Помоги проекту - поделись книгой:
— Знаю, и ты набросаешь под ноги ковров, и заставишь пол кувшинами с травами и ветками, так что, будь они даже земляными, будет красиво.
— Убальдини ведь не смогут нам этого запретить?
— Нет, не думаю. И не могут вмешаться в выбор обстановки.
— Тогда давай начнем. Начнем подбирать мебель. Пусть Бренца и его рабочие занимаются своим делом. Да, отлично, так мы и сделаем, — рассеяно договорила я, уже выходя из Сан-Джузеппе и сворачивая на Виа дель Дуомо.
И все же я гадала: обвели меня вокруг пальца или оказали милость? Я и до сих пор не знала. Обида и благодарность теснили друг друга, и наконец я спросила:
— Пожалуйста, помоги мне разобраться хоть вот в чем: зачем Самуэлю — или Убальдини? — было соблазнять нас обещаниями отделать квартиру по высшему классу? В конце концов, предполагается — по контракту, — что мы проживем в ней долго. Возможно, останемся навсегда. Почему их волнует что-то, кроме состояния самого строения? Какое им дело, что у нас будет на кухне? И какой высоты панели, и какая отделка дверей? Думаю, ты ошибаешься, говоря, что сегодня Самуэль продолжал фарс.
— Подумай еще раз. Вспомни, сколько раз мы спрашивали себя, почему Самуэль, а потом Убальдини так — скажем — носились с нами? С первой встречи. Как они старались нас обаять, поселили на Виа Постьерла. Усердно соблазняли. Думаю, для них вся суть в нашей истории. Пара, познакомившаяся и поженившаяся на склоне лет: я в сорок девять ушел на пенсию после двадцати шести лет банковского дела; ты — явно художественная натура, insolita, spiritosa — необыкновенная, вдохновенная, как не раз отзывался о тебе Самуэль. После того как мы три года прожили в Венеции, еще два — в тосканской деревушке и тут же принялись искать жилье в Орвието — они вряд ли ожидают от нас постоянства, свойственного пожилому возрасту. Эти обстоятельства — признаю, наряду с другими — показали нас в идеальном свете. Мы оказались самыми подходящими кандидатами. Мы заплатим за реконструкцию, поживем в палаццо, пока не будут амортизированы вложенные средства — если такие бродяги, как мы, вытерпим на одном месте достаточно долго. А потом отправимся навстречу следующему приключению. Что бы они ни думали о нас в остальном, мы явно не та пара, которая как поднимется по лестнице в номер 34, так и останется в нем до конца. Наших дней. Или даже их дней. А коль скоро они рассчитывают, что, скорее рано, нежели поздно, мы освободим помещение, почему бы не убедить нас привести его в изящный вид, насколько позволяют наше тщеславие и банковский счет?
— Верно. Прямолинейное, достойное четырнадцатого века рассуждение. Но что ж, к их будущему общему разочарованию скажу: не стану ничего улучшать. Хоть и слышу заранее, как Барлоццо называет всю отделку «скупердяйской», как назвал конюшню, когда увидел ее впервые.
— Убальдини — не Луччи. В отделке не будет ничего скупердяйского.
«Убальдини — не Луччи», — повторила я про себя, и эти слова отозвались мыслью, которая с первых дней помогала мне выносить общение с Самуэлем: «Эти уловки другие, не кривые, а извилистые».
— Пусть пока все идет, как идет, — говорил Фернандо. — Взнос они запросили умеренный, и квартиру мы получим умеренно красивую. Нам большего и не надо.
Конечно, не надо. И кроме того, все всегда оказывается не таким, как мы думаем. Или хуже, или лучше. Или в чем-то иным. Мы просто не созданы, чтобы все это понимать. Не понимаем, когда и как нам следует вмешаться в ход жизни. А когда следует отпустить ее, чтобы шла как идет. Нам и не положено понимать. Эта мысль утешила меня, и я широко зашагала вверх по холму, так что вскоре запыхалась, и вот тут-то утренние новости наконец дошли до сердца. Я отпустила удерживавшую меня руку Фернандо и пустилась бегом, потом повернулась к нему лицом и крикнула:
— Мы будем жить в бальном зале, Фернандо! Слышал ли ты что-нибудь удивительнее?
Фантазия, желание, если остаются пустыми, могут стать мукой. И вот, чтобы спастись от нее, человек отказывается от желания. Замазывает его новой мечтой. Новой уловкой. Именно так, волей-неволей, вышло с нами за два года ожидания бального зала. Ради сохранения душевного покоя мы отложили фантазии о том, как поселимся в палаццо Убальдини. Мы продолжали «хорошо жить», как единодушно подстрекали нас Барлоццо и Самуэль, и, вопреки иногда появлявшемуся по ночам чувству, что мы плывем по ночному морю более или менее в сторону Португалии, мы и в самом деле жили хорошо. И хорошо трудились, и накапливали маленькие успехи в личной и деловой жизни. Мы только перестали — во всяком случае, после первых месяцев ожидания — готовить себя к тому, что сказка сбудется. К тому, что она явится нам в образе новеньких лесов и тринадцати сицилийцев и неаполитанцев в рабочих ботинках, с красным вином во флягах, заткнутых за пояса с инструментами, под командой шантажиста, орудующего горами кафельной плитки, по имени Бренца.
И вот мы сказали себе, что теперь, пребывая среди стука молотков, цементной пыли, сицилийцев, неаполитанцев и красного вина, рядом с шантажистом, мы сумеем понемногу поверить в то, что уже начинали считать мифом. Так мы и сделали.
В первые дни мы пригласили Барлоццо засвидетельствовать сдвиг, и не прошло и часа, как тот расхаживал по помещению, перешагнув через Бренцу, как через кипу досок, с царственным пренебрежением сверкнув продолговатыми серебристыми глазами на geometra, заверещавшего было, что посторонние на рабочую площадку не допускаются. Барлоццо развлек рабочих рассказом о собственном, «уже не таком запущенном» доме и с неподдельным удовольствием продегустировал с ними приготовленную к завтраку пластиковую бутылку вина.
Я чувствовала, что в тот день получила благословение Князя — пусть без святой воды и молитв, зато от всей простой доброты его старого львиного сердца. И его благословение помогло нам снова поверить в миф.
Вскоре визит нанесли и Миранда с Тильдой. Думаю, их появление в номере 34 и выход из него были должным образом отмечены нашими соседями. А когда по лестнице поднялся Эдгардо в сопровождении мажордома из Моравии, Бренца прогнулся в поспешном судорожном поклоне.
— Buongiorno, marchese. Che piacere — какое удовольствие, — просипел он.
В тот день Бренца первый раз спросил, что мы думаем о ходе работ.
Все пренебрежительные клише, изображающие итальянских рабочих сгрудившимися за картами посреди рабочей площадки, были опровергнуты командой, работавшей в номере 34. Они трудились как титаны. Прихлебывали вино, пели, перекликаясь из конца в конец помещения на двух несхожих диалектах одного языка. Они работали с семи утра до семи вечера, прерываясь на положенный обед, после которого валились вздремнуть там, где находили свободные участки пола. Один их подручных Бренцы непременно приносил бутылку ледяной минеральной воды — которую большей частью выливали на головы или на рубашки, экономя место в животе для вина — а из пекарни внизу доставлялся огромный поднос горячей пиццы с ломтиками картошки и розмарином или мешок панини с мортаделлой. К пяти часам два бармена приносили подносы с выпечкой и тринадцать чашек эспрессо, по-царски угощая рабочих, а в семь часов они, как мальчишки после уроков, сбегали по лестнице навстречу относительной вечерней свободе. Бренца хорошо заботился о своих людях.
Мы узнали, что он и платит им прилично, и что в кампанских и сицилийских деревнях, где он набирал рабочих, шанс получить работу на севере, у Бренцы, считался чистым золотом. Нам рассказали, что Бренца берет не каждого: он беседует с кандидатами, задает трудные вопросы, предлагает каждому двухнедельный испытательный срок на голодном пайке и только потом, если претендент соответствует всем его требованиям, дает человеку работу.
— Разве ему не проще было бы нанимать местных рабочих? Из Умбрии или Тосканы? — спросила я.
— А мы лучше знаем дело. Мы — мастера. И мы голодны. Многие из нас были безработными, или без работы сидели наши отцы. Мы знаем, каково это, — ответил за всю команду один и потер свой живот.
— Двенадцать часов в день шесть дней в неделю? На такие условия никто теперь не соглашается, — добавил второй.
— Кроме нас, — дружно подхватили остальные.
В их признании не было смущения, а скорее благоговейное сознание своей удачи.
Однажды утром, пока Фернандо еще не встал, я решила удивить бригаду завтраком и явилась в бальный зал без десяти семь с завернутыми в фольгу подносами теплых рогаликов, тортом со сладкой рикоттой и миндальными пирожными от Скарпони. Меня встретила женщина. Она, маленькая и пухлая, спускалась по еще не оконченной, но действующей лестнице из ванной, зажав в зубах резинку и деловито собирая волосы в узел на затылке. На ней были джинсы и очень простой белый хлопчатобумажный лифчик.
— Buongiorno, signora. Mi scusi mа… Добрый день, синьора, простите, но…
— Buongiorno, sono Chou-Chou, — отозвалась я, как будто мне и полагалась представиться первой.
— Carmine! — вскрикнула она. — Я приехала к Кармине.
«Кто вы и что делаете в моем доме?» вертелось у меня на языке, но она все равно метнулась обратно в ванную и захлопнула за собой дверь. Я собиралась заговорить сквозь дверь, но меня остановил один из рабочих, вбежавший в гостиную со стороны кухни.
— Ah, signora, buongiorno.
Он принял у меня подносы, как у разносчицы, и принялся деловито соображать, куда бы их приткнуть. Я поняла, что он решил вести себя как ни в чем не бывало. Я еще не запомнила всю бригаду по именам.
— Кармине… — решилась я. — Тебя ведь зовут Кармине, да?
— Si, si, signora, е lei, — заговорил он и указал на дверь ванной, — е mia moglie. Eleanora, voglio presentarti la signora de Blasi. Да, да, синьора, это моя жена. Элеонора, познакомься с синьорой де Блази, — слишком громко закончил он.
Элеанора затаилась. Кармине повторил, что хочет нас познакомить. Ни звука в ответ. Кармине постучал в дверь внушительной ладонью и сказал что-то на неаполитанском диалекте. Этого я не поняла, но подозреваю, что он приказал выходить, или он выломает дверь. Я предположила, что Элеанора не хочет показываться без рубашки, стянула через голову свой джемпер, оправила шелковую кофточку, которая прикрывала меня не многим больше, чем лифчик — Элеанору, подошла к двери ванной и сказала:
— Eleanora, ti passo uno maglia. Элеонора, возьми мой джемпер.
Она приоткрыла дверь, взяла одежду и через несколько секунд показалась — раскрасневшаяся и заплаканная. Она обняла меня, и я подумала, как легко женщина становится соучастницей преступления.
Мы снова представились друг другу, и она стала рассказывать, что вчера приехала поездом Салерно-Рим, а потом из Рима в Орвието, что соскучилась по мужу и решила сделать ему сюрприз, что не могла дождаться его приезда — он приезжал домой раз в два месяца на субботу.
Я уже знала, что рабочие живут в бывшем монастырском здании (я видела в том еще одно проявление гения Бренцы), где несколько братьев-мирян содержали гостиницу. Элеанора объяснила, что ее проводил к дверям Кармине один из братьев, встретивших ее за конторкой портье — да и то прежде заставил предъявить паспорт, подтверждающий брак. Был двенадцатый час, и Кармине вместе с тремя соседями по комнате уже спали.
— Синьора, — подхватил Кармине, — я не мог провести жену в ту комнату. Надеюсь, вы это понимаете. И у меня не было денег снять номер в отеле. Я знал, что на задней двери здесь замок — одна видимость, поэтому взобрался по водосточной трубе от ресторана внизу, перепрыгнул с нее на террасу и открыл дверь. Мы спали в комнатке за кухней. Элеанора уже собиралась уходить, когда…
— Понимаю. Все же вы вторглись в чужие владения. Это дурно. Мне придется рассказать об этом мужу. И сообщить Бренце. Недопустимо, чтобы рабочие использовали наш дом вместо гостиницы.
— Вы же знаете, что, если расскажете Бренце, я останусь без работы.
— И еще я знаю, что если не сказать Бренце, то это обязательно повторится, с тобой или с другим. Мне очень жаль.
Я услышала, как по лестнице поднимаются другие рабочие. Элеанора заплакала еще жалобнее, и мне захотелось обнять ее, помочь отыскать остальную одежду, пригласить на Виа Постьерла, чтобы принять настоящую ванну и позавтракать, но я понимала, что это не лучшая мысль. Я вышла, не попрощавшись, и приветствовала рабочих как обычно, может, чуть более сухо.
По пути на Виа Постьерла я успела остыть и рассказала Фернандо о случившемся в примирительном тоне. Он отреагировал так, словно столкнулся с предательством. Все ухищрения Убальдини и Самуэля вызывали у него чувства не сильнее досады, а этот несанкционированный визит супружеской пары в нашу кладовую он воспринял как попрание своих прав. Я позавидовала твердости его взглядов, незыблемости черты, которую он проводил между преступным злоупотреблением и аристократическими интригами.
Мы пришли к компромиссному решению. Рассказали Бренце, что «кто-то» проник в помещение через заднюю дверь — что мы обнаружили следы ночевки в нашем доме. Он, разумеется, ужаснулся, провел инвентаризацию, немедленно занялся установкой надежной двери на террасу и системы сигнализации, связанной непосредственно с его телефоном и местной станцией карабинеров. «За свой счет», — заверил он нас.
Несколько недель спустя Кармине однажды вечером задержался после ухода закончивших работу товарищей. Он остался на террасе, собирая мусор в картонные коробки. Я вышла взглянуть, как у него дела.
— Синьора, — спросил он, — вы бывали в Неаполе в апреле?
— Да, бывала. И не раз. Весной он особенно красив. Почему ты спросил?
— Мы с Элеанорой хотели пригласить вас с синьором Фернандо на крестины. Вообще-то, попросить вас быть крестными.
— Правда? — Я накрыла живот ладонью.
— Да, правда.
Я через плечо указала в сторону маленькой кладовой.
— Да. Мы уверены, что это случилось той ночью. Благословен ваш дом, синьора. Мы уже, знаете ли, стали терять надежду. То есть, четыре года после женитьбы и… Вы скажете синьору?
Случалось, что при нас на рабочей площадке по двое, по трое появлялись элегантно одетые мужчины. Бренца, казалось, ждал их. Он приветствовал их почти так же раболепно, как Эдгардо, но никогда не представлял нам. Мы для него были вроде приготовленных к оклейке обоев. Визитеры молча наблюдали или задавали вежливые вопросы рабочим. Гладили ладонями свежую обшивку стен, постукивали по потолочным балкам. Словом, шныряли. Может, это были государственные инспектора. Или потенциальные клиенты geometra, пришедшие взглянуть на его работу. Однажды я спросила Бренцу, так ли это, но тот ответил только:
— Loro sono gente importante. Это — важные персоны.
Следовало бы спросить Самуэля при встрече или Чиро с Кончеттой, когда я до них доберусь. Но Самуэля никогда не оказывалось рядом, Убальдини не отвечали на мои звонки, а короткие визиты незнакомцев регулярно повторялись.
— Их появление в нашем доме тебе не кажется вторжением? — обратилась я к Фернандо, глядя, как очередные гости медленно слоняются по комнатам.
— Собственно, нет. Они незнакомы нам, но знакомые Бренца, а пока идут работы, он здесь главный. Я склонен доверять ему и его эксцентричному подходу к делу. Когда работа закончится и я получу единственный набор ключей, тогда и буду решать, кому сюда ходить. Думаю, так есть и так будет.
Я промолчала, но про себя снова задумалась, как искусно располагает мой венецианец людей в списке персональных уступок. Присутствие в нашем доме посторонних, шныряющих по комнатам по своему усмотрению — хотя бы и в сопровождении Бренцы, — он хладнокровно отнес к категории «эксцентрического подхода». Еще один вполне приемлемый образчик аристократических интриг.
За время жизни в Сан-Кассиано и ожидания в Орвието мы собрали несколько замечательных предметов старинной мебелировки, однако, набросав план обстановки новых комнат, увидели, что в них остается еще много свободного места. Для пары диванов, уютных мягких кресел и обеденного стола — тот, что у нас был, в просторах бального зала просто терялся. И к нему нужны были стулья. И хорошие ковры. А в кухню — независимо от того, что в ней окажется или не окажется, мы хотели бы купить новый madia — стол для теста — взамен нашего, разваливающегося на части. Мы начали поиски с соседней лавки. В нескольких метрах от нашего дома на Виа дель Дуомо находилась antichita, но в ней, среди изящных и хрупких канапе и сервировочных столиков, расставленных под хрустальными подвесками австрийских люстр, для нас не нашлось почти ничего интересного. Ее громогласный владелец, с которым мы невесть сколько раз встречались на улицах или оказывались рядом в барах, где он поглощал espressi и aperitivi, все еще не узнавал нас и не здоровался, если не считать раскатистого «Buongiorno», встретившего нас при входе в его владения. Мы кое-как объяснили ему, что ищем, и сказали, что скоро будем с ним соседями, — как будто он сам не знал. Даже легкая рябь приветливости не оживила его железобетонные черты и застывшую фигуру, замершую в дальнем углу: руки борца скрещены на груди, ноги твердо расставлены, глаза прикрыты веками. Не окажись у него самой лучшей на свете madia, оцененной в двадцать пять тысяч лир — тринадцать долларов, — я бы обошла его и вышла вон.
— Grazie, arrivederci, — попрощались мы, заранее морщась в ожидании громового отклика.
Напрасно беспокоились, поскольку он вовсе не ответил.
Еще одна antichita находилась через маленькую пьяццу от номера 34. Мы направились туда. Расположенная на первом этаже палаццо Филиппески, она была заставлена мебелью семнадцатого и восемнадцатого веков — музейными образцами. Хозяин, одетый в костюм заядлого игрока в гольф — клетчатые красные брюки и розовый кашемировый пуловер, — добродушно выслушал недлинный список наших пожеланий, сказал, что сейчас у него нет ничего подходящего, но он поищет для нас мебель в разъездах, однако я, кажется, лишилась шанса стать его клиенткой, спросив, сколько стоит понравившийся мне светильник. Серьезные элегантные люди о деньгах не говорят. Я все время об этом забывала. Игрок в гольф рассказал нам о magazzino, складе, расположенном сразу за границей Лацио. Сказал, что нам стоит заглянуть туда.
В тот же вечер мы ужинали у Миранды, и под конец ужина к нам подсела Тильда. Мы спросили, знает ли она тот склад в Лацио, и она ответила, что знает. Сказала, что съездит с нами туда и, кстати, еще в несколько мест. Она решила всюду ездить с нами.
— Торговаться предоставьте мне, — предупредила она и не встретила возражений с нашей стороны.
Мы назначили охоту на следующую субботу и, выйдя в назначенный час из дома на Виа Постьерла, с удивлением увидели Тильду и Эдгардо на заднем сидении темно-зеленого «ровера», принадлежащего marchese. За рулем был Петр.
— Тильда не отличит madia от комода, — пояснил нам Эдгардо, когда мы сели в машину.
— Он просто позавидовал, что мы будем развлекаться без него, — сказала она и вряд ли ошиблась.
Петр, как ему было велено, тормозил у каждого сарая и magazzino на старой дороге от Витербо к Риму. Чего не знала Тильда, знал Эдгардо, и их совместными усилиями мы были допущены в пропахшее крысами чрево заброшенной фермы, в затхлый погреб бездействующей церкви для осмотра сомнительных сокровищ. Наконец Эдгардо указал Петру в сторону селения Торре Альфина, где мы остановились за воротами средневековой деревушки. Casteliuccio — маленький замок, часовня, крестьянские дома, амбары и конюшни — все из тусклого серого камня, отлакированного сейчас вечерним дождиком. Пьяцца была широкой и пустынной, только черная собачонка встретила нас лаем — скорее приветливым, чем угрожающим. В дверце, прорезанной в массивных воротах замка, появился высокий сутулый мужчина.
— Buono sera, bello mio, — крикнул он Эдгардо, и тот отозвался:
— Слуги сегодня свободны?
— Да, я их всех отпустил. Тридцать три года назад.
Старики расхохотались и обнялись, взглянули друг другу в глаза и снова обнялись.
— Madonnina Santissima, святая Матерь Божья, разве вы не встречались не далее как прошлым вечером? — удивилась Тильда.
Я впервые видела проявление нежности со стороны Эдгардо, и эта сцена привела меня в приятное замешательство.
Нас пригласили в маленькую комнату с обшитыми фанерой стенами. В ней обнаружился раскладной стол, плита с двумя горелками на крошечном холодильнике и раковина, где из крана текло на прокисшие кастрюли. Постель для черной собачонки была устроена возле двери. Мы узнали, что друг Эдгардо — Фабио — тоже il marchese по рождению, устроил эту кухоньку и комнатку рядом с ней, чтобы жить здесь. Эти два помещения он кое-как мог позволить себе отапливать. Давным-давно истратив ликвидные сбережения, он — с тех пор, как после окончания Второй мировой крестьяне предпочли относительную роскошь жизни фабричных рабочих в Швейцарии и перебрались туда с семьями — жил распродажей обстановки замка. Продавал ложку за ложкой, блюдо за блюдом. Мебель, серебро, фарфор, громадные ковры и гобелены, коллекцию средневекового оружия. Драгоценности. История, сходная с историей Беатриче Убальдини, покойной владелицы бального зала в номере 34.
Когда Фабио отлучился, чтобы принести нам вина, Эдгардо сказал:
— Пока есть что продавать, Фабио здесь и останется. И после того тоже. Последний солдат на утесе.
— У него нет родных?
— Двое женатых сыновей. Оба давным-давно уехали — сразу после кончины матери, жены Фабио. Для них здесь ничего нет.
— Кроме отца?
— Не думаю, что они смотрят на вещи таким образом. Как только они поняли, что Фабио не намерен расставаться с землей и деревушкой и делить прибыль, они исчезли. Правда, иногда приезжают, по крайней мере так говорит мне Фабио. Вот только они не знают, что их отец завещал каждый сантиметр своего маленького царства comune Орвието. Когда-нибудь здесь будет школа или музей. А может, casa di сurа, дом для одиноких стариков. Что-нибудь в этом роде. В любом случае, завещание составлено безоговорочно и не допускает двойных толкований. Сыновья не получат ничего. Ровно столько, сколько отдали. Фабио крепче, чем выглядит.
Мы оказались здесь потому, что Эдгардо думал, что у Фабио найдется для нас стол. Но Фабио не мог вспомнить, о чем говорит Эдгардо. Уверял, что у него никогда не было такого стола. Эдгардо описал его во всех подробностях, напомнил, что стол был покрыт скатертью с бахромой и весь заставлен семейными снимками в серебряных рамках.
— Неужели ты не помнишь?
— С чего бы мне помнить? Попробуй найти его сам, и я его тебе продам.
Разумеется, Эдгардо точно знал, где искать стол, и вывел нас по каменной винтовой лестнице прямо к нему — все еще покрытому скатертью, но лишившемуся снимков в серебряных рамках. Стянув скатерть, Эдгардо открыл красивое черное дерево. Стол был длинным, довольно узким и стоял на огромных шишковатых изогнутых ножках, на которых были вырезаны ананасы. «Ананасы вывешивали на дверях домов морских капитанов из Нантакета. Тоже древний знак гостеприимства. Капитан вернулся из странствий по Южным Морям и наконец дома. Он ждет вас». Наш бальный зал перестал быть мифом. Мы тоже скоро будем дома. А вот и обеденный стол — тоже не миф. Наша добыча становилась все богаче.
— Не будет ли слишком дерзким попросить вас осведомиться у il marchese о цене этого стола? — обратилась я к Эдгардо, взглянув на Фернандо.
Его понимающий взгляд говорил: «Знаю, ты уже составляешь меню и зажигаешь свечи». Он согласно кивнул. Мы оба знали свой бюджет.
— Я могу сказать вам, сколько он стоит, и сказать, во что он обойдется, — разница вас непременно порадует. Мой старый друг не жаден. Чем он становится беднее, тем менее жаден. Он, видите ли, научился обходиться малым, — сказал нам Эдгардо.
Продажная цена, названная им, показалась мне недостойной этого стола, слишком низкой. Мы с Фернандо посовещались, призвав в советники Тильду, и выдвинули контрпредложение — сумму в полтора раза больше. Когда Эдгардо запротестовал, я сказала ему:
— Мы тоже научились довольствоваться малым.
На следующей неделе мы совершили короткую поездку в Торре Альфина, потом еще не раз ездили туда и еще кое-что купили у Фабио. В частности, набор из шести миниатюрных ложечек в зеленой бархатной коробке. И baule четырнадцатого века, сундук для приданого, местами подгнивший, но неплохо сохранившийся. Мы купили высокий узкий шкаф, изнутри обитый абрикосовым дамастом. В свете золоченой лампы, заставленный хрусталем, он будет прекрасен. Каждый раз, покидая Фабио, живущего среди груды камней, мы с грустью вспоминали Барлоццо. «Почти все мы обитаем в руинах, Чу. Собственных или полученных в наследство».
В конце октября сумерки опускались к шести часам. Рабочие освещали бальный зал, как операционную, и работали до семи, а часто и дольше. Конец работы близился, и они, словно уже освободившись, толковали о следующем подряде. Где-то в Терни, кажется, или рядом. Через неделю они и думать забудут о бальном зале. Я теперь приходила во второй половине дня на рабочую площадку, поскольку Фернандо превратил спальню на Виа Постьерла в мастерскую, где чинил дюжину разнородных и очаровательных старых стульев, которым предстояло встать вокруг стола с апельсиновыми ножками. За стульями на очереди стояли пара сундуков девятнадцатого века из сельской Франции, у которых под кощунственными слоями белой эмали просвечивала дубовая поверхность. Оставив его среди лаков и щеток, я к пяти подходила в бальный зал, вместе с барменом, выпечкой и кофе, и болталась там, делая наброски и записи, за которыми иногда следовало распоряжение о каких-то мелочах. Я дожидалась конца рабочего дня и провожала рабочих, как гостей.
Поделиться книгой: