Венец славы: Рассказы

— Видал? Говорит, что едет в Шеперд. Я ее подвезу.

Генри обалдело на меня глазеет; он ровным счетом ничего не понимает. На нем зеленая брезентовая куртка, ему холодно, волосы у него довольно длинные, и ветер ерошит их, как кошачью шерсть.

— Ты хочешь, чтобы я поехал с вами… или как?

— А зачем, по-твоему, я остановил машину?

— Откуда я знаю? — строптиво отвечает тот.

Генри тоже садится на переднее сиденье. Наш общий друг вылезает из машины его пропустить, и Генри усаживается между нами; он нервничает.

— Вечно ты со своими штучками, — бурчит он.

— Ты чего, не хочешь ехать в Роузвуд?

— Вчера вечером ты говорил…

— В гробу я видел вчерашний вечер… слушай, солнышко, как тебя звать, говоришь?

— Линда.

— Знакомься, это Линда. Линда, это Генри. Меня зовут Айк.

Молчание. Айк говорит:

— Она мало разговаривает, очень о себе воображает. Говорит, она из Брокфорда, а в Брокфорде у некоторых денег прорва, так они, во всяком случае, считают. Эй, послушай, тебя в самом деле зовут Линда?

Он ведет машину на огромной скорости, дома и газоны ошеломленно проносятся мимо нас. Генри сидит со мной рядом, его рука напряжена — он боится случайно ко мне прикоснуться. Айк подталкивает его и говорит:

— Ты веришь, что ее в самом деле зовут Линда, скажи мне, Генри, старый пес?

— Я тебя умоляю, давай без этого.

— Без чего без этого?

— Без твоих штучек.

— Каких еще штучек?

— Где ты ее подцепил?

— Ее выставили из пивной Коула. Больше ничего не знаю. Слушай, если едем в Роузвуд, ты деньги-то хоть достал?

— Деньги есть, — угрюмо отвечает Генри.

— Можно сделать крюк, закинуть ее в Шеперд. Она немножко похожа на Мэрилин Майерс, верно?

Генри как затравленный косится на меня и кладет ногу на ногу.

— Эй, слушай, ты ей ногу-то не прижимай! — хохочет Айк.

— Оставь меня в покое, — яростно произносит Генри.

— Линда, почему ты с нами не разговариваешь? Ты что, музыку слушаешь, в чем дело? — Он выключает радио. — Линда, скажи что-нибудь. Ты нас обижаешь.

— Что я должна сказать?

— Ну, например, ты ходишь в школу?

— Ходила.

— Бросила?

— Да.

— Расскажи нам что-нибудь из того, чему тебя учили в школе. Мы с Генри оба бросили школу… Генри старше меня. Представляешь?

— Ой, да брось ты свои штучки, — говорит Генри.

— Нет, серьезно, в самом деле, расскажи нам что-нибудь из того, чему тебя научили в школе.

Медленно подбирая слова, я начинаю выдавать:

— «Макбет» — трагедия, полная кровопролитий. В ней описаны взлет и падение честолюбца… К концу пьесы все затихает. Надвигается смерть.

— Прекрасно, — говорит Айк. Он некоторое время миролюбиво молчит. Потом изрекает: — А сейчас расскажи нам о картах. Я люблю карты.

— В Соединенных Штатах есть районы, расположенные гораздо севернее некоторых районов Канады.

Генри вдруг фыркает:

— Нашла о чем говорить. Это каждый дурак знает.

— Генри, старый пес, ты же впервые об этом слышишь.

— Ничего не впервые.

— А я тебе говорю, что впервые! — Айк лупит его кулаком по плечу. Бедняга Генри, съежившись и жалобно всхлипнув, отшатывается в мою сторону. — Врешь ты как собака. Извинись!

— Я всегда увлекался картами… — не сдается Генри.

— Извинись перед этой прелестной девочкой.

Генри молчит, несчастный, злобный. Мне неприятно смотреть на его пухлые руки, густо поросшие светлыми волосками. Веки у меня становятся тяжелыми, словно на них насыпали песок. Я вспоминаю, как ехала в автобусе сегодня утром, или это было много дней назад? Женщина-шофер в комбинезоне, дерутся мальчишки…

— Тебе сказано: извинись. Поцелуй ее.

— Брось свои штучки! Вчера вечером ты говорил…

— Тебе сказано: поцелуй ее, пес, и принеси извинения! — орет на него Айк с добродушнейшим видом. Ему так хочется, чтобы мы помирились, что машина чуть не съезжает с шоссе. — Делай что велено! Извиняйся сейчас же. Линда ждет, ты оскорбляешь ее чувства.

— Черта с два я извинюсь.

— Я сказал, поцелуй ее, — не унимается Айк и снова лупит его по плечу.

Он широко улыбается, открывая зубы, он все такой же — смахивает на ковбоя, и энергия в нем бьет ключом, беда лишь, что машина слишком мала, чтобы вместить его энергию. Энергии избыток.

— Айк, ну пожалуйста, — срывающимся голосом умоляет Генри, — тебе все шуточки, а мне ведь больно, болит рука… — За то, что у него болит рука, он получает еще один тумак и чуть не плачет. Но на время умолкает. Потом говорит упрямым детским тоном: — Деньги мне дала бабушка, только ему не вздумай проговориться, но она сказала: к рождеству я должен их вернуть. Идет? Айк, ну не валяй ты дурака, ладно? Это же серьезная вещь. По дороге в Роузвуд…

— Мы с ним покупаем одну вещь на паях, Линда, — сообщает Айк.

— Это замечательно.

— Большой мотоцикл. Тебе нравятся большие мотоциклы?

— Да.

— Как только купим, я тебя покатаю. Тебя первую. Генри может подождать.

Я слышу учащенное дыхание Генри.

— Генри посидит тут, в машине, и подождет нас. Солнышко, он так хорошо умеет ждать. — Айк находит в этом обстоятельстве что-то смешное, он издает какой-то странный звук, нечто вроде «Пшшшт!», и, не удержавшись, в порыве восторга бьет Генри кулаком по плечу. — Сколько раз уж тебе приходилось ждать? Он, зараза, хочет быть подручным плотника, стальные гвозди куда-то там забивать. Работка, Генри, прямо для тебя. Вот погляди на нас — на этого пса Генри и на меня, — ведь сразу поймешь, кто из нас лучше устроен с работой. В фирме Фарли у меня уже неплохая репутация, можешь мне поверить.

— Фирма Фарли эта производит маленькие вшивенькие скрепки для бумаг, — говорит Генри.

За это он получает еще один удар, валится на меня и с неловким достоинством усаживается в прежней позе.

— Фарли производит сталь. Брусья, балки, что-то в этом роде. Первого попавшегося они к себе не возьмут, — говорит Айк и смотрит на меня — как впечатление? У него грубое щекастое лицо, кожа бледная, как у меня, но не тонкая — толстая, и глаза, в отличие от глаз Генри, не опушены ресницами; они глядят нагло и, кажется, видят все. — Солнышко, да ты ведь чудная девчушка. И помада у тебя прекрасная, интересно, какая она на вкус?

— Никакая.

— Говорил я Генри, чтобы он тебя поцеловал и извинился, а он не захотел, он боится. Ты боишься, Генри?

— Ну когда ты кончишь валять дурака? Ты же знаешь, я…

— Солнышко, вытащи-ка волосы немного наружу. Нет, не отсюда, с той стороны. Я хочу взглянуть, какой они длины, — говорит Айк.

Я встряхиваю головой, и волосы падают мне на плечи. У меня возникает смутная мысль, что прическа, над которой я так суетливо трудилась перед зеркалом, распустилась в этом странном зимнем дне под бесстыжим взглядом молодчаги Айка. Во мне поднимается дурнота. Айк говорит:

— Волосы очень красивые, но надо их обесцветить или еще чего. Посмотри сюда… на меня. Можешь ты поверить, что, когда я был ребенком, я был белокурым? Был, представь себе. Теперь смотри… обыкновенные темно-русые волосы, как у всех.

Он говорит, говорит. Опять включает радио. Проходит много времени, и я вдруг замечаю, что мы стоим у магазина, где продаются мотоциклы, всякая старая рухлядь, судя по всему; наверно, я задремала. «Побудь здесь, Генри, детка, и посторожи эту девушку», — говорит, вылезая из машины, Айк. Генри отодвигается от меня и молчит. Айк заходит в зачуханный магазинчик, немного нервно приглаживая ладонями волосы. Проходит несколько минут. Генри вдруг охватывает нетерпение, что-то буркнув, он вылезает из машины. Я одна.

Дверь, прикрученная проволокой, — с моей стороны, я это вижу. Сама не понимая, что делаю, я передвигаюсь на место Айка и приоткрываю вторую дверь, совершенно верно, она открывается, и вот уже я стою на одной из улиц Роузвуда. Я слышала о Роузвуде, но я не знаю никого, кто тут живет. Ветер в Роузвуде холодней, чем в Брокфорде. Я снова застегиваю пальто на все пуговицы, и руки у меня дрожат, я отбрасываю волосы назад, но они трепыхаются на ветру, мне бы надо следить, не выбежит ли Айк из магазина, но я все время забываю об этом. Что-то другое мне хочется вспомнить. Интересно — что?

Рядом с магазинчиком стоят пять или шесть старых мотоциклов, некоторые даже без колес… так что же я хотела вспомнить? Две пары сапог, одни отцовские, другие брата, возле задних дверей, запах резины? Да, где-то тут горит резина: из мусорной кучи за магазином медленно поднимается дым. И воспоминание о ком-то, промелькнувшем, промчавшемся мимо нашего немощеного проселка куда-то вдаль, где расстилаются поля, луга… Кто они, эти люди? Мысли шевелятся вяло, мне трудно припомнить. Я не знаю, почему я оказалась здесь, в Роузвуде, что я делаю, куда я еду, но я знаю: мне надо куда-то поехать. И я иду по улице. Это район пакгаузов. Чем это пахнет — водой? Рекой? Водой, в которой плавает бензин? Может, где-то здесь близко фабрика? Да, действительно, в воздухе поднимается дым, а под ногами у меня металлические опилки. Я сую руки в теплые карманы и продолжаю идти, с беспокойством вглядываясь в небо. Вчера вечером, за ужином, отец объявил, что сегодня выпадет снег; так было сказано в его газете. Но в известиях в семь тридцать этот прогноз не подтвердился. При мысли о том, что может пойти снег, мне становится жутко…

Я дошла до угла и перехожу на другую сторону, когда сзади раздается громкий крик: «Эй, Линда!» За мной огромными сердитыми шагами мчится Айк. Я оглядываюсь и вижу, как он бежит — волосы развеваются, на брезентовой куртке расстегнута молния, — и мне хочется кинуться от него наутек.

— Ты куда намылилась? Что за черт? Золотко, ты хочешь улизнуть?

Он хватает меня за руку и рывком поворачивает лицом к себе, не обращая ни малейшего внимания на человека, который проезжает мимо в машине и глядит на нас. Айк очень высокого роста, и когда он стоит передо мной, слегка нагнувшись, он похож на разгневанного отца.

— Смылась и оставила в одиночестве бедняжку Генри, за что же ты нас так обижаешь?

Генри медленно к нам приближается. У него уродливое бледное лицо, лоб нахмурен, словно ему приходится смотреть на что-то, крайне ему неприятное. Я знаю это выражение лица, и у меня оно бывает, когда какая-нибудь хромая кошка пробегает перед нашим автобусом по шоссе.

— Эй, послушай, ты мне не нравишься. Мне не нравится твоя мордочка, — говорит Айк.

Он снова издает свое загадочное «Пшшшт!» и неожиданно влепляет мне пощечину. Я вижу его руку, отлетающую от моей щеки. Он торопливо озирается, не глядит ли кто — происходит все это на перекрестке, и по той улице, которая пошире, проезжает несколько машин, — потом, решив, что действовать можно спокойно, хватает меня за шиворот.

— Ну подойди-ка, Генри, я покажу тебе, как с ними надо обращаться. Все они боятся…

Меня прислоняют к чему-то, то ли к забору, то ли к стене, и хотя бледное лицо Айка находится прямо у меня перед глазами, он меня не видит, но он трясет меня, дергает, колотит, рвет на мне пальто, свитер, юбку, и удары, которые он мне наносит, он как бы посылает куда-то вдаль, так что боль слаба, приглушена… Айк что-то бормочет, яростно меня костерит, взъерошенный Генри наблюдает молча, а потом все вокруг опрокидывается, я остаюсь на тротуаре одна, а они удирают…

Тут я проваливаюсь, и меня выносит на поверхность уже в полицейском участке, и мне тепло, и мысли путаются в голове, и я знаю, что мне надо бы заплакать, но заплакать я никак не могу. Разве можно плакать перед чужими людьми? Какой-то человек задает мне вопросы. Что вы делаете здесь? Куда направляетесь? А я сижу испуганная и молчу, я не знаю, что сказать, мне все время кажется, что мне снова влепят пощечину. В голове у меня полный хаос, но это только видимость — я ведь знаю, что случилось, я не могу только понять — почему и как. Один случай, потом еще один и еще несколько… посыпались, как град, и вот я сижу здесь, в полицейском участке, растерзанная, избитая до синяков, и стараюсь держаться так, словно мне сам черт не брат, чтобы все эти мужчины поняли — со мной все в порядке. Мужчины любят девушек, которым сам черт не брат, я знаю это. Я с любопытством ощупываю свое разбитое колено — так, ерунда какая-то, наверно, упала. Потом меня ведут в другую комнату и просят подойти поближе к зеркалу и рассмотреть странное пятно у меня на виске — кровавые отметинки на том месте, откуда Айк выдернул несколько прядок, намотав мои волосы на свой мощный кулак, но я не хочу об этом думать. Пройдет.

По телефону вызвали отца. Слышны приглушенные голоса, женский голос бубнит в соседней комнате: «Но я уже сдала этот экзамен, сдала, я имею право водить машину». Мы ждем отца, мы долго ждем отца, наступили сумерки, и пока я сижу тут, в роузвудском пятом полицейском участке, и вокруг разбросаны бумаги, и две напольные пепельницы стоят справа и слева от меня, а над головой высокий старинный потолок, засиженный мухами, у меня возникает мысль, что если папа не приедет, я не найду домой дорогу, а если все же разыщу то место, где Речная дорога пересекается с шоссе, это не будет возвращением домой, да и дома нашего не будет — все уедут, он останется заброшенный, пустой. Или, может, я вернусь слишком поздно, спустя много лет, и к тому времени все умрут и другая семья будет жить в нашем доме. Чем же все это окончится? Я исчезну, затеряюсь и никогда-никогда не найду обратной дороги к тому, что было некогда моей жизнью.

Мы ждем. Звонят телефоны, открываются и захлопываются двери. Жизнь кипит. «Ему пора бы уже приехать, да?» — спрашивает через мою голову один полицейский другого. Я не волнуюсь. Я жду и не думаю ни о чем.

— Может, ему еще раз позвонить? — говорит кто-то.

Нет, хочется мне крикнуть: не звоните, нет, это опасно! Связь между мной и людьми, живущими в том доме, так ненадежна, что с этим не надо шутить…

И, конечно, наконец появляется мой папа.

Он испуган, он что-то бормочет, объясняет, почему опоздал, словно боится, что полицейские силой вырвут у него правду. «Кошмарный случай, по дороге сюда мне пришлось остановиться, меня вырвало, пришлось остановить машину… Меня рвало, кружилась голова, и я боялся сесть за руль… Отродясь такого не бывало», — говорит он, умирая от стыда, и нервничает, видя их смущенные лица, и поглядывает на меня, и приближается ко мне. Ему рассказывают, как все было. Отдают ему мой кошелек, который я все время сжимаю в руке… «Ну совсем как женщина», — твердит он. Мы выходим с папой из участка. Это мой папа, он приехал за мной, да. Совершенно точно. Когда мы подошли к нашему драндулету — у него всегда такой вид, будто он накренился вправо и вот-вот упадет, — отец повернулся и посмотрел мне в глаза. Он ударил меня по лицу, но не так сильно, как Айк. «За что ты с нами так?» — спросил он.

Перевод Е. Коротковой

Рождение трагедии

— Что нам дальше делать? Я говорю обо всех, обо всех нас! Как ты думаешь, что с нами будет? Сам-то ты что-нибудь решил, Барри?

Лицо у нее было заурядное, некрасивое, она без смущения смотрела на Барри в упор, словно считала его своим союзником. Но он еще не сдался. Он вовсе не собирался сдаваться.

— Из одного университета мне пока не ответили, — уклончиво, почти виновато сказал он.

— Ты серьезно?

— Да, из одного пока не ответили. — Он покраснел.

Ему было двадцать два года, и он кончал Мичиганский университет; патлатый, застенчивый, нищий парень, он не задавал друзьям вопросов, которые сейчас задавала ему эта девушка, те самые вопросы, которые были в каждом письме его матери: «Что ты будешь делать через год? Сумеешь ли найти работу? А в аспирантуру или еще куда-нибудь тебя не возьмут? Что же с тобой будет? Ты собираешься жить на пособие?..»

— А что там за место? — спросила девушка.

— Аспирант-стажер, платят совсем гроши, — смущенно объяснил он. — Это просто один маленький колледж в Канаде, в Хилбери, и… и они мне пока не отказали… Месяц назад прислали официальное письмо, что мое заявление еще рассматривают, так что… так что… в общем, я пока не отчаиваюсь, — закончил он.