьего моря. Иван видит, как шерсть у всех собак во дворе одновременно встаёт дыбом. Виной тому источник синего холодного огня, появившийся из-за угла дома и двигающийся в сторону ведьмы. Иван чувствует, как зашевелились волосы у него на затылке. И есть от чего. Собаки тихо, едва слышно скулят и раболепно расступаются перед огромным, превосходящим свой прижизненный размер вдвое, Лордом Генри. Да, это он. Сомнений нет. Иван сразу узнаёт своего первого друга, хотя сейчас силуэт мастифа сияет синим пламенем, глаза горят, как два прожектора, а клыки в оскаленной пасти сверкают, как острые клинки. Плавно, гордо, величаво, с надменной грацией большого хищника Лорд Генри, неумолимо приближаясь к ведьме, степенно вышагивает в коридоре, образованном поджавшими хвосты собаками. Широкий коридор залит синим светом, идущим от глаз мастифа до самых ворот. Иван заворожённо и восхищённо наблюдает за новым поворотом трагического действа. Почти добравшись до жертвы, мастиф неожиданно останавливается и, повернув лобастую голову к крыльцу, склоняет её в поклоне перед своей Королевой. Чернушка кланяется в ответ. Иван тоже склоняет голову. Тут ведьма, словно копившая всё это время силы, резко разворачивается и сломя голову бросается к воротам. Одним движением сдвинув тяжёлую щеколду, затравленная женщина выскакивает на улицу и с бешеной скоростью устремляется в сторону шоссе. За ней следом в два прыжка выскакивает полыхающий ненавистью Лорд Генри. А уже за ним, очнувшись от оцепенения и оглушительно лая, выбегают со двора остальные собаки.
Через полминуты всё стихает. Воцаряется ночная тишина, изредка прерываемая отдалённым гавканьем. Собаки исчезли, как предутренний сон. Если бы не вытоптанный газон, следы на земле да поваленные садовые стулья, ничего бы и не напоминало об их недавнем нашествии. От женщины, только что стоявшей во дворе, тоже ничего не осталось, кроме дурной памяти. Остался, правда, в проёме кухонного окна зацепившийся за гвоздик халат, так ведь он ей не принадлежал. Халат — ворованный, как и вся её недолгая жизнь.
— Она не вернётся? — спрашивает Иван.
— Никогда, — отвечает голос в его голове.
— А Лорд Генри?
Голос в голове молчит. Иван с Чернушкой так и стоят на крыльце. Собака напряжённо всматривается вдаль сквозь кусты и заборы, как будто видит там что-то очень интересное.
— Они догнали её? — не унимается Иван.
— Смотри, — говорит мамин голос.
И так же, как только что в его голове звучал голос, теперь там появляется картинка. По тёмной дороге, идущей возле старого кладбища, бежит, задыхаясь от страха, голая ведьма. С двух сторон от неё скачут собаки, не давая ей никуда свернуть. Чуть поодаль за ведьмой летит, едва касаясь земли и пылая синим пламенем, грозный Лорд Генри. Иван видит, что собаки и Лорд легко могут догнать ведьму, но не делают этого. У них другая цель. Иван знает, куда ведёт эта дорога. К речке. К её узкой извилистой части с быстрым, как время, течением и дном, поросшим цепкими водорослями. Место там неглубокое, но гиблое и топлое. Вот теперь и ведьма узнает вкус оредежской водички. Собаки со своим огненным главарём останавливаются, как вкопанные, на крутом берегу, а ведьма, проломившись через кусты, летит вниз головой в тёмные воды Оредежа, тут же попадая в крепкие объятия водорослей. Чем отчаяннее она пытается выбраться из них, тем сильнее запутывается. Собаки, склонив морды, стоят над рекой и расходятся по своим дворам, только когда на воде перестают лопаться последние пузыри над замершим в глубине телом. Никто из них не заметил, как растворился в ночи огненный силуэт Лорда Генри. Быстрое течение отбирает у водорослей бездыханное тело и несёт его всё дальше и дальше, от омута к омуту. Картинка гаснет.
На порог, с трудом переставляя ноги, выходит папа Дима. У него неуверенная похмельная походка человека, проспавшего пять дней после тяжёлого отравления. На опухшем лице следы от грязных собачьих лап, на запястьях кровоподтёки от верёвки. Он молча падает на колени и ползёт на них, пока не оказывается перед Иваном и Чернушкой. Судорожно обнимает их, крепкими руками притянув к себе Чернушку и ноги едва устоявшего мальчика. Фредди деликатно отходит в сторонку. Плечи папы Димы сотрясают рыдания.
— Простите меня! Простите меня! Простите меня!
Ничего больше он сказать не может. Собака слизывает с его лица горькие горячие слёзы. Королевы больше нет. Чернушка — снова добрая лохматая дворняжка. Иван чувствует, что тоже плачет. Плачет о пропавшей матери, о внезапно закончившемся детстве, о потерянной невинности, о страшном сне, который наконец-то закончился.
— Ну хватит плакать, мужички! Погоревали и будет. Что было, того не воротишь, а нам с вами нужно дальше жить. Будем Ваньку поднимать да в люди выводить! Да, папа Дима?
— Конечно, Аннушка.
Иван понимает, что папа Дима тоже слышит Чернушку.
— Тогда собираемся в дорогу. Берём только самое нужное. Дома приберём, когда вернёмся. Окна раскрытыми оставим, пусть ведьмин дух выветривается. А мы пока в Питер прокатимся, визы вам сделаем да в Швейцарию слетаем. Нужно там в одном старом деле разобраться. Ваня, а ты не забудь крестик соорудить и под дальней яблонькой поставить. Не плачьте, мальчики, мы снова вместе! Фредди, верный дружок, иди скорее к нам!
На высоком крыльце двое мужчин сидят в обнимку с двумя собаками. Они — семья. Далекодалеко на горизонте начинает розоветь небо. Солнышко всходит. Сказка на том кончается. Жизнь продолжается.
Всё только начинается.
Поделиться книгой: