Помоги проекту - поделись книгой:
Мы, напротив, берем слово и продолжаем. Дружелюбно лают собаки, но мы провожаем домой только себя. Отходы животного существования мы бросаем гостям. Они все время хотят вертелов с еще более сочным мясом. Однажды они точно насадят нас на металлические прутья и будут брызгать слюной. Тогда, став сильнее во много раз, поднимется гость, которого мы еще недавно так любезно сопровождали. Он не вчера родился! Он входит в трактир только чтобы сэкономить. Так нужно сэкономить на нем напоследок. Его ступни еще вздрагивают во сне, он оставил глаза открытыми, чтобы в своем сне собрать еще немного новых впечатлений. Границы теперь тоже открыты — это наши прорези для вмешательства, но наше варенье, защищенное от любого нападения, закатано в лопающиеся банки. И каждому у нас хлеб-соль. Мы открыли для него наше мероприятие, мы — его праздник. Он — желанный гость. Он движется сквозь сумерки. Его самый верный соратник не бежит в радостном воодушевлении перед ним или рядом с ним, он гудит непосредственно под ним. Он не обращает внимания на своих неласковых наездников: «У меня всякие бывают!», — тихо ворчит мотор. И своим безостановочным движением он окончательно исключает всякую возможность присутствия. А его перспектива — бесперспективна! Он вырывается из ужаса кровавых конечностей на автобане, все еще видя смерть. Свой разодранный чемодан он аккуратно ставит перед собой. Он радуется живописной местности. Вдруг все останавливается. Доверчиво присоединяются любопытные — беспомощные, любящие животных существа. Так как теперь все возможно, любой разговор, любой взгляд в дальние дали, любое движение в увиденное, чужаки попались нам на пользу в ловушку своего желания остаться, которое никогда не станет присутствием. Они просто здесь и смотрят на нас снизу вверх. Небо над нами тоже охотно волнуется, и они валят к нам, как нескончаемая привычная напасть. Наши официантки жалеют о времени, бессмысленно потраченном на сношения. Они стоят большего. Гость не знает нас. Едва оказавшись здесь, он тоже сразу же попадает в ловушку воспоминаний о своем присутствии здесь. Он предоставляет нам память о нас, потому что мы еще совсем не знакомы с самими собой. Мы живем в его слайдах, в его видеосъемках и фотоснимках. Но в то же время он собирает для нас урожай облаков с неба и света с вершины горы. Ничто не убывает, но Ничто прибывает. Чужак берет у нас только то, что никогда нам не принадлежало, ведь мы продаем ему любовную связь с нами, и нам не придется об этом жалеть. Родным кажется то, что никогда не станет родиной. А они, те, кто прежде не могли выйти за пределы своего домашнего мира, они смотрят на нас с благодарностью — весьма ощутимые существа для нашего процветания. К завтраку мы великодушно бросаем им на стол порции масла и пакеты из мелованной бумаги. И еще больше пустых милованных пакетов в мусорные ведра. Желанная одежда непринужденно появляется в сенсационных витринах. Дополнять себя проклятьями в адрес низвергающейся грозы они не решаются. Они надо всем смеются и навязчиво выставляют себя напоказ. На этот раз они не зря радуются! Музыка защелкивает на них наручники и их ручники. Они отказались от своих взглядов, и вместо них теперь появились очень тесные, горячо сшитые костюмы. Огнеупорный материал Европы медленно подходит к концу. Они принимают нас с благодарностью, чтобы породниться с нами, быть изгнанными к нам. Мы понастроили вплотную к опушке леса беседок-грибков для них. Ягоды и насекомые хранят желанное безмолвие, прерываемое только аппаратами, с помощью которых мы даем справки о нас и прилегающей зоне отдыха и сохранения, чтобы они не ехали дальше, а оставались. Наконец-то мы добились от Природы свежеотжатых продуктов для мытья и мотовства! Мал золотник, да вонюч.[14] Дома сидят лишь немногие. Так просто, тупо пялятся на свой внешний вид. С двухтактной бестактностью все быстрее приезжают другие. Сомнений не возникает. В воздухе только птицы. На земле — животные, которых мы временно оставляем жить и клиенты гостиниц, которым желаем долгих лет жизни. Крестьянские праздники сплавляют нас с ними, вот так, теперь они уже достаточно сильно привязаны к нам, им же было позволено заглянуть в нашу семейную жизнь! Мы с открытой душой приходим днем, снимаем обувь и ступаем на землю. А теперь освободите, пожалуйста, места для возлюбленных ближних наших! Это мы перестелили постели, они липнут, чтобы мы все могли еще немножечко побыть вместе. Так уютно. Из-под наших приподнятых бровей поблескивает мир, и мы выглядим чрезвычайно уместно и современно. Да-да, мы такие, и оправдываем свою ценность! Отплатите нам за это! Только не стесняйтесь! Мы всегда к Вашим услугам!
Невинность
Пожилой мужчина
Это же больше не Земля! Наши могилы в лесу будут разорваны корнями. В заснеженных хижинах, где мы греем друг друга, пустота высотой в метр, бурлящая вода над нашими головами. Субстанция, через которую мы, устремив напряженный взгляд в пропасть, позволяем гнать нас, измученных земляными работами. И все же она служит нашему временному воодушевлению. В спорте мы — украшение своей жизни. Демонстрируем себя другим. Но мы имеем на это право, только если вернем себе и свою глубинную суть — этот залежавшийся товар наших собственных лавок, где мы наконец-то купили его. Но она больше не подходит к нашей холеной внешности. Теперь спорт стал нашим настоящим смыслом, а не труд. Из нас вырастают причудливо сконструированные аппараты, и мы сражаемся, чтобы уберечь себя друг от друга. И чтобы победить. Никогда не скатываться по склону друг возле друга, только при параллельном слаломе! Лучше друг за другом! Время, что начинается и проходит, лишено этого! Самое сокровенное, что есть у противника — его свистящий воздух — царапает нам щеку. Мы всё забываем в своей деревне из дощатых хижин, обнесенной частоколом из лыж. Это наш мир. Как только мы выходим в жизнь, на свет, мы должны сразу же заставить считаться с собой, изощренная мольба, молитва о скорости, упакованной в водонепроницаемую одежду. Мы глубоко впечатываемся в свой материал. Эта почва уверенно держит нас. Природа! В городе даже при самых осторожных шагах техника хрустит под ногами, а мы все еще чувствуем себя чужими среди газонокосилок и оросительных установок. Мы преувеличенно долго смотрим в кружку со светлым пивом, затем нас осеняет, и ловко привязав блестящее будущее к крышам наших автомобилей, мы снова отправляемся в путь. Поехали! В городе расходуют нас, на природе мы расходуем самих себя. Жирные бумажки и пустые бутылки знаменуют возвращение домой, так как нас торжественно встретили, сняли с нас обертку и потом выкинули. Призывают каждый день продолжать занятия спортом! Какое сокровище в нас сокрыто, нам известно, конечно, еще не во всех подробностях, и мы вечно должны шагать все дальше, пестро и радостно. Мы живем и радуемся, и тут появляется атомная бомба или вышедшая из строя электростанция, которая может стать нашей головной болью! Нам не нужно ни то, ни другое, нас и так добьют автомобили.
Женщина:
Есть и кое-что похуже, чем взорвавшаяся электростанция — увечный эмбрион в капсуле материнского тела. Может, это собственная болезненная сущность заставила его стать таким неестественно маленьким! Он должен оборвать свою песню и исчезнуть. Все мы хотим оставаться благополучными и благодатными и поздравлять себя с нашими красивыми голосами, которыми мы поджигаем себя на вертеле. Или обрушиваем команды на головы собак в лесной чаще. Все до тех пор, пока картинку с нами не вырвут из юмористических журналов, и нам со своими накрашенными губами и высушенными феном волосами не придется заглянуть солнцу в лицо. Достаточно сказать себе, что кто-то выиграл соревнования по скоростному спуску, как тут же приходится оговориться — там внизу уже был кто-то в прошлом году, да и впредь там каждый раз будет кто-то другой! Человек, у которого мы можем отвоевать его веселую сторону, а другую он может оставить себе. В конце концов, и его шутки имеют право поднимать волны в суматошных купальнях, в бассейнах удовольствия, где отвратительные конферансье шлепают себя по ляжкам и пускают струйки из своих писюнчиков. Гостиничным вечером при гостиничном пожаре, бранящиеся от дурной радости глотки — звон стаканов смешивается с лесом. Крики все громче, как будто нам можно потихоньку уже чувствовать себя, как дома. Господин окружной начальник вступает во владение действительностью. Прелат, припасший себе в охотничьем домике красивых женщин. Не даром он одарен многими заслуживающими любви достоинствами. Пышногрудые любезности, которые рыскают с рыком неподалеку от его церкви, рвутся с поводка, брызжут слюной в намордник, потирают руки и, разбивая стаканы и зубы, бросаются на Новое. Сей муж разбросал миллионы под своими колесами и миллионы расположил к себе! В том числе глав земельных правительств и министров — эту осязаемую, громогласную действительность — когда они грохочут по лесным дорогам своими тяжелыми, твердокаменными тушами, когда они опускают рога и трубят в самих себя, чтобы их услышали повсюду. Они хотят вызвать резонанс. Внимание, сейчас взорвется сама оболочка! Вокруг обрывками облаков летают засаленные бумажки. Они притаились на земле, но кровью-то вместо них истекают другие! Вручается секретный конверт, отправленный чрезвычайным австрийцем. По траве катятся трупы, стонут благородные ели, и уже из уважения ко многому прекрасному, что еще в них помещается, властелины земли, эти славные малые, блюют на опушке леса. Им преподнесли и женщин, они не сдерживают себя, кричат под ними, как будто они тоже относятся к бытию. С трудом стоя под слоем жира, тела стонут при разгрузке их подвод. Природа сильна, потому что она красива без украшений. И она принадлежит этим людям! Произносят заклинания, чтобы они, эти обладатели земли, могли существовать вечно, и, передавая из рук в руки, держат друг перед другом небо и глубочайшую бездну, словно распятие перед демоном. Они заклинают самих себя вечно существовать и защищать природу от любопытных. Эти простаки только разрушали бы чудесное. Им нельзя ничего давать в руки, это пойдет им лишь во вред. Снегоходы трудно ремонтировать, и они не отличаются ходовыми качествами. Бедные люди в своих лачугах! Интуиция подсказывает мне, что они представляют собой не далекое, а приближающееся! И, к сожалению, приближаются, в большинстве своем, не лучшие их представители. Как смехотворны их одежды! Они — подкаблучники. Прелат склоняет женщин к грациозным движениям, легкое церковное облачение прилипает к нему. Это лишь придает обаяния такому искреннему человеку. Как приятно смотреть, как он танцует, лакомится и ластится! Да, это кое-чего стоит! Но и природа стоит того, чтобы еще подразнить людей на краю обрыва и завалить женщин. Скачущие косули смотрят невинными глазами. Этот священник растратил всего-то несколько миллионов своего монастыря, и теперь всё указывает на него, а люди получают доказательства и, поворачиваясь к нему, кричат: «Прощай навсегда!». В постельных сражениях он — тяжелая артиллерия,[15] и его везде рады видеть, если вообще видят. Он явно хочет произвести впечатление своим внедорожником, настоящий мачо. Меркнет свет в кронах деревьев, стволы становятся непрозрачными, за ними притаились одеревеневшие, вопиющие вязанки национальных костюмов. Связанные по нескольку штук,[16] они облегчаются. Родные, дородные. А мы начинаем ощущать приближение чего-то, приближение дня. Такое тихое событие здесь просто не годится!
Пожилой мужчина:
Природа — это все наше вдохновение! Нужно еще многое сделать. Может быть, мы найдем возможность читать ее, как книгу. Вглубь нее пробирается крестьянин. Гордо высятся ели, противостоя буре. В пространной осенней ночи журчит ручей. Достаточно попросить самих себя, и мы тут же найдем себе оправдание. Это так просто. Вокруг хижины свирепствует буря. Снег. Разве есть что-то проще? Что-то, что можно было бы легче забыть? Я, например, говорю себе все, но я не верю себе. Разве это необходимо, повсюду, куда мы идем, уже обнаруживать наши неискоренимые следы, которые… ах! Всё превращают в пустыню? Техника швыряет нас на местность, мы летим клочками, и вот мы там, но выглядим точно так же, как прежде. Великое возникает только из родины, и как раз из-за того, что она принадлежит нам и никому другому. Чужаки мешают нам своим воодушевлением по поводу всего, что появляется, они не знают, как выбрать. Но Природа знает, как их вырыть. В конце концов, они требуют этого от нее! Однако они в лучшем случае всего лишь возбуждены. Они не хотят идти за крестьянином, установившим кондиционеры и душевые еще в двух комнатах. Эти чужаки! Тащат свои ужасные явления на чужбину, где завывает ветер, и где им можно быть чем-то лучшим, чем чужаками. Для этого они загрузили в свои дорожные сумки и рюкзаки по доброму куску домашнего пирога[17] — Собственного. Но они должны набить добром и себя! К их услугам вино из наших краев, в которых мы утопаем. Мы ничего не уступаем. Никому из нас никогда не обрушится на шею ничего тверже салфетки! Мы довольны. По скользким проселочным дорогам мы ускользаем на своих внедорожниках от незваных гостей. Эта техника безраздельно властвует нами, мы осторожны за рулем. У нас также есть место и для собственного существования, оно настолько огромно, что затмевает солнце — дом. Поскольку он у нас есть, нам никогда не нужно задумываться о том, что произошло. Этого не было! Мы здесь, мы селимся здесь и забываем все остальное. Мы невинны, когда подходим к хижине, очищенные автомойкой Природы. Ее неистовые щетки хорошо обработали нас — в нас можно основательно и быстро похоронить наши шварцвальдские гадости и сладости. Сладостное Ничто! Штыри из взбитых сливок, вбитые в голову. Природа снимает вину, а май все обновляет. Этого не было! В лесу красиво, можно почувствовать любовь ко всему живому. Но то, что произошло, мы лучше забудем! Автомобиль везет нас по просторам и освобождает нас. Мы слишком долго держали себя на коротком поводке. Мы ничего не думали, мы все только делали. Да, наоборот — спусти мы с поводка наши мысли, они могли бы, громко дыша, зайти намного дальше нас. Но кровь остается в земле. Она не разговаривает с нами. Мы не слизываем ее. Своим мышлением мы никогда не сможем стряхнуть птичку с дерева. Но все же, куда ни ступишь — везде ужасающий духовный мир. Маршируем в историю, и все-таки мы никогда там не были! Вы слышите шаги? Мы однажды потоптались в чужой жизни, словно в чане с виноградом, пока из-под наших подошв не заструился красный сок. В своей слепоте мы вытащили себя оттуда, и правильно — там уже кто-то был! Уже разгорается борьба за присвоение — за маленькую молочную лавку, за шляпный или книжный магазин соседа. Теперь все это принадлежит нам и не должно больше повториться! Мы ничему не дадим повториться. Мы никогда больше не будем забегать вперед, пока мы торгуем. Это было давно и неправда. Никогда впредь мы не уйдем дальше, чем на то хватит нашего вечно правого мышления. Между тем, мы можем выйти на свет, чтобы лучше выглядеть! Все, что только было сказано — ничтожно. А все всегда начинается с речи. И мы засыпаем в своих прекрасных свежих огромных пеленках, в полной уверенности, что история не может продолжаться дальше, пока не догонит нас. То есть, она не может выйти за пределы склада, в котором мы сложили запасы для собственного превосходства и выживания.
Женщина:
Какое счастье, что другие должны познать смерть ради вас! Вы вырвали человеческие стада из комфорта, пока журчали ваши горные ручьи. Смерть вырывает отдельно взятого человека из связи с ему подобными, она делает так, что у последней черты можно еще раз выступить в гордом одиночестве. В одиночестве! Когда ничто не имеет значения, ты избавляешься от своих забот, сбрасывая их в окружающий мир, и входишь в мир домашний, где можно одиноко сидеть на скамейке и чистить апельсин. Первая сигарета после утомительного восхождения! Раньше в каждом отдельно взятом человеке был весь мир. ВЫ сделали так, что весь мир в каждом отдельно взятом человеке был уничтожен, прямо в нем, вот в чем вы виноваты. Ужасное становится зияющей действительностью, потягивается и лениво смотрит на толпу перед билетными кассами, терпеливо продвигающуюся к пустым трибунам. Оттуда толпа кричит что-то, когда команды выходят на поле. Можно болеть только за одну команду и придавать ей сил для победы над другой, над противником. Ветер поднимается и ревом приветствует свою команду. Летят огрызки яблок и клочки бумаги. Пыль поднимается до небес, стадион — дом ужаса. Люди перерастают себя, они ревут, буря разрывает на них пальто. Они поднимают руки, вечные обманщики, пьяные и обманутые. Потом они бросаются в объятия друг друга, грабители, жандармы и преступники, потому что их команда, кажется, побеждает. Или еще нет? За облаками рева не разглядеть как следует эту гадость! Издалека ожидаешь всего, вблизи все это кажется уже не таким хорошим. Собственное Я в качестве совести поставило себя на место человечества, а бытие Я заменило бытие человека. Теперь — шапки в воздух! Убивая эту массу людей, вы на мгновенье обманывали их, создавая иллюзию, что отдельно взятому человеку можно выступить перед занавесом в момент смерти и раскланяться. Даже всеотрицание смерти, тот момент, когда свою вину еще можно быстро подсунуть другому, как горстку стеклянных шариков, вы отменили. Потому что в этом доме смерти было слишком много народу. Вам же нужно было сразу же запихать их внутрь! Двери тщательно закрыты, да, педантично заперты на засовы снаружи и изнутри! И ни в каком другом помещении не могло быть тише, чем там. Толпа затаила дыхание. Ее равновесие, за две минуты до финального свистка, не будет держаться вечно! По лестницам побежали первые одиночки, чтобы, опередив других на остановке, первыми залезть в автобус. Не нужно страдать от своего бессердечия, если мучительно хочется в туалет. С напряженным вниманием люди наблюдают за своими любимыми игроками. Это маленькие, хорошо отлаженные человеческие фабрики, построенные для них творцом товаров, марки которых светятся на майках и штанах, это кусочек родины во враждебном окружении. Это звезды, которые все-таки притворяются людьми, такими же, как ты и я. Как глубоко мышление изменило мир! Все показывают, как они рады большому числу собравшихся — команда, да еще тысячи на трибунах первого и второго ярусов. Вы были открыты для прибытия победителей и все же позаботились только об исчезновении! Есть тут кто-нибудь? Огромная чаша абсолютно пуста! Но должен же быть какой-то источник у этого крика — приходит нам в голову, когда мы прислушиваемся к страху. Но ведь еще недавно ласково светило солнце, пока мы рассаживались по местам и открывали пакетик с чипсами. Теперь вы стоите на вершине горы. Вы убежали туда, наверх, и что вы нашли там? Перед вами открылся душный коридор. Прежде чем ужас успеет прокрасться и туда, мы стремительно наполним его состязанием, прыгая в натянутых по самые глаза мешках. И вот нас уже снова утешает красота победителей. Всегда остаетесь на лыжне, вы, властелинчик бытия, слышите, как что-то шуршит следом за вами? Оно цепляется вам за ноги! Итак, еще раз: Вы стоите на вершине горы, восходит солнце, вы прислушиваетесь, пока другие спортсмены вытряхивают из рукавов и штанин свое кропотливо изученное искусство перед скорбно осыпающимися подъемами, они быстро теряют его, и их закидывают очистками. Но сейчас вы наверху. Пожалуйста, вообразите себе это и изобразите это! А потом люди отдалятся от вас, один за другим, в суровом климате своих собственных спусков. Они будут пулями нестись мимо вас.
Вы со своей техникой не дали ничему появиться на этом мрачном месте, которым вы одержимы, но заставили исчезнуть миллионы людей! История вдруг повернулась вспять, появляется рука, она вновь выпускает умерших, как будто их ждет мать. Странный фильм, в котором только что сеявшийся персонаж лишается своего бытия. Он же только что купил его себе — этот легкий, как перышко, попкорн в коробке, пропитанной слюной вдохновения. Сделай многое из ничего! Вы впрягли этих людей в неизменно быстро разматывающуюся кинопленку истории, она никогда не останавливается, поэтому все время приходится на ходу спрыгивать с нее и запрыгивать обратно. Да, несомненно, стало очевидно, что вы неправильно управляете этой техникой, ведь люди на самом деле исчезли! Они стали материалом. Они высоко подпрыгивали, махали руками, на короткое время их можно было увидеть в лучах света прожекторов, всего лишь на секунду, на долю секунды. Под этим светом они были большими и серьезными. Вы выставили их в выгодном свете и одновременно тут же использовали. Они взмывали над краем выступающей шапки снега. Не печальтесь об этом! Такие люди иногда бывают так же чувствительны к погоде, как целый лес! И с ними покончено! Вы как будто непрерывно запускали их. В многократном повторении, миллионы раз. И прежде, чем им, наконец, снова можно будет увидеть покинутое, они сами становятся покинутыми.
Женщина
Их лыжи означали мир, сожженный у них за спиной. От этих несчастных путешественников больше не осталось и следа. От Вашего и наших великих имен они устроили этот веселый концерт, распространили билеты, с ликованием встретили дирижера. Здесь нет проезда! Пожалуйста, паркуйтесь на специально обозначенных местах, даже если перед этим Вы часами колесили вокруг, как лоскутки облаков. В клубе пловцов тоже можно превосходно провести время. Людям всегда нравится настоящее, снег чудесен, всего доброго Вам и всей Вашей семье и приятного спуска! Ничего не было. Все мы хотели бы, чтобы наши следы могли стать всего лишь слабым отзвуком, шорохом, еще долго доносящимся до слуха, но теперь никто больше не слышит его. Действие, отпечатки которого на снегу были стерты. Еще раз сильно оттолкнуться палками, подпружинить коленями, увидеть пропасть, которая является целью столь многих людей, вдруг пожелавших, чтобы у них получалось так же хорошо, как у чемпионов мира по скоростному спуску, людей, пожелавших в самый последний миг ощутить мир, которым они и так владеют,[18] одновременно как начало и конец. Короткая схватка за присвоение и симпатию, короткий водоворот, рой вопросов и потом — прыжок в бездну. Спорт! Мы долго ждали появления спорта на экранах. Кто-то же должен заботиться о том, чтобы люди исчезали с улиц и спешили по домам, чтобы они ушли и были в дороге! Вы, наверное, не помните? Вы, наверное, не помните себя?
Пожилой мужчина:
Западный мир охвачен страхом перед единственным вопросом. Этот страх прогоняет претендентов на командный топик, загоняет их на устаревшие дороги и гонит обратно в сгнившие коробки их же ворот, где идет игра навылет. У них отбирают все, даже саму дорогу. Ни следа, ни лучика света из щелей. Но стоит мне крикнуть внутрь хижины, чтобы спросить о том, что я когда-то знал, и я вижу лишь еще одну закрывающуюся дверь. Лес больше не имеет настоящей ценности, исчезло все, что было мне дорого и во что я верил. То, что приближается, еще не здесь. Ничего не было. Я ничего не слышал. Я не помню себя, но предусмотрительно выставляю перед дверью домашние тапочки для того приближающегося, что заставляет меня, дилетанта чистой воды, ослабеть еще до старта гонки. Эти тапочки будут единственным, что останется от меня профессионалам прибыли, когда они постучатся. Вам не стоит падать духом из-за твердости коренной горной породы! Времена года открывают и закрывают местность. Я только говорю. В этой мнимой пустоте я, уставший от мышления, хочу только спать. От хижины начинаются туристические маршруты. Но в любом случае, как я сказал, у вас отнимут все. Даже ваши фотографии и имена. И все существовавшее станет несущественным.
Старый крестьянин
На самом деле «Циклон Б»[20] не был новым продуктом, новым было только его использование против людей. Он уже давно применялся для истребления насекомых. Смертоносное вещество производилось только одной фирмой — «Немецким обществом по борьбе с вредителями», известным как «Дегеш».[21] 42,5 % фирмы принадлежали корпорации «Дегусса», треть которой была долей синдиката «И. Г. Фарбен», а 15 % — концерну «Тео-Гольдшмидт». Важнейшей собственностью предприятия были монопольные права на производство «Циклона Б». Будучи средством борьбы с вредителями, он, в соответствии с предписаниями, должен был содержать пахучее вещество, предупреждавшее людей о газе. И вот руководство фирмы озаботилось тем, что желание производить «Циклон Б» без запаха может поставить под угрозу монопольное положение «Дегеш». Срок патента на «Циклон Б» к тому времени уже давно истек, и «Дегеш» сохраняла свою монополию только благодаря патенту на пахучее вещество. Удаление пахучего вещества могло бы привести к возникновению нежелательной конкуренции. Однако это замешательство оказалось недолгим, и фирме пришлось отказаться от пахучего вещества.
Женщина:
Я не могла выбрать это для себя. Сложить вещи и уйти. Пожалуй, я могу сказать, что это требует известной смелости, когда всех вокруг смелость покидает. Даже если человек лишь выходит в коридор. В конце концов, никто не может заглянуть за угол и посмотреть, не поджидает ли его там кто-нибудь и не открыта ли чужая дверь. Беспокоиться о том, что было погребено в лесу, я больше не могла. Другие искали грибы и не нашли ничего кроме смерти. Но теперь время праздновать! Мы снова нашли себя! Давайте! Давайте бросать кости через плечо! Деревья, они же должны шуметь, журчать из меня!
Пожилой мужчина
Это мой мир труда![22] Узнайте, как изменяется ландшафт. У всего есть свое собственное наличие и время. Тогда оно проснется. Пропасть закроется. Солнце взойдет.
Вдохновение бродит вокруг, словно дух. За нами наблюдает гость, этот летний младенец. Степенно растут ели. Светятся горные луга. Журчит горный ручей. Посреди действительности мы собираемся на собрание и подаем наши голоса. Мы никогда не были этим. Пробуждаясь, Природа приходит к самой себе, и мы тоже приходим к ней. Теперь мы ей срочно нужны! Она уже почти прошла. Но мы тоже идем по ложному пути. Раннее утро — самый прекрасный момент. Что-то начинается, но еще ничего не было. Ведь Природа может только лишь чувствовать себя новой, если она вообще себя чувствует. В осеннюю ночь льется вода. Снег делает поверхности суровыми и однообразными, как будто там ничего никогда не было. Он погребает все внутри нас. Даже память о мертвых, что никогда не могла быть чистой памятью, потому что она требует забвения. И вот мы остаемся дома, где нас крепко держат наши корни, от которых только мы, только мы здесь зарождаемся, растем и исчезаем.
Мы лежим, рассеянные по дну долины, в тени невысокой крыши. Ястребы ввинчиваются в небо, как лампочки. Отпуск, если его посчастливится получить — это работа над природой. Скотина идет шагом, чтобы стать доступной и послужить нашим любимым своей жизнью. Она пасется, но кто спасется от нас? Бьет молния, наш двор — один сплошной жар. Мы струимся из него, но все же, мы хотели бы остаться, пока не выпадет снег. Только тогда мы тоже станем никогда не существовавшими.
Об авторе
Эльфрида Елинек любит бередить раны и во всеуслышание заявлять о вещах, о которых многие предпочли бы забыть. Вот и в «Бембиленде» она говорит о человеческой жестокости, о насилии, о беспринципности политиков и преступных действиях медиаструктур, — говорит необыкновенно поэтично и остроумно. А эротико-поэтические метафоры Елинек, как всегда неповторимы.
Елинек бросает в бак с кислотой клубок телевещания. «Бембиленд» — это смелая, спорная и проникновенная книга, пристрастное, глубокое и невероятно музыкальное произведение искусства.
Эльфрида Елинек — одна из самых значимых и неоднозначных фигур в современной литературе. Одни называют ее творчество порнографией, а другие восхищаются ее умом и образностью ее языка. Лауреат Нобелевской премии (2004).
Снятый по одноименному роману Елинек фильм «Пианистка» получил Гран-при на Каннском фестивале и приз как лучший иностранный фильм на московском «Кинотавре» — и открыл для России имя австрийской писательницы и драматурга.
Елинек выворачивает себя наизнанку, всегда чересчур откровенна, ее святыни, ценности и жизненные технологии поражают.
Для нее нет табу. Ей нравится забираться за красивые фасады и показывать, что и кто прячется за ними, как живут люди и как они мучают себя и других.
Природа возникает в движении. Мы — ее середина. Мы — ее средство заставить померкнуть свечение вокруг.
Поделиться книгой: