Помоги проекту - поделись книгой:
Я думаю, можно попытать счастья, господин советник. Если фрейлейн Штраух согласится, служба безопасности получит ценного двойника. А согласиться есть резон. Ведь можно сказать, что текста телеграммы вполне достаточно для вынесения смертного приговора...
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.
Тихий, теплый сентябрьский день обещал закончиться непогодой.
К вечеру над редким кучинским леском начали вспухать черные, с пепельными краями тучи. На поселковые улочки несколько раз налетал вихрь. Он сотрясал забор, деревья и домики, срывал с дощатых сарайчиков толевые крыши, взметал их до вершин поселковых сосен, но вдруг утихал, ронял клочья толя на землю. Тучи стояли уже в полнеба.
А потом повеяло холодом, и, пока темнело, пока тучи как-то неприметно слились с ночным небом, их разнесло и вверху замерцали звезды.
***
В 22.30 на кучинском радиоцентре произошла смена. Места у аппаратуры заняли «ночники».
Капитан Алферов приехал за пять минут до сеанса с «Р-35».
Радист уже проверил питание, положил перед собой журнал записи телеграмм. Алферов сел рядом. Оставалось полторы минуты.
Радист щелкнул тумблером. Шкала диапазонов засветилась нежно-лимонным светом. Частотный режим?.. Настройка? В порядке. Тридцать секунд. Двадцать. Девять...
Радист не шевелился.
Алферов слышал: в эбонитовых наушниках мерно шумит, иногда в них врываются свист, щелканье, йотом снова шум, шорох, словно сыплют зерно из кузова машины. Алферов ждал.
Незримая гора зерна росла и росла, а он ждал. Ничего.
Только шорох зерна.
Алферову сделалось душно, будто он и впрямь дышал густой хлебной пылью, забивающей нос и рот, закупоривающей легкие.
Ничего.
На часах двадцать три ровно. Ничего.
В наушниках шум, писк чужой морзянки. Последние минуты иссякали, как вода, вылитая на сухой песок.Последняя капля. Темный след сырости. Точка. Все.
Ровно в 23.00 радист выключил приемник, виновато покосился на Алферова и стал записывать в журнал, что «Р-35» 12 сентября на связь не вышла.
Подобных записей с мая накопилось слишком много. Наверное, даже радист понимал: с «Р-35» неблагополучно.
Алферов вышел в коридор, долго курил, бросая окурки в зеленую уличную урну, поставленную в углу коридор ра. потом вернулся в зал: в 22.30 начинался сеанс с «76». На этот раз связь была точно в установленное время. Повеселевший радист торопливо записывал длинные колонки цифр, передаваемых неизвестным корреспондентом.
Алферов напряженно глядел на быстрый карандаш не возникнут ли на бумаге в самом конце передачи три страшные семерки — сигнал опасности и провала. Но семерки не появились.
Вместо них, как всегда, возникла привычная комбинация цифр, означавшая для Алферова псевдоним корреспондента: «Гела».
Алферов оглядел зал. Еще несколько радистов вели прием, а другие либо продолжали передачи, либо готовились к ним.
Результаты их работы станут известны только утром. А до утра придется терпеть. Ничего не поделаешь, придется терпеть.
Алферов поднялся со стула.
— Спасибо, сержант, — сказал он радисту.
Выбравшись на горьковское шоссе, шофер попытался обогнать колонну грузовиков, но навстречу, мигая синими подфарниками, шла другая колонна, и «эмке» пришлось притереться к обочине, ехать в общем потоке.
Опустив боковое стекло, выставив наружу локоть, Алферов рассеянно наблюдал за рубиновыми вспышками стоп-сигнала передней машины.
Алферов не спешил, лишние полчаса ничего не меняли, но медленный ход машины вызвал досаду. Автомобиль и медлительность — это было алогично, а Алферова возмущало все алогичное, все противоречащее здравому смыслу, не отвечающее своему назначению.
— Трудно тебе, брат, на свете жить! — говаривал майор Васильев. — Не умеешь ты принимать вещи, какими они есть. Трудно!..
Шофер поерзал на сиденье, выглянул из машины.
— Чистая пробка! — сказал он. — Хорошо, не сорок первый, а то немец сейчас дал бы прикурить!
— Да, да, — рассеянно ответил Алферов. — Ничего...
Он испытывал такое же чувство тревоги, досады и недоумения, какое пережил, когда «Р-35» впервые не вышла на связь с Центром.
Это случилось на исходе первого месяца войны.
Точнее — 27 июля.
Да, это случилось 27 июля.
Не многие в те дни знали о положении на фронтах столько, сколько знали Алферов и его товарищи по службе. И очень немногие, подобно им, знали, что еще с декабря сорокового сначала «Альфа», а позднее Рихард Зорге — все сообщали о лихорадочной подготовке Гитлера к нападению на СССР.
6 февраля «Альфа» телеграфировала, что в Польше сосредоточено 120 фашистских дивизий, а запасные аэродромы в Восточной Пруссии и в других восточных областях Германии занимаются бомбардировочными эскадрильями. По сведениям, добытым «Зеро», нападение на СССР намечалось на промежуток между 15 мая в 15 июня.
Вплоть до роковой ночи 22 июня «Альфа» продолжала приводить новые факты подготовки гитлеровцев, раскрывала планы ОКБ*.
Перепроверка и сама жизнь подтверждали правильность ее информации.
Если «Альфа» писала, что немецкое командование требует у Гитлера отменить с целью маскировки передислокации военных частей совещание советско-германской комиссии по границам, — такое совещание действительно отменялось.
Если сообщала, что Гитлер, боясь нарушить тайну подготовки к войне с СССР, намереваясь впоследствии разгромить и Британскую империю, резко высказывается против немедленного нападения Японии на восточные границы Советского Союза, намерен потребовать от Японии активизации в районе Атлантического океана и нападения на Сингапур, — то выяснялось, что в Токио вскоре посылался государственный советник Вольтат для ведения соответствующих переговоров...
Донесения «Альфы» день ото дня принимали все более взволнованный характер.
25 апреля, известив, что германская армия в данный момент насчитывает со вновь призванными 8 миллионов человек и что из этих 8 миллионов 4,7 миллиона находятся в сухопутных войсках, а 1,7 миллиона в авиации, приведя высказывание Кальтенбруннера о том, почему сейчас Германии необходимо напасть именно на СССР, а не вторгаться на Британские острова, «Альфа» написала:
«Во всем наблюдается подготовка к большому конфликту.
У вас не должно быть никаких сомнений. Гитлер иногда пересматривает свои политические планы, но он никогда не проваливал и не пересматривал планов военных! Держите глаза открытыми! Не обманывайте себя!..»
Брюссель, Париж и Цюрих тоже нервничали.
Майор Васильев глубокомысленно замечал:
— Похоже, на нас пытаются воздействовать громкими фразами. Это настораживает.
Алферов пытался возражать:
— На нас пытаются воздействовать прежде всего фактами!
Васильев наклонял лобастую голову, водил карандашом по блокноту:
— Да, фактами... Которые, однако, подкрепляют громкими фразами.
Отрывал разрисованный листочек, комкал, бросал в корзину, устало смотрел Алферову в глаза:
— Слишком велика ответственность, возлагаемая на нас, Сергей Владимирович! Нельзя тут с кондачка... А если это англо-французская провокация?
В ту весну Васильев осунулся, научился курить.
Узнав в субботу, 21 июня, о звонке «Гнома» и его просьбе немедленно встретиться, приказал идти на явку.
Алферов и «Гном» сошлись без пятнадцати шесть возле памятника Пушкину.
«Гном» выглядел больным: в глазах лихорадочный блеск, ко лбу прилипла русая прядь.
— Завтра, — сказал он и только после этого протянул руку. — В два часа ночи.
— Прогуляемся, — сказал Алферов.
Они спускались по боковой аллее к скверу! Скамеечки были заняты разморенными жарой пожилыми людьми. Возле Камерного театра прохаживались молодые люди, ожидавшие приятельниц, только что оставшиеся без билета. Ветер перебирал листву старинных лип. По песку аллеи, по скамьям, по прохожим проходила зыбь солнечных пятнышек. Возле большого серого дома нагружали домашним скарбом грузовик: кто-то выезжал на дачу.
— Доклад вложен в газету, — сказал «Гном», передавая номер «Комсомольской правды». — В посольстве жгут документы, готовятся к интернированию. Посол навестил сегодня Молотова. Вернулся очень обеспокоенный. Но это конец. Приказ не отменят.
— Я сейчас же доложу начальству, — сказал Алферов.
Мне остается верить, что эти годы не прошли даром. Что наша группа сделала все возможное... Разбейте наци! Разбейте сразу! Это позволит избежать лишних жертв!
Я очень благодарен вам за самоотверженность
— Надо покончить с Гитлером, и Германия возродится свободной! — не слушая, сказал «Гном».
— Да.
«Гном» отер лоб платком.
— Каков будет приказ? — спросил он. — Я должен возвратиться в Берлин или?..
Я найду способ связаться с вами, — ответил Алферов, у которого еще не было приказа.
Они постояли у газетной витрины, делая вид, что читают, попрощались, и «Гном» ушел первым, свернул вправо, к трамвайной остановке, затерялся в толпе, Алферов пересек бульвар и на углу, возле продмага, взял служебную машину.
Васильев, прочитав доклад «Гнома», немедленно направился к генералу.
Алферов вновь увидел его, встревоженного и мрачного, лишь в первом часу ночи.
А в два, как и доносил «Гном», началось... Внезапный перерыв в связи с группами «Альфы» и «Гела», случившийся почти одновременно, ничего хорошего не сулил.
Дни шли, связь не восстанавливалась. Алферов каждое утро переставлял на карте фронтов алые и черные флажки.
Алые приходилось отодвигать на восток. И если на севере и на юге это передвижение выглядело почти незаметным, то в середине карты они отодвинулись далеко. Черные флажки обступали Ленинград, перебирались через Волхов, вонзались в Великие Луки, Смоленск, Рославль и Новозыбков, в Днепропетровск и Кривой Рог, в Херсон и Николаев, нависали с северо-востока над Одессой.
Иногда Алферову казалось, что дуга алых флажков похожа на тетиву гигантского, выбирающего цель лука. Тетива все натягивалась, и должен был наступить когда-то момент, подходящий для того, чтобы невидимая рука, держащая эту тетиву, отпустила ее...
Этого момента ждали, на него надеялись. В двадцатых числах июля Алферов ехал в переполненном трамвае от Зубовской к Арбату.
— Эти гитлеровские успехи ничего не значат, — доказывал своему соседу пожилой мужчина, потрясая в воздухе свернутой газетой. — Это стратегический ход нашего командования, если хотите знать! Противника заманивают, отступая на заранее подготовленный рубеж. А как Дойдут до старой границы — тут и точка. Так вдарят, что Гитлер аж до Берлина покатится без остановки! Правильно, товарищ военный?
Пожилой мужчина смотрел на Алферова, доверчиво улыбаясь и ожидая немедленного подтверждения своим словам.
— Разобьем, разобьем! — с улыбкой же ответил Алферов, уклоняясь от прямого ответа, и стал проталкиваться к выходу.
Не мог он сказать наивному пассажиру, что укрепления на старой границе демонтированы, что надеяться на мифический «рубеж Сталина», о котором толковали в Москве и в армии, не приходится, что положение гораздо серьезней и опасней, чем представляется многим.
— Восстановили связь с «Гелой» и «Альфой»? — спрашивал генерал.
Приходилось отвечать односложным — нет. Генерал молчал, но это молчание было тягостным. А черные флажки не стояли на месте. Они надвигались, они подступали к самой Москве, и радиоперехваты доставляли изложения речей Гитлера и Геббельса, назначавших сроки падения советской столицы.
К вечеру над городом взмывали на стальных тросах аэростаты воздушного заграждения. По ночам будили отрывистый грохот зениток и разрывы бомб. На предприятиях и в учреждениях, еще остававшихся в Москве, спешно формировались отряды народного ополчения. Ополченцы, одетые в пальто, ватники, полушубки, вооруженные кто винтовками, а кто и дробовиками, казались сошедшими с полотен, написанных во славу бойцов времен Гражданской войны. А год шел не восемнадцатый, год шел сорок первый...
Тогда-то майор Васильев и настоял дать телеграмму «Аргусу» в Брюссель с приказом найти группы Лаубе и Инги Штраух, передать им в случае необходимости новые рации и указать новых радистов.
«Аргус», руководитель филиала фирмы, ведающей строительством «Атлантического вала» и поставками немецкой армии, без труда нашел предлог для поездки в Берлин.
Он встретился с Генрихом Лаубе и Отто Крамером, помог им наладить рацию, но Инги Штраух по указанному адресу не обнаружил.
Квартирная хозяйка сказала, что фрейлейн Штраух выехала и, кажется, в настоящее время покинула Берлин.
В конце ноября «Аргус» сообщил об итогах своей поездки, но тогда же, в ноябре, появился «Француз»...
Алферова разбудили около пяти и сразу вызвали к генералу. Генерал еще не ложился. Он сказал, что стрелок-радист сбитого в районе Ельни бомбардировщика потребовал немедленной встречи с кем-нибудь из руководителей советской разведки.
— Товарищ генерал, он назвал фамилию? — спросил Алферов.
— Назвал. Генерал взял листок бумаги, приблизил к глазам — Гизеке. Густав Гизеке... Твой?
— Мой, товарищ генерал! — сказал Алферов. — Мой! Радист «Альфы»! Но как же...
— Бери машину — и немедленно в Ельню, — приказал генерал. — Узнаешь, что и как, — доложишь.
Поделиться книгой: