Помоги проекту - поделись книгой:
АМЕРИКАНСКИЕ РАССКАЗЫ И ПОВЕСТИ В ЖАНРЕ “УЖАСА» 20–50 годов
-
Двадцатые — пятидесятые годы в Америке стали временем расцвета популярных журналов «для чтения», которые помогли сформироваться бурно развивающимся жанрам фэнтези, фантастики и ужасов. В 1923 году вышел первый номер “Weird tales” (“Таинственные истории”), имевший для «страшного» направления американской литературы примерно такое же значение, как появившийся позже «Astounding science fiction» Кемпбелла — для научной фантастики. Любители готики, которую обозначали словом “macabre” (“мрачный, жуткий, ужасный”), получили возможность знакомиться с сочинениями авторов, вскоре ставших популярнее Мачена, Ходжсона, Дансени и других своих старших британских коллег. Самым ярким из американских последователей жанра ужасов стал Говард Филлипс Лавкрафт (Howard Phillips Lovecraft).
Единственный общепризнанный классик, сформировавший каноны “macabre fiction”, которого литературные критики удостоили сравнения с Эдгаром По, был замкнутым человеком, большую часть жизни не покидавшим свой родной старинный Провиденс, любителем древностей и консерватором, порицавшим нарушение традиционного уклада и “смешение рас”.
Несмотря на нарочито архаичный, немного тяжеловесный язык и старомодную манеру изложения, Лавкрафт с таким мастерством создает атмосферу ужаса, так пугающе убедителен, что его произведения до сих пор остаются непревзойденными образцами жанра. Многие плоды его фантазии — страшную книгу “Некрономикон” и ее автора, “безумного араба” Абдаллаха аль-Хазрата, богов Йог-Сотота, Ктулу, Ша-Ниггуратт — использовали писатели-современники из его круга (К.А.Смит, Блох, Дерлетт), а он в свою очередь, упоминает, например, созданных воображением Смита мага Эйбона, бога Тцатоккву.
Действие основных сочинений Лавкрафта происходит в придуманной им области, расположенной где-то в Массачусетсе, с местечками Архем, Данвич, Кингспорт и Иннсмут. Там скрываются последователи таинственного культа Ктулу, наследия древнейших времен, когда Землей правили спустившиеся со звезд существа, предшественники человека. Как писал сам Лавкрафт, “… все мои истории, какими бы разными они ни были, основаны на едином мифе или легенде о том, что эту планету некогда населяли представители иной расы, которые из-за своих занятий черной магией лишились господства, были изгнаны, но до сих пор обитают за пределами нашего мира и готовы вернуть себе Землю”. Повести и рассказы, непосредственно связанные с “мифологией Ктулу”, складываются в своеобразный цикл.
Напечатанная только после смерти автора повесть “Безумие Чарльза Декстера Варда” (“The case of Charles Dexter Ward”), возможно, лучшее из трех крупных произведений, законченных Лавкрафтом (четвертый роман “The lurker at the threshold” завершен Дерлеттом), примыкает к этому циклу. “Безумие…” написано по той же схеме, что и большинство рассказов: эффектная развязка, — таинственное и на первый взгляд необъяснимое происшествие, — в качестве пролога, обширная “доказательная база”, шаг за шагом подводящая читателя к страшной разгадке, постепенное нагнетание ужаса.
ГОВАРД ФИЛЛИПС ЛАВКРАФТ
БЕЗУМИЕ ЧАРЛЬЗА ДЕКСТЕРА ВАРДА
(Случай Чарлза Декстера Варда) (The case of Charles Dexter Ward, 1927)
«Главные Соки и Соли (сиречь Зола) Животных таким Способом приготовляемы и сохраняемы быть могут, что Мужу Знающему по силам собрать в Доме своем весь Ноев Ковчег, вызвав к жизни из праха форму любого Животного по Желанию своему; подобным же Методом из основных Солей, содержащихся в человеческом прахе, Ученый Философ способен, не прибегая к запретной Некромантии, воссоздать тело любого Усопшего из Предков наших, где бы сие тело погребено ни было».
Глава I. РАЗВЯЗКА И ПРОЛОГ
1.
Недавно из частной лечебницы для душевнобольных доктора Вейта близ Провиденса, в Род-Айленде, бесследно исчез весьма необычный пациент. Молодой человек по имени Чарльз Декстер Вард был с большой неохотой отправлен в больницу убитым горем отцом, на глазах у которого умственное расстройство сына развилось от незначительных странностей до глубочайшей мании, таившей в себе вероятность буйного помешательства и вызвавшей удивительные изменения во внешнем облике, а также явное перерождение личности. Врачи признались, что данный случай поставил их в тупик, поскольку в нем наблюдались уникальные признаки как общего физиологического свойства, так и в области психики.
Прежде всего, глядя на пациента, не верилось что ему исполнилось всего двадцать шесть лет. Бесспорно, душевные болезни быстро старят, но лицо этого молодого человека приобрело трудно уловимое выражение, которое обычно появляется в весьма почтенном возрасте. Во-вторых, жизненные процессы его организма протекали не так, как у других людей, и ни один из опытных медиков не сумел припомнить подобного случая. В дыхательной и сердечной деятельности присутствовала загадочная аритмия, больной почти лишился голоса, так что мог лишь шептать, пищеварение было до крайности замедленным, а нервные реакции на простейшие внешние раздражители совершенно не соответствовали обычным, нормальным либо патологическим, наблюдавшимся до сих пор. Кожа стала неестественно холодной и сухой, лабораторные исследования срезов тканей показали, что они приобрели невероятную грубость и рыхлость. Большая овальная родинка на правом бедре рассосалась, а на груди появилось очень странное черное пятно. В целом, врачи пришли к общему мнению, что процесс обмена веществ у Варда протекал так медленно, что почти замер, и не нашли ни прецедента, ни какого-либо объяснения такому феномену.
С точки зрения психики Чарльза Варда тоже можно считать единственным в своем роде. Его безумие не походило ни на одну из известных докторам душевных болезней, даже описанных в новейших, самых подробных и признанных в научном мире исследованиях, и сопровождалось настоящим расцветом умственных способностей, которые превратили бы его в гениального ученого или великого политика, не прими они столь неестественную и даже уродливую форму. Доктор Виллет, домашний врач Вардов, утверждает, что объем знаний его феноменального пациента обо всем, что выходит за пределы мании, с начала болезни неизмеримо возрос. Нужно сказать, что Чарльз всегда питал склонность к наукам и особенно к изучению старины, но даже в самых блестящих из его ранних работ нельзя найти ту удивительную прозорливость, умение проникнуть в самую сущность предмета, которую он обнаружил в разговорах с психиатрами. Молодой человек выказывал такую живость ума, такие обширные знания, что добиться согласия на помещение его в лечебницу удалось с большим трудом; и только благодаря свидетельствам посторонних и из-за странного незнакомства с самыми элементарными вещами, что при его способностях казалось просто невероятным, Чарльза наконец передали под наблюдение психиатров. До самого исчезновения он читал запоем и был блестящим собеседником, насколько позволял ему голос, и те, кто гордились своей проницательностью, но оказались неспособны предвидеть бегство пациента, во всеуслышанье утверждали, что юношу очень скоро выпишут.
2.
Только доктора Виллета, который помог Чарльзу Варду появиться на свет и с тех пор наблюдал за физическим и духовным развитием юноши, казалось пугала даже мысль о близком освобождении его питомца. Доктору пришлось пережить немало страшного и сделать некое чудовищное открытие, о котором он не решался рассказать скептически настроенным коллегам. По правде говоря, роль, которую Виллет сыграл в судьбе Чарлза, довольно загадочна. Он был последним, кто видел пациента накануне предполагаемого бегства, а когда вышел из палаты, на лице его застыли одновременно облегчение и ужас. Многие вспомнили об этом спустя три часа, когда обнаружилось, что Вард пропал. Само исчезновение так и осталось тайной, которую никто в лечебнице не сумел разрешить. Ключом к ее разгадке могло бы послужить распахнутое окно, но оно выходило на отвесную стену высотой в шестьдесят футов. Так или иначе, после разговора с доктором молодой человек бесследно исчез. Сам Виллет не представил каких-либо объяснений, но странным образом казался спокойнее, чем до бегства Варда. Чувствовалось, что он охотно рассказал бы о пациенте намного больше, но опасался, что ему никто не поверит. Доктор еще застал юношу в его комнате, но вскоре после ухода посетителя санитары долго стучались в дверь, так и не дождавшись ответа. Войдя в палату, они увидели лишь кучку голубовато-серого порошка, от которого едва не задохнулись, когда холодный апрельский ветер, дувший из открытого настежь окна, разнес его по всему помещению. Правда, рассказывали, что незадолго до исчезновения страшно выли собаки, однако это случилось чуть раньше, когда доктор Виллет еще не вышел из комнаты; потом они успокоились. О чрезвычайном происшествии тотчас же сообщили отцу Чарльза, но он, казалось, совсем не удивился, скорее опечалился. Когда доктор Вейт лично позвонил Варду-старшему, с ним уже успел поговорить Виллет; оба решительно отрицали, что имеют какое-либо отношение к бегству. Их близкие друзья поделились некоторыми сведениями о пропавшем юноше, но рассказы изобиловали такими фантастическими деталями, что поверить им оказалось невозможно. Единственным достоверным фактом остается то, что до сего времени так и не обнаружено никаких следов пропавшего безумца.
Чарльз Вард с детства отличался любовью к старине; ничто не могло поколебать в нем интереса к освященному веками родному городу, к реликвиям прошлого, множество которых хранилось в старинном доме его родителей на Проспект-стрит, расположенном на самой вершине холма. С годами росло его преклонение перед всем, связанным с прошлым; наконец, изучение истории, генеалогии, архитектуры, мебели и ремесел колониального периода вытеснило другие увлечения. Эти склонности необходимо учитывать при анализе его душевной болезни, ибо хотя они и не стали источником, но сыграли важную роль в ее проявлениях. Все отмеченные психиатрами провалы в памяти относились к современности и компенсировались обширными знаниями о вещах, связанных с прошлым, хотя эти знания тщательно скрывались и обнаружились лишь благодаря тщательно продуманным вопросам врачей. Пациент буквально переносился в отдаленные века, словно обладал неким подобием ясновидения. Удивительно, но Вард больше не выказывал никакого интереса к своему давнему увлечению, антиквариату. Казалось, он потерял всякое почтение к старине, как к чему-то обыденному и даже надоевшему, а все его усилия направлены на то, чтобы овладеть общеизвестными реалиями нынешней жизни, которые, как убедились врачи, полностью изгладились из его памяти. Он старательно скрывал свое странное невежество, но все наблюдавшие за ним ясно видели, что выбор книг и тем для разговора отмечен лихорадочным стремлением приобщиться к современности, собрать как можно больше сведений о забытой им собственной биографии, об особенностях быта и культуры нашего столетия, хотя он не мог не знать все это, ибо родился в 1902 году и получил прекрасное образование. После его исчезновения психиатры удивлялись, как удалось беглецу, почти не разбиравшемуся в сложностях нашего общества, приспособиться к нему. Некоторые считали, что он “ушел в подполье” и затаился, смирившись с самым примитивным существованием, пока не сравняется знаниями со своими современниками.
Врачи разошлись во мнениях о том, когда проявилось безумие Варда. Доктор Лайман, бостонская знаменитость, утверждает, что это произошло в 1919 или 1920 году, когда юноша закончил школу Мозеса Брауна, внезапно перешел от изучения истории к оккультным наукам и отказался сдавать выпускные экзамены, утверждая, что занят изысканиями, которые для него гораздо важнее. В пользу его версии говорит резкое изменение привычек Варда, особенно тот факт, что он в то время без устали рылся в городском архиве и искал на старых кладбищах могилу одного из своих предков по имени Джозеф Карвен, погребенного в 1771 году, часть личных бумаг которого Вард, по его собственному признанию, случайно обнаружил в старом квартале Стемперс-Хилл за облицовкой стены ветхого дома в Олни-Корт, где когда-то жил Карвен.
Говоря коротко, зимой 1919–1920 года в характере Чарльза произошли бесспорные перемены: он внезапно прекратил изыскания по истории колониального периода и со всей страстью любителя погрузился в тайны мистических наук, пытаясь постигнуть их как на родине, так и за границей, постоянно возвращаясь к поискам могилы своего отдаленного предка.
Однако доктор Виллет оспаривает утверждения Лаймана, основывая собственное заключение на близком и длительном знакомстве с пациентом, а также на неких рискованных экспериментах и чудовищных открытиях, которые недавно были им сделаны. Пережитое оставило на нем глубокий след: во время рассказа голос его прерывается, а когда он пытается запечатлеть свои воспоминания на бумаге, начинает дрожать рука. Виллет допускает, что изменения, проявившиеся в 1919–1920 годах, ознаменовали начало необратимого регресса, приведшего через восемь лет к чудовищному результату, но руководствуясь личными впечатлениями, считает, что здесь имеется более тонкое различие. Признавая, что Чарльз всегда отличался неуравновешенным характером и склонностью к слишком бурной реакции, доктор отказывается рассматривать происшедшие перемены как своеобразную границу, отметившую переход от нормального состояния к болезни; он склонен поверить утверждениям самого Варда о том, что тот открыл или воссоздал нечто, оказывающее глубокое и удивительное воздействие на человеческую природу.
Виллет уверен, что подлинное безумие пришло в семью Вардов после находки портрета Карвена и старинных документов; после путешествия за границу в далекие затерянные уголки света, где во время совершения тайных обрядов произносились страшные заклинания, на которые откликнулись неведомые силы; после того, как измученный, охваченный страхом юноша написал при неизвестных обстоятельствах отчаянное письмо. Истинное безумие, полагает доктор, началось, когда город поразила эпидемия странного “вампиризма” и целая серия необъяснимых происшествий, наделавших много шума в Потуксете; когда из памяти пациента стало исчезать все, связанное с современной жизнью; когда он лишился голоса, и в организме его возникли незначительные на первый взгляд изменения, позже замеченные всеми.
Со свойственной ему наблюдательностью, Виллет отмечает, что именно в то время у Варда появились особенности, которые могут привидеться только в кошмарном сне; с невольной дрожью в голосе приводит он веские доказательства, подтверждающие слова юноши о находке, сыгравшей роковую роль в его жизни. Прежде всего, двое квалифицированных рабочих, надежные и здравомыслящие люди, видели, как нашли старинные бумаги, принадлежавшие предку Варда. Во-вторых, Чарльз, тогда еще совсем юный, однажды показал доктору документы, в том числе страницу из дневника Карвена, и подлинность их не вызывает никакого сомнения. Сохранилось отверстие в стене, откуда пациент, по его словам, извлек записи, и доктор навсегда запомнил миг, когда бросил на них последний взгляд, окруженный вещами, реальность которых трудно осознать и невозможно доказать. К этому следует добавить странные, полные скрытого смысла совпадения в письмах Орна и Хатчинсона, почерк Карвена, сведения о некоем докторе Аллене, добытые детективами, а также устрашающее послание, составленное угловатым почерком средневекового ученого, обнаруженное доктором Виллетом в кармане, когда он очнулся от забытья после одного рискованного приключения.
Но самым убедительным оказался результат, достигнутый доктором, применившим формулу, которую он получил во время своих изысканий; результат, неопровержимо доказавший подлинность найденных бумаг и их чудовищное значение, хотя сами записи стали нам навеки недоступны.
3.
Чарльз вырос, окруженный атмосферой старины, в которую был так беззаветно влюблен. Осенью 1918 года мальчик поступил на первый курс школы Мозеса Брауна, расположенной неподалеку от его дома, проявив примерное прилежание в военной подготовке, особенно популярной в то время. Старинный главный корпус, возведенный в 1819 году, всегда привлекал юного историка; ему нравился живописный обширный парк, окружавший школу. Он мало бывал на людях, большую часть времени проводил дома, совершал долгие прогулки, прилежно учился и не пропускал военных тренировок. Чарльз не оставлял своих исторических и генеалогических изысканий в городском архиве, мэрии и ратуше, в публичной библиотеке, Атенее, Историческом обществе, библиотеке Джона Картера Брауна и Джона Хея в университете Брауна и в недавно открытой библиотеке Шепли на Бенефит Стрит. Высокий, худощавый, светловолосый мальчик с серьезным взглядом, немного сутулый, одетый с легкой небрежностью — так выглядел Вард в пору своей юности; он производил впечатление не очень привлекательного, но вполне положительного молодого человека.
Его прогулки неизменно превращались в своеобразное путешествие в прошлое, во время которого он с помощью реликвий, оставшихся от былого блеска, воссоздавал картину ушедших веков. Варды жили в большом особняке в георгианском стиле, стоявшем на довольно крутом склоне холма к востоку от реки. Из задних окон флигеля Чарльз мог с головокружительной высоты любоваться стоящими совсем рядом друг с другом шпилями, куполами, остроконечными кровлями и верхними этажами высоких зданий Нижнего города на фоне пурпурных холмов и полей. В этом доме он родился, и няня впервые выкатила его в колясочке из красивого классического портика кирпичного фасада с двойным рядом колонн. Она везла его мимо маленькой белой фермы, построенной два века тому назад и давно уже поглощенной городом, к солидным зданиям колледжей, выстроившимся вдоль респектабельной богатой улицы, где квадратные кирпичные особняки и деревянные дома поменьше с узкими портиками, обрамленными колоннами в дорическом стиле, дремали, отгородившись от мира изобилием цветников и садов.
Его катали и вдоль сонной Конгдон Стрит, расположенной пониже на крутом склоне холма, на восточной стороне которой располагались строения на высоких столбах. Здесь стояли древние маленькие деревянные дома, — разрастаясь, город “карабкался” вверх, — и во время таких прогулок маленький Вард словно открывал для себя колорит старого поселения времен колонизации. Няня любила посидеть на скамейке на Проспект Террас и поболтать с полицейским; одним из первых детских воспоминаний Варда была увиденная с этой огромной, обнесенной заграждением насыпи картина простиравшегося к востоку необъятного моря крыш, куполов, шпилей и дальних холмов, подернутых легкой туманной дымкой, окрашенных в таинственный фиолетовый цвет на фоне горящего красным, пурпурным и золотым огнем апокалипсического заката, подсвеченного странными зелеными лучами. Высокий мраморный купол ратуши выделялся сплошной темной массой, а увенчивавшую его статую, на которую из разорвавшихся черных облаков на пылающем небе падал случайный солнечный луч, окружал фантастический ореол.
Когда Вард подрос, начались бесконечные прогулки; сначала мальчик нетерпеливо тащил за руку няню, потом стал ходить сам, предаваясь мечтательному созерцанию. Он устремлялся наудачу все ниже и ниже по крутому склону, с каждым разом достигая все более древнего и причудливого слоя старого города. В предвкушении новых открытий, недолго колебался, прежде чем спуститься по почти отвесной Дженкс Стрит, где дома ограждены каменной оградой и подъезды прикрывали от солнца навесы в колониальном стиле, до тенистой Бенефит Стрит, где прямо перед ним предстанет деревянный дом — настоящий памятник архитектуры, каждый вход которого окружали пилястры в ионическом стиле, рядом — почти “доисторическое” строение с двускатной крышей, полуразрушенным скотным двором и другими пристройками, необходимыми для фермы, а еще немного поодаль — грандиозный особняк судьи Дюфри с остатками былого георгианского величия. Сейчас все это превратилось в трущобы; но гигантские тополя дарили живительную тень, и мальчик шел к югу, вдоль длинных рядов зданий, возведенных еще до Революции, с высокими трубами в середине и классическими порталами. Они стояли на восточной стороне улицы на высоких фундаментах, к входу вели два марша каменных ступеней, и маленький Вард мог живо представить себе, как выглядели дома, когда улица еще оставалась молодой — он словно видел красные каблуки и пудренные парики прохожих, шагающих по каменной мостовой, теперь совсем стертой.
На западной стороне почти такой же крутой склон, как и наверху, вел к старинной Таун Стрит, которую основатели города провели вдоль берега реки в 1636 году. Здесь его прорезали бесчисленные тропинки, вдоль которых скучились полуразвалившиеся домишки, построенные в незапамятные времена; как ни очарован был ими Чарльз, он долго не осмеливался спуститься в этот древний отвесный лабиринт из страха, что они обернутся видениями или вратами, ведущими к неведомым ужасам. Такому рискованному предприятию он предпочитал прогулку вдоль Бенефит Стрит, где за железной оградой прятался двор церкви Святого Иоанна, вмещавшей в 1761 году Управление колониями, и полуразвалившийся постоялый двор “Золотой мяч”, в котором когда-то останавливался Джордж Вашингтон. На Митинг Стрит, — Бывшей Гаол Лейн, затем Кинг Стрит, — он поворачивался к востоку и, задрав голову, рассматривал построенную для облегчения подъема, изгибавшуюся пологой аркой лестницу, в которую переходила дорога; на западе внизу виднелась старая кирпичная школа, а расположенный напротив дом, где печатались “Провиденс Газетт” и “Кантри Джорнел”, еще до Революции украшала старинная вывеска с изображением головы Шекспира. Дальше красовалось изысканное здание Первой Баптистской церкви постройки 1775 года, — особую прелесть ему придавали несравненная колокольня, созданная Гиббсом, георгианские кровли и купола. К югу улицы становились намного более ухоженными, появлялись группы небольших особнячков; но давным-давно протоптанные тропинки вели вниз по крутому спуску на запад, где тесно скученные дома с архаичными остроконечными крышами и остовами, демонстрировавшими разные стадии живописного пестрого распада, казались призрачными видениями, а извилистая набережная, вдоль которой они стояли, и старый порт, наверное, еще помнили порок, богатство и нищету славной эпохи колонизации. Здесь были полусгнившие верфи, мутноглазые корабельные фонари и улочки, носящие многозначительные названия Добыча, Слиток, Золотой переулок, Серебряный тупик, Монетный проезд, Дублон, Соверен, Гульден, Доллар, Грош и Цент.
Когда Вард стал немного старше и уже отваживался на более рискованные походы, он иногда спускался в этот рукотворный водоворот покосившихся, готовых рухнуть домишек, сломанных шпангоутов, угрожающе поскрипывающих ступеней, шатающихся перил, сверкающих чернотой лиц и невероятных запахов; он проходил от Саут Мейн до Саут Уотер, забредал в доки, где до сих пор стоят, прижавшись друг к другу бортами, древние пароходы, и возвращался северной дорогой по берегу, мимо построенных в 1816 году складов с крутыми крышами, мимо площади у Большого Моста, на пролетах которого возвышается еще крепкое здание городского рынка. На этой площади он останавливался, впитывая в себя пьянящую красоту старого города, раскинувшегося на востоке в смутной дымке тумана, который прорезали шпили колониальных времен, и подобно Лондону с его храмом Святого Павла, увенчанного массивным куполом новой церкви Кристиан Сайенс. Больше всего ему нравилось приходить сюда перед закатом, когда косые лучи солнца падают на здание рынка, на стройные колокольни и ветхие кровли на холме, окрашивают все в золотые тона, придавая волшебную загадочность сонным верфям, где некогда бросали якорь торговые корабли, приходившие в Провиденс со всего света. Наконец, чувствуя, как после долгого созерцания кружится голова от щемящей любви к этой прекрасной картине, поднимался по склону и уже в сумерках шел домой мимо старой белой церкви, по узким крутым улочкам, где сквозь маленькие окошки и двери, расположенные высоко, над двумя маршами каменных ступеней с перилами кованого чугуна, уже просачивался желтый свет.
Позже он часто оказывал предпочтение резким контрастам. Часть своих прогулок посвящал расположенным к северо-западу от своего дома, на нижнем уступе холма Темперс Хилл, пришедшим в упадок районам колониального периода с их гетто и негритянским кварталом, которые лежали вокруг станции, откуда до Революции шли почтовые кареты до Бостона. Потом отправлялся в южную часть города, царство красоты и изящества, на Беневолент, Джордж, Павер и Уильямс Стрит, где зеленые склоны хранят в первозданном виде роскошные особняки и обнесенные стеной сады, а подниматься надо по крутой, затененной густой зеленью дороге, с которой связано столько приятных воспоминаний. Такие походы, вкупе с прилежным изучением документов, бесспорно способствовали тому, что Вард приобрел необычайно широкие знания во всем, имеющим отношение к старине, и в конце-концов зти знания полностью вытеснили из рассудка юноши современный мир; они же подготовили почву, на которую зимой 1919–1920 года пали семена, давшие столь необычные и страшные всходы.
Доктор Виллет уверен, что до злополучной зимы, когда были отмечены первые изменения в характере Варда, его увлечение прошлым не содержало в себе ничего патологического и таинственного. Кладбище привлекало его лишь оригинальностью памятников и исторической ценностью, в юноше полностью отсутствовала жажда насилия, не проявлялись какие-либо примитивные инстинкты. Но потом, постепенно и почти незаметно, начали обнаруживать себя любопытные последствия одного из самых блестящих генеалогических открытий Чарльза, которое он сделал год назад, выяснив, что среди его предков по материнской линии был некий Джозеф Карвен, проживший необычайно долгую жизнь. Карвен приехал в Провиденс из Салема в марте 1692 года, и о нем ходило множество странных, внушающих ужас слухов.
Пра-прадед Варда-младшего, Велкам Поттер, в 1785 году взял в жены некую Энн Тиллингест, дочь миссис Элайзы, наследницы капитана Джеймса Тиллингеста, о котором в семье не осталось никаких сведений. В 1918, за два года до первого своего перерождения, молодой любитель истории, особо интересовавшийся генеалогией, обнаружил во время изучения подлинных городских актов свидетельство о подтвержденной местными властями перемене фамилии, согласно которому в 1772 году миссис Элайза Карвен, вдова Джозефа Карвена, пожелала вернуть себе и своей семилетней дочери девичью фамилию — Тиллингест,
Вард сразу понял, что обнаружил неизвестного прапрадеда. Открытие взволновало его вдвойне, потому что ему уже приходилось слышать кое-что о Карвене и находить среди старых текстов неясные намеки, относящиеся к этой загадочной личности, о которой почти не сохранилось доступных сведений; отдельные документы обнаружены лишь недавно. Создавалось впечатление, что существовал какой-то заговор, имевший целью полностью изгнать из памяти жителей города имя Карвена. Но дошедшие до нас устные свидетельства и сохранившиеся бумаги казались настолько странными и даже пугающими, что невольно будили желание разобраться, что на самом деле так упорно пытались вычеркнуть из своих анналов и предать вечному забвению составители городских хроник колониальных времен — надо полагать, у них имелись достаточно веские причины.
До своего открытия Чарльз относился к Карвену с чисто романтическим интересом; но выяснив, что состоит в родстве с таинственным субъектом, само существование которого хотели утаить, он начал систематические поиски, буквально выкапывая все, что связано с этим человеком. В своем лихорадочном стремлении узнать как можно больше об отдаленном предке, Чарльз преуспел больше, чем даже надеялся, ибо в старых письмах, дневниках, мемуарах, так и оставшихся в рукописи, найденных им на затянутых густой паутиной чердаках древних домов Провиденса и в других местах, содержалось множество сведений, которые в то время не сочли настолько важными, чтобы скрыть их. Дополнительный свет пролили важные документы из такого далекого от Провиденса города, как Нью-Йорк, где в музее Френсис Таверн на Лонг-Айленде хранилась переписка колониального периода. Но решающей находкой, которая по мнению доктора Виллета послужила главной причиной перерождения Чарльза Варда, стали бумаги, обнаруженные в августе 1919 года за облицовкой полуразрушенного дома в Олни Корт. Именно они открыли перед ним путь к черной бездне глубочайшего падения.
Глава II. ПРЕДЫСТОРИЯ И КОШМАРЫ
1.
Если верить передаваемым изустно и изложенным на бумаге легендам, Джозеф Карвен был поразительным, загадочным и внушающим неясный ужас субъектом. Он бежал в Провиденс, — всемирное пристанище всего необычного, свободолюбивого и протестующего, — из Салема в начале великого избиения ведьм, опасаясь, что его осудят как колдуна из-за пристрастия к одиночеству и странных химических или алхимических опытов. Этого человека лет тридцати с довольно невыразительной внешностью очень скоро сочли достойным стать полноправным гражданином города, и он купил участок для строительства в начале Олни Стрит, к северу от особняка Грегори Декстера. Дом был возведен на холме Стемперс к западу от Таун Стрит, в месте, которое позже назвали Олни-Корт, а в 1761 году его хозяин переселился в большой соседний особняк, который стоит до сих пор.
Первая странность Джозефа Карвена заключалась в том, что он как будто не старел и всегда выглядел так же, как во время своего приезда в Провиденс. Он снаряжал корабли, приобрел верфи близь Майл-Энд-Коу, принимал участие в организации перестройки Большого Моста в 1713 году и церкви Конгрегации на холме, и неизменно казался человеком неопределенного возраста, но никак не старше тридцати — тридцати пяти. Спустя несколько десятков лет после того, как он прибыл в Провиденс, это странное явление заметили все; Карвен объяснял его тем, что предки его отличались крепким здоровьем, а сам он предпочитает обходиться без излишеств, благодаря чему хорошо сохранился. Горожане не могли взять в толк, как согласуются слова о простой жизни с постоянными ночными путешествиями купца, никого не посвящавшего в свои тайны, а также с тем, что в окнах его целую ночь виднелся странный свет, и называли совсем другие причины вечной молодости и долгой жизни соседа. Многие считали, что истинная разгадка кроется в химических опытах, постоянном смешивании и выпаривании разнообразных веществ. Поговаривали о каких-то непонятных субстанциях, которые он привозил на своих кораблях из Лондона и островов Вест-Индии, выписывал из Ньюпорта, Бостона и Нью-Йорка; когда же приехавший из Рехобота старый доктор Джейбз Бовен открыл напротив Большого Моста аптеку под вывеской «Единорог и Ступка», начались бесконечные разговоры о разных зельях, кислотах и металлах, которые там покупал и заказывал молчаливый отшельник.
Полагая, что Карвен обладает особыми, доступными лишь ему одному медицинскими познаниями, множество страдавших разными болезнями горожан обращались к нему за помощью. Но хотя он поощрял, правда не особенно горячо, подобные просьбы, и всегда вручал страждущим декокты необычного цвета, говорили, что его советы и снадобья никому не принесли ощутимой пользы. Когда же прошло более полувека с тех пор, как Карвен поселился в Провиденсе, а между тем его лицо и весь внешний вид свидетельствовали, что он постарел самое большее лет на пять, по городу поползли зловещие слухи; теперь уже соседи радовались, что этот странный человек ни с кем не общается, предпочитая одиночество.
В частных письмах и дневниках того времени называется множество иных причин, из-за которых Карвену дивились, боялись его и наконец стали избегать как чумы. Известно было пристрастие купца к посещению кладбищ, где его не раз замечали в разное время суток, при различных обстоятельствах, однако ни один из свидетелей не смог обвинить его в каком-нибудь святотатственном деянии. Он владел фермой на Потуксет-Роуд, где обыкновенно проводил лето и куда, по рассказам очевидцев, часто направлялся верхом в жаркий полдень или самое глухое время ночи. Там его единственными слугами и работниками оставалась супружеская чета индейцев из племени наррангансетт — муж немой, покрытый какими-то странными шрамами, а жена неимоверно уродливая, возможно из-за примеси негритянской крови. В пристройке помещалась лаборатория, где производились химические опыты. Любопытные возчики и рассыльные, которые доставляли на ферму бутыли и флаконы, мешки и ящики, внося их через низенькие задние двери, потом рассказывали о фантастических плоских стеклянных сосудах, тиглях для плавки металлов, перегонных кубах и жарко пылающих печах, которые видели в низкой комнате, где вдоль стен протянулись полки; снизив голос до шепота, они пророчествовали, что молчаливый «химик» (они хотели сказать «алхимик») скоро обязательно найдет философский камень.
Ближайшие соседи Карвена, Феннеры, жившие за четверть мили от фермы, рассказывали еще более удивительные вещи о странных звуках, которые по их утверждениям доносились по ночам из сельского дома этого странного человека. Отчетливо слышались пронзительные вопли и какой-то сдавленный вой, говорили они; им казалось подозрительным, что на ферму по разным дорогам доставлялось огромное количество всякой еды и одежды: трудно вообразить, чтобы одинокий пожилой джентльмен и пара слуг могли съесть такое количество мяса и хлеба и износить столько прочного шерстяного платья. Каждую неделю появлялись новые припасы, а с фермы Кингстауна гнали целые стада скота. Тяжелое чувство внушало также большое каменное здание во дворе фермы, у которого вместо окон прорезаны узкие бойницы.
Бездельники, день и ночь шатающиеся по Большому Мосту, могли рассказать много любопытного о городском жилище Карвена, расположенном в Олни-Корт: не столько о красивом новом особняке, построенном в 1761 году, когда владельцу должно было исполниться сто лет, сколько о его первом обиталище, низеньком, со старинной мансардой, чердаком без окон, стенами, обшитыми тесом; Карвен со странной настойчивостью проследил, чтобы все до единого бревна и доски, оставшиеся после сноса, сожгли. Да, в сравнении с фермой дом казался не таким уж загадочным и мрачным местом, но негаснущий свет в окнах в самое необычное время, несокрушимое молчание единственной прислуги — двух чернокожих, вывезенных неведомо откуда, ужасное неразборчивое бормотание невероятно старого француза-домоправителя, ни с чем не сообразное количество пищи, доставлявшееся в дом, где по свидетельству очевидцев проживало только четыре человека, странные внушавшие страх голоса, которые вели приглушенные споры в самое неподходящее время, — все вышеперечисленное, вместе со слухами, ходившими о ферме в Потуксете, принесло ему недобрую славу.
В избранных кругах также не обходили вниманием дом Карвена; ибо, приехав в Провиденс, он постепенно проник в церковные и торговые сферы, приобрел самые солидные знакомства и, казалось, получал неподдельное удовольствие от общения с городской элитой. Он сам принадлежал к уважаемому семейству — в Новой Англии Карвенов или как их еще называли, Кэрвенов из Салема, хорошо знали. Выяснилось, что Джозеф еще в ранней юности много путешествовал, некоторое время прожил в Англии и совершил по крайней мере две поездки на Восток; когда удостаивал кого-нибудь разговором, речь его свидетельствовала об образованности и изысканном воспитании. Но по неизвестным причинам Карвен не любил общества. Никогда не проявляя невежливости к посетителям, он неизменно выказывал чрезвычайную сдержанность, словно отгораживался невидимой стеной, так что гости не решались завязать беседу, опасаясь, что слова их сочтут нелепостью и пошлостью.
В его поведении сквозило какое-то загадочное, презрительное высокомерие, словно он общался с неведомыми могучими существами и стал считать людей скучными и ничтожными созданиями. Когда в 1738 году в Провиденс из Бостона приехал знаменитый острослов доктор Чекли, назначенный ректором в Королевскую церковь, он не упустил случая посетить человека, о котором так много слышал, но визит оказался весьма кратковременным, потому что гость отчетливо уловил нечто зловещее в речах любезного хозяина. Однажды зимним вечером, беседуя с отцом о своем предке, Чарльз сказал, что многое дал бы, чтобы узнать, какие слова загадочного старого Карвена так поразили ректора, что все составители мемуаров в один голос свидетельствуют о нежелании доктора Чекли повторить хоть что-нибудь из услышанного. Добряк был поистине шокирован и при одном упоминании имени Карвена лишался своей прославленной жизнерадостной общительности.
Гораздо более ясно и определенно можно судить о причине, по которой другой столь же остроумный и образованный человек не менее благородного происхождения — доктор Чекли, избегал высокомерного отшельника. В 1746 году мистер Джон Мерритт, пожилой английский джентльмен, имеющий склонность к литературе и науке, переехал из Ньюпорта в Провиденс, быстро затмивший былую славу этого города, и построил красивый загородный дом на Перешейке, в месте, которое сейчас стало центром лучшего жилого района. Он жил как английский аристократ, окружив себя комфортом и роскошью: первым в городе стал держать коляску с ливрейным лакеем на запятках и очень гордился своим телескопом, микроскопом и тщательно подобранной коллекцией сочинений на английском и латинском языках. Услышав, что Карвен является владельцем лучшего в городе собрания книг, мистер Мерритт сразу же нанес ему визит и был принят с гораздо большей сердечностью, чем кто-либо из прежних посетителей. Его неподдельное восхищение огромной библиотекой, где на широких полках рядом с греческими, латинскими и английскими классиками красовалась солидная подборка философских, математических и прочих научных трактатов, в том числе труды Парацельса, Агриколы, Ван Хельмонта, Сильвиуса, Глаубера, Бойля, Берхааве, Бехера и Шталя, побудило хояина дома предложить осмотреть его ферму и лабораторию, куда он прежде никого не приглашал — и они тотчас же отправились в путь в коляске гостя.
Мистер Мерритт говорил впоследствии, что не увидел там ничего по-настоящему ужасного, но сами названия исследований, посвященных магии, алхимии и теологии, которые Карвен держал в комнате возле лаборатории, внушали непреходящее отвращение. Может быть, на него так подействовало выражение лица владельца фермы, когда тот демонстрировал коллекцию. Это странное собрание, наряду со множеством редкостей, которые мистер Мерритт, по его собственному признанию, охотно включил бы в свою библиотеку, включало труды почти всех каббалистов, демонологов и адептов черной магии. Его также без преувеличения можно назвать настоящей сокровищницей знаний в сомнительной с точки зрения здравомыслящих людей области алхимии и астрологии. Мистер Мерритт увидел здесь «Turba Philosopharum» Гермеса Трисмегиста в издании Менара, «Книгу исследований» аль-Джабера, «Ключ мудрости» Артефоса, каббалистический «Зохар», серию Питера Джемма, в том числе «Альберт Великий», «Великое и непревзойденное искусство» Раймонда Люллия, выпущенное Затцнером, «Сокровищницу алхимии» Роджера Бэкона, «Ключ к алхимии» Фладда, сочинение Тритемиуса «О философском камне»; все эти таинственные книги теснились на одной полке. В изобилии были представлены еврейские и арабские средневековые ученые и каббалисты; сняв с полки красивый томик с невинным названием «Закон ислама», доктор Мерритт побелел, увидев, что в действительности это запрещенный и проклятый «Некромоникон» — книга об оживлении мертвецов, принадлежащая перу безумного араба Абдаллаха аль-Хазрата, о которой несколько лет назад, когда стало известно о чудовищных обрядах, совершавшихся в странной рыбацкой деревушке в Кингспорте, провинции Массачусетс, рассказывали боязливым шепотом всяческие ужасы.
Но, как ни странно, более всего достойного джентльмена напугал небольшой отрывок из старинного сочинения. На массивном полированном столе лежал сильно потрепанный экземпляр книги Бореллия, на полях и между строк которого виднелись загадочные надписи, сделанные рукой Карвена. Том открыли почти на середине, один параграф был подчеркнут такими жирными неровными линиями, что гость не удержался и прочел это место в сочинении знаменитого мистика. Содержание ли выделенных предложений, или линии, проведенные пером с такой силой, что почти прорвали бумагу — трудно сказать, что именно так подействовало на посетителя, однако его охватил необъяснимый ужас. Он помнил отрывок до конца жизни, записал по памяти в дневнике и однажды пытался процитировать своему близкому другу доктору Чекли, но не дошел до конца, увидев, как потрясен жизнерадостный ректор. Там говорилось:
Однако самые зловещие слухи о Джозефе Карвене распространялись возле доков, расположенных вдоль южной части Таун-стрит. Моряки — суеверный народ, и просоленные морские волки, из которых состояли команды шлюпов, перевозивших ром, рабов и патоку, речных каперов и больших бригов, принадлежавших Браунам, Кроуфордам и Тиллингестам, осеняли себя крестным знамением и складывали пальцы крестом, когда видели, как худощавый, обманчиво молодой, желтоволосый Джозеф Карвен, слегка сгорбившись, заходил в принадлежавший ему склад на Дублон-стрит или разговаривал с капитаном и суперкарго у длинного причала, где беспокойно покачивались его корабли. Даже служащие и капитаны, работавшие на Карвена, боялись и ненавидели хозяина, а всех матросов набирали из сброда смешанных кровей с Мартиники, острова св. Евстахия, из Гаваны или Порт-Ройяла. По правде говоря, именно то обстоятельство, что команда Карвена так часто менялась, стало основной причиной суеверного страха, который моряки испытывали к таинственному старцу. Получив разрешение сойти на берег, его люди рассеивалась по городу; некоторых, по всей вероятности, посылали с разными поручениями. Но когда они вновь собирались на палубе, можно было побиться об заклад, что нескольких обязательно недосчитаются. Такие поручения в основном касались фермы на Потуксет-Роуд; ни одного из матросов, отправленных туда, больше не видели. Все это понимали, и со временем Карвен начал испытывать серъезные проблемы с набором своей разношерстной команды. Послушав разговоры в гавани Провиденса, почти всегда несколько человек сразу же дезертировали, и заменить их новыми людьми, завербованными в Вест-Индии, стало для купца очень трудно.
К 1760 году Джозеф Карвен фактически превратился в изгоя: с ним никто не хотел знаться, ибо его подозревали в связи с дьяволом и во всевозможных злодействах, казавшихся обывателям еще более чудовищными из-за того, что никто не мог сказать внятно, в чем они заключаются, или даже привести хоть одно доказательство того, что эти ужасы действительно происходят. Возможно, последней каплей стало дело о пропавших в 1758 году солдатах: в марте и апреле два королевских полка, направлявшиеся в Новую Францию, были расквартированы в городе и в итоге непонятным образом поредели в гораздо большей степени, чем обычно бывает из-за дезертирства. Ходили слухи, что Карвена часто видели беседующим с облаченными в красные мундиры парнями; и поскольку многие из них потом бесследно исчезли, снова вспомнились странные пропажи моряков. Трудно сказать, что случилось бы, останься полки в городе на более длительный срок.
Тем временем благосостояние Карвена все росло и росло. Он фактически монопольно торговал селитрой, черным перцем, корицей и с легкостью превзошел другие торговые дома, за исключением Браунов, в импорте медной утвари, индиго, хлопка, шерсти, соли, такелажа, железа, бумаги и различных английских товаров. Такие купцы, как Джеймс Грин из Чипсайда, на лавке которого красовался слон, Расселы, торговавшие напротив Большого Моста под вывеской «Золотой орел», или Кларк и Найтингейл, владельцы харчевни «Рыба на сковородке», почти полностью зависели от него, ибо Карвен владел большей частью их недвижимости; а договоры с местными виноделами, коневодами и маслоделами из племени наррагансетт, а также с мастерами, отливавшими свечи в Ньюпорте, превратили его в одного из наиболее крупных экспортеров колонии.
Подвергнутый своеобразному остракизму, Карвен все же не утратил чувство гражданского долга. Когда сгорел дом Управления колониями, он щедро подписался на значительную сумму для проведения благотворительной лотереи, благодаря которой в 1761 году построили новое кирпичное здание, по сей день красующееся на старой Главной улице. В томже году он помог перестроить Большой Мост, разрушенный октябрьским штормом. Восстановил Публичную библиотеку, сгоревшую при пожаре в Управлении колониями, и сделал множество покупок на благотворительном базаре, на выручку от которого грязную улицу Маркет-Парад и изрезанную глубокими колеями Таун-стрит вымостили большими круглыми булыжниками, да еще посредине устроили дорожку для пешеходов, названную на французский манер «козэ». К этому времени он уже выстроил себе не отличающийся особо оригинальной архитектурой, но роскошный новый дом, двери которого представляли собой шедевры резьбы по дереву. Когда в 1743 году приверженцы Уайтфилда отделились от Церкви на холме доктора Коттона и основали свой храм во главе с деканом Сноу напротив Большого Моста, Карвен присоединился к ним, правда оставался ревностным прихожанином совсем недолго. Позже он снова начал демонстрировать набожность, очевидно желая избавиться от падшей на него тени, ибо сознавал, что, если не принять самые решительные меры, зловещие слухи могут сильно повредить торговым делам.
Видя как этот странный бледноликий человек, на вид вовсе не старый, хотя на самом деле ему исполнилось не менее ста лет, изо всех сил пытался рассеять окружавшую его атмосферу ненависти и страха, причем настолько неопределенного, что невозможно распознать и назвать его причину, люди чувствовали одновременно жалость, смутное беспокойство и презрение. Но сила богатства и легковерие горожан были так велики, что предубеждение против Карвена ослабело, особенно после того как перестали исчезать моряки с его кораблей. К тому же, рыская по кладбищам, он начал проявлять крайнюю осторожность, потому что больше его там никто не замечал. Одновременно утихли слухи о страшных воплях, доносившихся с его фермы в Потуксете, и о странных делах, которые там творились. Туда по-прежнему доставляли несоразмерное множество провизии, пригоняли целые стада овец, а в в городской дом привозили цельные туши; однако вплоть до последнего времени, когда Чарльз Вард приступил к изучению бумаг и счетов своего предка, хранившихся в библиотеке Шепли, никому за исключением этого любознательного юноши, потрясенного своими открытиями, не пришло в голову сопоставить поразительное большое число чернокожих рабов, которых Карвен доставлял из Гвинеи вплоть до 1766 года, и ничтожно малое количество чеков, удостоверяющих продажу их работорговцам, чей рынок находился на Большом Мосту, или окрестным плантаторам. Да, страшный прапрадед Чарльза отличался необыкновенной хитростью и изобретательностью — качествами, которые он при необходимости умело использовал.
Но как и следовало ожидать, запоздалые старания Карвена не увенчались успехом. Все продолжали избегать его, никто ему не доверял — уже то, что глубокий старик выглядел как мужчина на пороге сорокалетия, внушало подозрения, — и делец понял, что в конце концов это может обернуться потерей его солидного состояния. Для каких бы тайных целей ни понадобились такие сложные исследования и опыты, они требовали нешуточных расходов, переезд на новое место лишал преимуществ в торговых делах, которых ему удалось здесь добиться, следовательно начинать все с начала где-нибудь в другом городе не имело смысла. Здравый смысл подсказывал, что нужно поддерживать добрые отношения с горожанами, чтобы рассеять окружавшую его атмосферу угрюмого недоброжелательства, подозрительности и страха, не вызывать подозрительных взглядов, шепотков за спиной и желания под любым предлогом избежать его общества. Его очень беспокоили клерки, зарабатывавшие все меньше из-за начавшегося застоя в делах и не уходившие только потому, что никто теперь не хотел брать их на службу; он удерживал своих капитанов и матросов хитростью, привязывал к себе людей каким-либо способом — залогом, заемным письмом или, прознав что-нибудь компрометирующее, шантажом. В этом деле Карвен обнаруживал необыкновенную ловкость. За последние пять лет жизни он выведал множество тайн, которые могли знать лишь давно уже почившие свидетели, и постоянно держал такие секреты наготове.
И тогда хитрый торговец решил предпринять последнюю отчаянную попытку восстановить свое положение в городе. Отшельник по природе, он решил заключить выгодный брак, избрав в жены девушку из уважаемого семейства, чтобы люди не могли больше обходить его дом стороной. Вероятно, желание заключить подобный союз диктовали и более глубокие, недоступные для нас причины; лишь бумаги, найденные через полтора столетия после его смерти, могли дать ключ к разгадке, но ничего определенного никто так и не узнал. Конечно, Карвен сознавал, что обычное ухаживание вызовет только ужас и отвращение, поэтому стал искать подходящую избранницу, на родителей которой мог оказать давление. Это оказалось не так-то легко, поскольку он предъявлял довольно высокие требования относительно красоты, образования и общественного положения. Наконец, купец остановился на единственной дочери лучшего и старейшего из находящихся у него на службе капитанов морских судов, вдовца с безупречной родословной и репутацией, которого звали Джеймс Тиллингест. Кажется, Элайза отличалась всеми вообразимыми достоинствами, кроме одного: она не была богатой наследницей. Капитан Тиллингест полностью находился под влиянием Карвена, и после ужасного приватного разговора, состоявшегося в доме купца с высоким куполом, стоявшем на вершине Павер-Лейн, согласился благословить подобный нечестивый союз.
Элайзе Тиллингест в то время исполнилось восемнадцать лет; она получила наилучшее воспитание, какое мог позволить ее отец при своих стесненных обстоятельствах. Девушка посещала школу Стефана Джексона, что напротив ратуши, прилежно усваивала уроки рукоделия и домоводства от матушки, которая позже, в 1757 году, умерла от оспы. Вышивки, сделанные девочкой в девятилетнем возрасте, можно увидеть в одном из залов Исторического музея на Род-Айленде. После смерти матери Элайза сама вела хозяйство с помощью единственной чернокожей старухи-служанки. Надо думать, вынужденное решение отца вызвало весьма бурные споры с дочерью, но дневники и мемуары о них не упоминают. Известно лишь, что ее помолвка с Эзрой Виденом, молодым штурманом на пакетботе «Энтерпрайз» Кроуфорда, была расторгнута, а брачный союз с Карвеном заключен седьмого марта 1763 года в баптистской церкви в присутствии самого избранного общества, цвета городской аристократии; церемония совершена Сэмюэлем Винсоном-младшим. «Газетт» очень кратко упомянула об этом событии, и в большинстве сохранившихся экземпляров заметка вырезана или вырвана. После долгих поисков Вард нашел единственный нетронутый номер в частном архиве коллекционера и прочел его, забавляясь безлично-галантным стилем того времени:
«
Содержание писем из собрания Дюфри — Арнольда, найденного Чарльзом Вардом незадолго до предполагаемого первого приступа душевной болезни, в частной коллекции Мелвилла Ф. Петерса с Джордж-стрит, охватывающей интересующий нас и более ранний период, показывает, какое возмущение вызвал у публики этот неравный брак, соединивший столь неподходящую пару. Однако Тиллингесты пользовались неоспоримым влиянием, и дом Джозефа Карвена вновь стали посещать люди, которые при иных обстоятельствах едва ли переступили его порог. Общество не признало Карвена по-настоящему, от чего особенно страдала его жена, но все-таки от него уже не отворачивались как прежде. Странный новобрачный удивил как свою супругу, так и всех окружающих, обращаясь с ней в высшей степени галантно и уважительно. В новом доме на Олни-Корт больше не происходило ничего, внушавшего тревогу, и хотя Карвен часто отлучался на ферму в Потуксете, где его жена так ни разу и не побывала, теперь он больше походил на обычного горожанина. Только один человек относился к нему с открытой враждебностью — молодой корабельный штурман, помолвку которого с Элайзой Тиллингест так внезапно расторгли. Эзра Виден при свидетелях поклялся отомстить, и несмотря на спокойный и в общем мягкий характер, взялся за дело с упорством, продиктованным ненавистью, что не обещало ничего хорошего человеку, отнявшему у него невесту.
Седьмого мая 1765 года родилась единственная дочь купца, Энн. Крестил ее преподобный Джон Грейвз из Королевской церкви, прихожанами которой Карвены стали через некоторое время после свадьбы — своеобразный компромисс между традициями двух родов, относящихся к конгрегационалистам и баптистам. Запись о рождении девочки, как и отметка о регистрации брака, заключенного за два года до появления Энн на свет, в большинстве церковных записей и книг мэрии вымараны, и Чарльз Вард сумел их найти с огромным трудом — после того как узнал о решении вдовы Карвена сменить фамилию и, установив родство с купцом, загорелся страстным желанием выяснить как можно больше о жизни своего неизвестного предка, что в конечном итоге привело к безумию. Свидетельство о рождении Энн попало к нему совершенно случайно, в ходе переписки с наследниками доктора Грейвза, который, покидая свою паству после Революции, ибо был верным сторонником короля, увез дубликаты всех церковных записей. Вард знал, что его прапрабабушка, Энн Тиллингест Поттер, принадлежала к епископальной церкви, поэтому решил обратиться к ним.
Вскоре после рождения дочери, события, по поводу которого Карвен выказал невероятную радость, странную при его обычной сдержанности, таинственный купец решил заказать свой портрет. Он поручил работу жившему тогда в Ньюпорте талантливому художнику — шотландцу по имени Космо Александер, впоследствии получившему известность как первый учитель Джилберта Стюарта. Утверждали, что портрет, отличавшийся необыкновенным сходством, написан на стенной панели в библиотеке дома на Олни-Корт, но в двух дневниках, где есть упоминание о картине, ничего не говорится о ее дальнейшей судьбе.
Сам Джозеф Карвен стал как-то необычно задумчив и почти не покидал ферму на Потуксет-Роуд. Утверждали, что купца ни на миг не оставляло тщательно скрываемое им лихорадочное возбуждение; казалось, он ожидает чего-то невероятно важного, словно вот-вот сделает великое открытие. По всей вероятности, изыскания велись в области химии или алхимии, потому что он перевез на ферму множество книг по этим предметам.
Однако его интерес к благотворительной деятельности не уменьшился, и Карвен не упускал возможности оказать содействие Стефену Хопкинсу, Джозефу Брауну и Бенджамину Весту, пытавшимся оживить культурную жизнь города, уровень которой оставался намного ниже, чем в Ньюпорте, прославившемся своими меценатами. Он помог Дэниэлу Дженксу в 1763 году основать книжную лавку и оставался его неизменным и лучшим клиентом, а также предоставлял денежную помощь испытывающей постоянные трудности «Газетт», которая выходила каждую пятницу в типографии под вывеской с изображением Шекспира. Он горячо поддерживал губернатора Гопкинса против партии Варда, главным оплотом которой считался Ньюпорт, а яркое выступление купца в Хечер-Холле в 1765 году против отделения Северного Провиденса способствовало тому, что предубеждение против него мало-помалу рассеялось. Но Эзра Виден, постоянно следивший за Карвеном, пренебрежительно фыркал, когда при нем упоминали о подобных достойных поступках, и публично заявлял, что это просто маска, служащая для прикрытия дел, более черных, чем глубины Тартара. Мстительный юноша начал тщательно собирать сведения обо всем, что касалось Карвена, и особенно интересовался, что тот делает в гавани и на своей ферме. Виден проводил целые ночи на верфи, держа наготове легкую рыбацкую плоскодонку и увидев свет в окне склада Карвена, плыл за небольшим ботом, который часто курсировал взад-вперед по бухте. Он также вел самое пристальное наблюдение за фермой на Потуксет-Роуд, и однажды его сильно искусали собаки, которых натравила странная индейская чета, которая там прислуживала.
2.
Осенью 1770 года Виден решил, что наступило время действовать, и на сей раз получил широкую поддержку у небезразличных к событиям вокруг таинственного купца горожан; ибо внезапно напряженное ожидание, в котором пребывал Карвен, сменилось радостным возбуждением, и он стал появляться на людях с видом победителя, с трудом скрывающего ликование по поводу блестящих успехов. Казалось, он еле удерживается от того, чтобы всенародно объявить о своих открытиях и великих свершениях, но очевидно необходимость соблюдать тайну не позволяла разделить с ближними счастье триумфа, и он никогда никого не посвящал в причину подобной перемены настроения. Сразу после переезда в новый дом, что произошло, по всей вероятности, в начале июля, Карвен стал повергать людей в удивление, рассказывая вещи, которые могли знать лишь их давным-давно усопшие предки.
Но лихорадочная тайная деятельность Карвена отнюдь не уменьшилась. Напротив, она скорее усилилась — все большее количество его морских перевозок поручалось капитанам, которых он привязывал к себе узами страха, такими же крепкими, как до сих пор боязнь разорения. Он полностью оставил работорговлю, утверждая, что доходы от нее постоянно падают, почти не покидал ферму в Цотуксете; иногда распространялись слухи, что он бывает в местах, откуда можно легко добраться до кладбища, так что многие не раз задумывались над тем, так ли сильно изменились привычки и поведение столетнего купца. Эзра Виден, вынужденный время от времени прерывать слежку, отправляясь в плавание, не мог заниматься этим систематически, но зато обладал мстительным упорством, которого были лишены погруженные в повседневные заботы горожане и фермеры; он еще тщательней чем прежде изучал все, связанное с именем Карвена.
Странные маневры судов зловещего купца не вызывали особого удивления: наступили беспокойные времена, когда едва ли не каждый колонист преисполнился решимости игнорировать условия Сахарного акта, который препятствовал оживленным морским перевозкам. Доставить контрабанду и улизнуть считалась скорее доблестью в Наррагансеттской бухт, и ночная разгрузка недозволенных товаров воспринималась как совершенно обычное дело. Но наблюдая, как с приходом темноты от складов Карвена в доках Таун-стрит один за другим отчаливают лихтеры или небольшие шлюпы, Виден очень скоро проникся убеждением, что его враг старается избежать не только военные кораблей Его Величества. До 1766 года, когда поведение купца впервые резко изменилось, его суда были нагружены большей частью закованными в цепи неграми. Живой груз переправляли через бухту и выгружали на заброшенном клочке берега к северу от Потуксета; затем их отправляли по суше наверх, по почти отвесному склону, к северу на ферму Карвена, где запирали в огромной каменной пристройке с узкими бойницами вместо окон. Но после следующей перемены в его поведении, все пошло по-другому. Прекратился ввоз рабов, и Карвен на некоторое время отказался от ночных вылазок. С наступлением весны 1767 года он избрал новый способ действий. Лихтеры снова регулярно покидали темные, молчаливые доки, но теперь они спускались, проплывая вдоль бухты, очевидно не далее Ненквит-Пойнт, где встречали большие корабли разных типов и перегружали с них неизвестные товары. Потом команда Карвена отвозила их к условленному месту на берегу бухты и переправляла его по суше на ферму, складывая в том же загадочном каменном здании, которое прежде служило для содержания негров. Груз в основном состоял из больших коробок и ящиков, многие из них имели продолговатую форму и вызывали неприятные ассоциации с гробами.
Виден с неослабевающим упорством продолжал наблюдать за фермой, долгое время следил за ней постоянно, как только темнело; не проходило недели, чтобы он не побывал там, избегая лишь ночей, когда свежевыпавший снег мог выдать присутствие соглядатая. Но даже тогда он подбирался как можно ближе по проезжей дороге или по льду протекавшей поблизости речки, чтобы посмотреть, какие следы оставили другие посетители. Отправляясь в плавание, Виден нанимал своего давнего знакомого по имени Элеазар Смит, который заменял его на посту; приятели могли бы рассказать о множестве странных вещей, свидетелями которых они были, и хранили молчание только потому, что понимали: лишние слухи лишь предупредят их врага и сделают дальнейшее наблюдение невозможным. Прежде чем что-либо предпринять, они хотели добыть точные сведения. Вероятно, они узнали немало удивительного, и Чарльз Вард в разговоре с родителями часто сожалел, что Виден позже решил сжечь свои записи. Все факты почерпнуты из довольно невразумительного дневника Элеазара Смита, высказываний других мемуаристов и авторов писем, просто повторявших услышанное от других. По их словам, ферма служила лишь маскировкой, скрывающей беспредельно опасную бездну, мрачные глубины которой недоступны человеческому разуму.
Впоследствии выяснилось, что Видени Смит уже давно знали, что под фермой пролегает целая сеть туннелей и катакомб, где, кроме старого индейца и его жены, томится еще множество живых существ.
Само здание со старинной остроконечной крышей, построенное в середине семнадцатого века, стоит до сих пор. В доме была огромная дымовая труба и восьмиугольные окна с ажурной решеткой. Лаборатория находилась в северной пристройке, где кровля спускалась почти до земли. Ферма стояла в стороне от других построек, и, поскольку там в самое необычное время часто раздавался странный шум, очевидно, существовал доступ в дом через подземные потайные ходы. До 1766 года оттуда то и дело доносилось невнятное бормотание и шепот негров, дикие вопли, сопровождавшиеся странными песнопениями или заклинаниями. Но начиная с этой даты звуки слились в омерзительную и страшную какофонию, в которой выделялся то монотонный монолог несчастных, покорно склонявшихся перед чужой волей, то взрывы бешеной ярости, то диалог, прерываемый угрожающими воплями, задыхающимися просьбами и протестующими криками. Казалось, там собралось множество людей, говоривших на разных языках, которыми владел Карвен, чей резкий урезонивающий, упрекающий или угрожающий голос часто выделялся среди прочих.
Судя по всему, в доме находились зловещий купец, его пленники и стерегущая их охрана. Нередко до Видена иСмита долетали звуки чужой речи, такой необычной, что приятели терялись в догадках, пытаясь определить национальность говорившего, хотя оба побывали во множестве шумных и разноязыких гаванях мира. Но часто им, правда с трудом, удавалось разобрать отдельные слова. Подслушанныедиалоги всегда представляли собой нечто вроде допроса, словно Карвен старался любыми средствами вырвать нужные ему сведения у своих испуганных либо непокорных пленных.
Виден заносил разрозненные отрывки таких разговоров в записную книжку, потому что часто они шли на английском, французском и испанском языках, которые он знал; но ни одна из заметок не сохранилась. Однако он утверждал, что, кроме нескольких бесед, которые затрагивали мрачные преступления, совершенные в прошлом в знатных семействах города, в основном речь шла о различных проблемах истории и других наук, причем часто упоминались какие-то события, случившиеся давным-давно в дальних странах. Однажды, например, некий голос, то поднимаясь до взбешенного крика, то мрачно и покорно отвечал по-французски на вопросы касательно убийства Черного Принца в Лиможе в 1370 году, причем у него старались выпытать, существовала ли некая тайная причина, известная, очевидно, только ему одному. Карвен хотел узнать у пленника (если это действительно пленник), был ли отдан приказ об убийстве из-за Знака Козла, найденного на алтаре в древней римской гробнице, находившейся недалеко от собора, или Черный Человек из Высшего Сбора Вьенны произнес магические Три Слова. Так и не добившись ответа, Карвен применил крайние меры: раздался ужасный вопль, за которым последовало молчание, потом тихий стон и звук падения чего-то тяжелого.
Ни один из подобных допросов приятелям не удалось подсмотреть, потому что окна всегда оставались плотно завешенными. Но однажды, после тирады на незнакомом языке, за стеклом показалась тень, глубоко поразившая Видена: она напомнила ему одну из кукол, увиденных моряком в 1764 году в Хечер-Холле, когда некий человек из Джерментайна (губернаторство Пенсильвания) демонстрировал искусно сделанные механические фигуры, задействованные в представлении, включавшем, как гласила афиша «…вид знаменитого города Иерусалима, храм Соломона, царский престол, прославленные башни и холмы, а также Страсти Нашего Спасителя, что претерпел Он от Сада Гефсиманского до Креста на Горе Голгофе; искуснейший образчик Механических Фигур, достойный Внимания Любопытствующих». Именно тогда престарелая индейская чета, разбуженная шумом, который произвел испуганный соглядатай, с шумом отпрянувший от окна, откуда доносились звуки странной речи, спустила на него собак. После этого случая в доме больше не было слышно разговоров, из чего Виден и Смит сделали вывод, что Карвен переместил свои опыты в подземелье.
О том, что оно действительно существует, свидетельствовало множество фактов. Слабые крики и стоны порой словно вырывались из сплошной скалы в пустых и безлюдных местах; кроме того, в кустах на речном берегу, там, где он круто спускался в долину Потуксета, обнаружили низкую, вверху закруглявшуюся аркой дверь из прочного орехового дерева, окруженную солидной каменной кладкой — очевидно вход в подземелье, проложенное в холме. Виден не мог сказать, когда и как построили катакомбы, но он часто указывал, что рабочих очень легко незаметно доставить сюда по реке. Поистине, Джозеф Карвен находил самое разнообразное применение своей собранной со всего света разношерстной команде!
Во время затяжных дождей весной 1769 года приятели не сводили глаз с крутого склона, надеясь, что сама природа откроет им тайны подземелий, и были вознаграждены за упорство, ибо потоки дождевой воды вынесли в глубокие промоины на склонах огромное количество костей, принадлежащих не только животным, но и людям. Конечно, имелись вполне невинные объяснения такой находке — ведь они скопились вблизи фермы, в местах, где на каждом шагу встречались заброшенные индейские кладбища, но Виден и Смит имели на сей счет собственное мнение.
В январе 1770 года, когда приятели безуспешно пытались решить, чтоделать дальше, если вообще можно что-то предпринять, опираясь на такие разрозненные и неясные свидетельства, произошел инцидент с кораблем «Форталеса». Обозленный прошлогодним поджогом таможенного шлюпа «Либерти» в Ньюпорте, адмирал Веллес, командующий всеми королевским пограничным флотом, проявлял усиленную бдительность по отношению к иностранным кораблям; поэтому военная шхуна Его Величества «Лебедь», под командованием капитана Гарри Леша, однажды ранним утром после недолгого преследования захватила небольшое судно «Форталеса», приписанное к испанскому городу Барселона, которое вел капитан Мануэль Арруда. Согласно судовому журналу, «Форталеса» следовала из Каира в Провиденс. Во время обыска корабля обнаружилось нечто удивительное: его груз состоял исключительно из египетских мумий, получателем значился «Капитан АБВ». который должен был передать эти мумии на лихтер у Ненквит-Пойнт. Капитан Арруда умолчал о подлинном имени получателя, считая вопросом чести соблюдение данного им обещания. Вице-адмиралтейство Ньюпорта, не зная, что предпринять, поскольку, хотя найденное имущество не представляло собой контрабанду, «Форталеса» вошла в бухту тайно, не соблюдая законной процедуры, в конце-концов последовало совету контролера Робинсона и пошло на компромисс, освободив судно, но запретив ему приближаться к Род-Айленду. Впоследствии ходили слухи, что испанский корабль видели в бостонской гавани, хоть он не получал разрешения войти в порт.
Этот необычный инцидент, естественно, вызвал оживленные разговоры в Провиденсе, и мало кто сомневался в существовании связи между странным фрахтом и зловещей фигурой Джозефа Карвена. О его необычных опытах и экзотических субстанциях, которые он выписывал отовсюду, знали все; все подозревали его в странном пристрастии к посещению кладбищ; не надо обладать особенно живым воображением, чтобы связать его имя с отвратительным грузом, который мог предназначаться только ему, и никому другому.
Словно зная, что о нем говорят, Карвен несколько раз как бы случайно упоминал об особой химической ценности бальзама, находимого в мумиях, очевидно полагая, что может представить это дело как совершенно обычное и естественное, но все же впрямую не признавая своей причастности. Виден и Смит, конечно, не питали никаких сомнений относительно предназначения находки, предлагая самые невероятные теории, касающиеся самого Карвена и его чудовищных занятий.
Следующей весной, как и в прошлом году, выпали сильные дожди, и оба приятеля продолжали внимательно наблюдать за берегом за фермой Карвена, где потоки смыли большие участки склона, открыв новые залежи костей. Но каких-либо следов подземных помещений или проходов по-прежнему не было. Однако в селении Потуксет, расположенном милей ниже по реке, там, где она падает по каменным порогам, разливаясь затем в широкую гладь, распространились странные слухи. Там, где затейливые старинные постройки начиная от деревянного мостика словно наперегонки взбирались на вершину холма, где в сонных доках стояли на якоре рыбачьи шлюпы, люди рассказывали о страшных предметах, плывших вниз по течению, которые можно хорошо рассмотреть, когда они скатываются по порогам. Конечно, Потуксет — большая река, протекающая по нескольким густонаселенным районам, где немало кладбищ, а весенние дожди в том году лили не переставая; но удившие у моста рыбаки позже рассказывали, какого страху натерпелись, поймав однажды свирепый взгляд некого странного существа, которое промчалось мимо к спокойному водному зеркалу, расстилавшемуся ниже моста; как замерли от страха, услышав приглушенный крик, изданный другой, почти полностью разложившейся неведомой тварью. Эти слухи немедленно привели Смита (его приятель тогда находился в плавании) к берегу за фермой, где вероятнее всего обнаружить признаки земляных работ. Однако на крутом склоне не оказалось никаких следов туннеля: потоки весенних вод оставили после себя стену земли и вырванный с корнями кустарник, который раньше рос на обрыве. Смит даже принялся рыть наудачу, но вскоре отказался от этой затеи, не надеясь на успех, а может даже опасаясь в глубине души, что добьется цели. Неизвестно, как бы на его месте поступил упрямый и мстительный Виден, не будь он тогда в плавании.
3.
Осенью 1770 года Виден решил, что пришло наконец время рассказать о результатах своих наблюдений. Надо было связать воедино множество фактов, и он нуждался в свидетеле, который мог опровергнуть возможное обвинение в том, что все это — измышления, порожденные ревностью и жаждой мести. Своим главным поверенным он избрал капитана Джеймса Мэтьюсона, командира «Энтерпрайза», который, во-первых, знал его достаточно хорошо, чтобы не усомниться в его правдивости, и во-вторых пользовался уважением и полным доверием горожан. Разговор с капитаном состоялся в комнате на верхнем этаже таверны «Сабина», что близ доков, при нем присутствовал Смит, подтвердивший каждое слово Видена. Рассказ явно произвел огромное впечатление на Мэтьюсона. Как всякий житель Провиденса, капитан питал глубокие подозрения относительно Джозефа Карвена; понадобилось лишь подтвердить их новыми фактами, чтобы они превратились в уверенность. Под конец беседы он стал мрачен и заставил приятелей поклясться в том, что они будут хранить молчание. Он сказал, что конфиденциально передаст полученные сведения десяти самым образованным и влиятельным гражданам Провиденса, выслушает их мнение и последует любым указаниям. Во всяком случае, очень важно держать все в тайне, ибо это не такое дело, с которым могли бы справиться городские констебли. Главное, ни о чем не должна знать легковозбудимая толпа, заявил капитан, иначе в наше и без того беспокойное время может повториться салемское безумие, охватившее людей без малого ста лет назад, и вынудившее Карвена бежать в Провидено.
По мнению Мэтьюсона, в тайну следовало посвятить доктора Бенджамина Веста, чей труд об орбите Венеры снискал ему славу глубокого мыслителя и ученого; преподобного Джеймса Меннинга, президента колледжа, который недавно приехал из Варрена и временно поселился в новом здании колледжа на Кинг-стрит, ожидая завершения работ в доме на холме у Пресвитериал-Лейн; бывшего губернатора Стефена Хопкинса, члена философского общества в Ньюпорте, известного замечательной широтой взглядов; Джона Картера, издателя местной «Газетт»; всех четырех братьев Браун — Джона, Джозефа, Николаса и Мозеса, городских магнатов (Джозеф проявлял большой интерес к науке); старого доктора Джейбза Бовена, большого эрудита, непосредственно знакомого со странными заказами Карвена, и Абрахама Виппла, капитана капера, человека фантастической энергии и храбрости, которого прочили в руководители в случае, если придется прибегнуть к каким-либо активным действиям.
Миссия Мэтьюсона оказалась более чем успешной, ибо, несмотря на то что некоторые из числа избранных им верных людей отнеслись довольно скептически к сверхъестественному аспекту рассказанной Виденом истории, никто не сомневался в необходимости принять тайные и хорошо продуманные меры. Было ясно, что Карвен представляет потенциальную опасность для жизни не только города, но и целой колонии, и его следовало уничтожить любой ценой.
В конце декабря 1770 года группа наиболее уважаемых горожан собралась в доме Стефена Хопкинса и обсудила план предварительных действий. Они внимательно ознакомились с записями, которые Виден передал капитану Мэтьюсону; чтобы засвидетельствовать некоторые детали, пригласили и самого молодого штурмана вместе с его приятелем Смитом. К концу встречи всех охватил непонятный ужас, но его пересилила мрачная решимость, которую лучше остальных выразил громогласный и грубоватый капитан Виппл. Не следует ставить в известность губернатора, ибо законные средства здесь явно недостаточны. Карвен, повелевавший тайными силами, о могуществе которых присутствующие могли только догадываться, не относится к людям, которых можно, не подвергаясь опасности, уведомить, что их присутствие в Провиденсе нежелательно. Он способен принять ответные меры, но даже если этот страшный человек согласится уехать, бремя последствий его тягостного пребывания в городе ляжет на плечи других. Времена тогда были беззаконные, и люди, которые долгие годы служили на королевских таможенных судах, не остановились бы перед любыми жестокостями, если того требовал долг. Карвена нужно застать врасплох в Потуксете, отправив на его ферму большой отряд испытанных в сражениях моряков, и заставить наконец дать исчерпывающие объяснения. Если окажется, что он — безумец, забавляющийся криками и воображаемыми разговорами на разные голоса, то следует его отправить в сумасшедший дом. Если же здесь кроется что-то похуже, если действительно существуют ужасные подземелья, то он и остальные обитатели дома должны умереть. Это нужно сделать без лишнего шума, и даже жена и тесть Карвена не должны ничего знать о причинах и обстоятельствах его гибели.
Пока шло обсуждение таких серьезных мер, в городе произошел случай настолько дикий и необъяснимый, что в течение нескольких дней во всей округе только о нем и говорили. В глухую лунную январскую полночь, когда землю покрывал глубокий снег, в окнах внезапно загорелся свет и показались головы сонных обывателей, которых разбудили ужасающие крики, разнесшиеся эхом вдоль реки и до вершины холма; те, кто жил возле Вейбоссет-Пойнт, видели, как какое-то огромное белое существо лихорадочно барахтается в ледяной воде перед грязной площадью у таверны «Голова турка». Вдали громко лаяли собаки, но сразу умолкли, когда до них долетел шум на улицах встревоженного города. Люди с фонарями и заряженными мушкетами выбегали из домов посмотреть, что происходит, ноих поиски не увенчались успехом. Однако на следующее утро в ледяных заторах у южных опор Большого Моста, между Длинным Доком и винным заводом Эббота, нашли безжизненное обнаженное тело огромного мускулистого мужчины, что стало темой бесконечных догадок и разговоров. Перешептывались между собой в основном люди старшего поколения, а не молодежь, потому что замерзшее лицо с выпученными от ужаса глазами показалось городским старожилам знакомым. Старики, дрожа от страха, обменивались беглыми замечаниями: каким бы невероятным это ни казалось, но в застывших искаженных чертах угадывалось сходство с человеком, который умер пятьдесят лет назад!
Эзра Виден оказался среди тех, кто обнаружил тело; припомнив, как бешено лаяли прошлой ночью псы, он прошел вдоль Вей-Боссет-Стрит и по мосту Мадди Док, откуда исходили крики. Молодой штурман шагал, направляемый каким-то странным предчувствием, и потому не удивился, заметив на снегу там, где кончался жилой район, и улица переходила в дорогу на Потуксет, любопытные свидетельства, проливавшие дополнительный свет на случившееся. Обнаженного гиганта преследовали собаки и несколько человек, обутых в сапоги; кроме того, здесь явно обозначились следы возвращающихся животных и их хозяев. Видимо, они отказались от погони, не желая слишком приближаться к городу. Виден зловеще улыбнулся и, желая довести дело до конца, добрался до места, откуда шли следы. Они, как и ожидалось, привели моряка к потуксетской ферме Джозефа Карвена. Эзра много дал бы за то, чтобы двор перед домом не был так сильно истоптан. Но он не хотел рыскать у фермы среди бела дня, чтобы не выдать себя. Доктор Бовен, которому Виден поторопился доложить об увиденном, вскрыл странный труп и обнаружил аномалии, поставившие его в тупик. Органы пищеварения гиганта находились в зачаточном состоянии — желудок и кишечник выглядели так, будто он ни разу не ел; кожа походила на грубую и в то же время рыхлую дерюгу — явление, которое доктор никак не мог объяснить. Находясь под впечатлением распускаемых стариками слухов о том, что мертвец как две капли похож на давно почившего кузнеца Дэниэла Грина, чей правнук, Аарон Хоппин, служил суперкарго на одном из кораблей, принадлежащих Карвену, Виден принялся, словно между прочим, расспрашивать людей, пока не узнал, где похоронен Грин. Той же ночью группа из пяти человек отправилась на заброшенное Северное кладбище, что напротив Херренден-Лейн, и раскопала могилу. Как они и ожидали, она оказалась пустой.
Поделиться книгой: