— На каждый день и на каждый час знаю. И знаю молитву первейшую для таких, как вы.

— А ну-ка, покажи.

— Святой Николай, спаси нас на глубинах, спаси нас на мели.

— Лепо, но мало, — сказал Воевода. — Коротка сия молитва, а молитва должна быть длинной и хорошо сложенной. Святой далеко. Пока долетят слова к нему — растеряются. Много слов нужно.

— Так я же еще не завтракал, — возмутился Стрижак. — А ты задержал меня здесь, Воевода, голодного и бедного, да еще и вместо того, чтобы подать милостыню, требуешь от меня словес, как от разжиревшего попа.

— К мосту нашему прибрел, должен знать и честь, — напомнил Мостовик.

— Мост — не великий пост, можно и объехать. Да только за мой труд мздовоздаятельный надлежало бы покормить человека перехожего и дать ему хотя бы кружку пития какого…

— Покорми его, — махнул неожиданно для всех Воевода Штиму, — потом пускай Шморгайлик приведет во двор. Идите.

Снова зашевелил губами Мостовик, прикидываясь углубленным в молитву, а его люди, захваченные врасплох такой неожиданной милостью воеводской к ободранному проходимцу, молча двинулись из часовенки следом за Стрижаком, который выскочил первым, не ожидая лишних напоминаний и приглашений, и уже широко шагал огромными ногами по мокрому песку, направляясь к корчме.

Шморгайлик попытался было подсесть к Стрижаку во время трапезы и выспросить хотя бы малость, — он так и сяк подсовывался то под один локоть пришельца, то под другой, заглядывал в его худющую рожу и снизу и с боков, вздыхал, причмокивал губами, щерился в улыбке.

— А может, ты поп? — спрашивал Шморгайлик.

— Отстань, — отталкивал его локтем Стрижак.

— Либо же беглый монах?

— Изыди, слизь!

— Или княжий человек книжный, многоумный?

— Дать бы тебе в харю за твою назойливость!

— Или же лазутчик из чужой земли?

— О мракоумный земнородец! — разъярился Стрижак, но Шморгайлик вовремя пересел с одной скамьи на другую, однако же не прекращая расспросов, — не таким был этот человек, всего в жизни достиг лишь благодаря настырности и въедливости своей натуры, а тут, догадывался он, следует выведать как можно скорее все об этом проходимце, потому что он чем-то пришелся Воеводе по душе точно так же, как недавно понравился Мостовику Немой, но от того хоть вреда никакого не будет, потому что он безмолвен, а этот вишь как распустил язычище, того и смотри, никто не удержится возле Воеводы, всех прогонит, всех заменит.

— У нас так негоже, — не унимался Шморгайлик, — у нас неведомых гонят в три шеи, у нас о каждом все знают. До десятого колена обо всех, начиная с Воеводы. Он тоже не таится перед людьми. Он Воевода. А Штим корчмарь. А я — Воеводин слуга. А тот — охранник моста, а еще другой — плотник. Про всех все знаем. Потому должен отвечать, ежели спрашивают тебя. Ибо…

— Ибо? — уставился в него Стрижак. — Ты сказал: «ибо»! А знаешь ли ты, мракоумный земнородец, что в слове «бог» тоже есть «бо»? А что такое бог? Преблагий всенародитель и премудрый бог отец, бог сын и бог дух святой в трех ипостасях в единой славе и державе и светлости, поклоняем он и явен для всех нас и таинствен бесконечно в своих помыслах сокровенных, болван! Понял?

Шморгайлик, ошарашенный, взопревший и обескураженный глубокомысленной тирадой, испуганно отодвинулся подальше от Стрижака, спросил у него:

— А к Воеводе пойдешь?

Стрижак хитро прищурился.

— Завещают соборы и священные правила по слову божьему: «Повинуйтесь наставникам вашим и покоряйтесь». Или ты не покоряешься?

— Я-то что? — заерзал Шморгайлик. — Я покорный…

— Покорный — вот и дурак, — неожиданно сделал вывод Стрижак, приник к кружке с дешевым питием, долго насыщался, потом сплюнул чуть ли не в лицо Шморгайлику. — Вот уж дрянь!

И трудно было понять, что он называет дрянью — пиво или Шморгайлика?

На воеводском дворе Стрижак не задержался, потому что велено было сразу же ввести его в парадную палату Мостовика, где хозяин уже ждал пришельца для разговора наедине, видно немало заинтересовавшись ученостью и редкостным гонором незнакомца.

Палата была большая и высокая, словно церковь. В переднем углу перед многочисленными иконами в серебряных и золотых окладах посверкивали золотые лампадки. Потолок затянут был левкасовыми подволоками, на которых написаны Христос, солнце и вокруг солнца — тела небесные. От солнца спускалось на цепях золоченых восьмисвечное паникадило из слоновой кости. Окна шли в два яруса. Первый ярус имел круглые стекла сирийские, которым не было цены, а во втором ярусе вставлены были разноцветные прозрачные плиты, неведомо из чего и сделаны. Простенки между окнами были обиты золоченой заморской кожей. На стенах серебряные шандалы с толстыми свечами. Вдоль стен — скамьи, обитые красным анбургским сукном. Сбоку высокий резной поставец с серебряной посудой: кубки, братины, чаши, ковши. Посредине палаты — два тяжелых стола, со столешницами из белого ромейского камня. Пол вымощен плитами из дерева разнообразнейшего, по большей части привезенного тоже из заморских стран, чтобы было дороже и недоступнее, ибо каждый дурак может выстелить себе пол дубом или кленом, а попробуй достань дерева розового, как рассветное небо, или же желтого с темными волнами, а то почти зеленого.

Хозяин сидел у стола невозмутимый, торжественно-неприступный, лицо у него пожелтело сильнее обычного, усы лежали на желтом фоне щек грязной пепельно-серой плетью — если бы не торжественность приглашения Стрижака сюда, то можно было бы испугаться Воеводы: а ну-ка если прикажет взять этого бродягу и утопить под мостом ночным тайным способом или же просто, не дожидаясь ночи, отрубить голову непокорному голодранцу, за которого ни перед богом, ни пред людьми отчитываться не нужно.

Но Воевода пыжился не от ярости и могущества своего, а от охватившей его тревоги. Слишком уж большие надежды возлагал он на этого Стрижака, послушав его речения в часовенке, чтобы вот теперь не пугаться их неосуществимости. Много людей шло через мост, многих из них видел Мостовик, рассматривал пристально, иногда и говорил с ними, а то и приглашал в хоромы, но мало попадалось таких, к кому он мог бы обратиться со своим тайным делом. Нескольких он уже испытывал. Был у него когда-то в Мостище даже свой священник, долго колебался Воевода — посвящать ли его в свою тайну или нет, потом попробовал, и пришлось выгонять попа, предать забвению, потому что оказался забитым и бестолковым. После того длительное время Мостовик не находил человека, которому мог бы довериться, а если и пробовал, полагаясь на безошибочность своего глаза, каждый раз наталкивался на людей так же неподходящих, как и давнишний мостищанский попик.

Стрижака Воевода не усаживал, лишь подозвал к себе поближе, поманив пальцем; долго молчал, выдерживая пришельца в напряжении, но тот спокойно воспринял молчание Воеводы, осматривался по сторонам, выковыривая из зубов кусочки мяса, потом сказал веселым тоном:

— Хорошие во чреве своем имею воспоминания о корчме, как те евреи, которые по пути к земле обетованной вспоминали о египетских харчах, о мясе и котлах, а еще о луке, чесноке и дынях.

— Живем под святым Николаем здесь, — чтобы возвратить пришельца к делам возвышенным, сказал степенно Воевода, — и живем правдой.

— Правда? — Стрижак не донес до рта правую руку, чтобы продолжить ковыряние в зубах. — Правда — в правой руке. И в правой руке сила. Следовательно, в силе — правда. А святой Николай завещал жить не правдой, а правдами. Ибо сегодня она одна, а завтра — другая, и на всякую у Николая найдется особое слово. На то он и святой угодник.

— Лепо, лепо, — пошевелил Мостовик усами и хлопнул в ладони.

Приоткрылась дверь, в щели появилась голова Шморгайлика.

— Подай два кубка меда, — велел ему Воевода.

Шморгайлик прошмыгнул к поставцу, нацедил меду, поставил на столе перед Воеводой.

— Исчезни, — пробормотал Мостовик. — И чтобы не подслушивал! Иначе отрежу уши.

— Ибо гласит закон, — захохотал Стрижак, — непокорных караем на площадях, а некоторым и носы и уши отрезаем, дабы и остальные страх имели.

Шморгайлик исчез в сенях.

— Пей, — сказал Мостовик, пододвигая к себе один кубок.

Стрижак отхлебнул меду, причмокнул языком:

— Питие грех, а непитие — еще больший грех.

— Смотри сюда, — сказал Воевода и открыл резную приплюснутую шкатулку, стоявшую на столе по правую его руку.

Стрижак сначала ничего не увидел, поэтому вытянул шею, заглянул в шкатулку, но снова не увидел ничего, тогда придвинулся ближе и только после этого на самом дне заметил распластанную, выделанную под пергамен телячью, наверное, кожу, высохшую и потемневшую малость от времени, сплошь испещренную замысловатыми и путаными письменами.

— Еще смотри.

Воевода поднял один краешек пергамена, показал маленький серебряный ковчежец, а в нем — печать на золотом узловатом шнуре.

— Ну, что видел? — спросил после некоторого молчания Воевода.

— Грамоту старинную. Может, от великого князя или же и самого ромейского императора, ежели судить по печати, — ответил с непривычной для него степенностью Стрижак и даже вытер ладонью губы.

— Кому же грамота?

— У кого грамота — тому и предназначена!

— А о чем? — Воевода торопился. Не ощущал бессмысленности своего вопроса. Спрашивать у человека, который впервые в жизни взглянул на этот пергамен, о чем он, — не безумие ли?

Но повторил упрямо и даже как-то лихорадочно: — О чем же?

Но Стрижак тоже шатался по миру не для того, чтобы попасть впросак. Часто бывает, что за нахальство бьют, но когда вот так поощряют и просто подталкивают тебя к нахальству не обычному, а бесстыдному, то кланяемся низко и с нами благословение божье.

— Мыслю так. Грамота о сохранении прав и вольностей своих привычных, как обретаться в извечном почтении и всех обычаев древних придерживаться пренепременно.

— Лепо, лепо. — Мостовик снова хлопнул в ладоши и велел Шморгайлику, который возник из-за дверей, как нечистый дух: — Подай еще меду, но не этого, а красного.

Шморгайлик несказанно бы удивился, но не имел на это права, — он молча выполнил повеление Воеводы и исчез, как слюна в воде, а Мостовик пригласил Стрижака сесть, придвинул к столу скамью, потом они отпили меду, и только после этого Воевода достал из ларца драгоценный пергамен, с осторожным шелестом передал его Стрижаку, велел коротко и нетерпеливо:

— Читай.

Стрижак протер свои буркалы, вгляделся в каракули неизвестного древнего писца. Писано было, быть может, лет сто назад, но чернила держались крепко, — видно, кцяжеские были, да и кожа тоже, видать, изготовлена была умело, быть может и заморская, привезенная от ромеев. Стрижак малость разбирался в книжном писании, мог оценить все это, вот только писец то ли пьян был, то ли неловок, то ли просто небрежен, потому писал как попало, да и не то беда, а то, что писал вдоль, и поперек, и накрест, исписал пергамен с обеих сторон так плотно, что и курице негде клюнуть, а ты вот теперь поди, разбирай! Скуп и бережлив был этот человек!

— Ну! — нетерпеливо подгонял его Воевода. — Почто молчишь?

— Хитро написано, — пробормотал Стрижак, отхлебывая мед, — но разберем! Нет такой грамоты, которую человек не разобрал бы. Нужно только запастись терпением. Кто хочет развести огонь, сначала от дыма проливает слезы и только таким способом добывает то, что ему нужно. Или же, как говорит господь: делай дело мое, а я прокормлю тебя.

— Это что: написано в грамоте так? — не понял Мостовик.

— Может, так, а может, и иначе, — бормотал Стрижак. — Слово твое оправдает тебя, слово твое и осудит тебя. Лучше помолчи, ежели есть возможность. Ибо сказано: «Всем властям повинуйтесь». И еще: «Соблюдайте все, елико завещал вам».

— Записано так? — у Воеводы срывался голос. — Так значится в грамоте?

— Почему бы не должно значиться, раз грамота есть. Хуже, когда нет грамоты. А когда она у человека есть, то этот человек уже не простой, а кто? Грамотоносец! Возвышенный над всеми.

— Читай дальше, — хрипло произнес Воевода.

Стрижак, не переставая разглагольствовать, разбирал тем временем каракули на пергамене и удивлялся все сильнее и сильнее, и начинал уже его брать испуг, потому что влип он в такую мороку! Даже когда его стригли позорно, прилюдно, лишая священного сана, и то было веселее, ибо вспоминал одну сестру во Христе, с которой застали его перед этим, и воспоминания эти не относились к самым худшим. Стригли, — значит, было за что. А здесь?

Он читал о каком-то сене. То четыре скирды за рекой, то шесть скирд. Потом — о соломе. Солома исчислялась возами, а за соломой — репа. Так и стояло в грамоте: «Два воза репы». И еще: «Четыре воза репы». Далее прояснилось: «Дерево дубовое тащили из Переяслава. Пшена два меха и рыбы живой ловленой и пива ячневого шесть ведер». Стрижак сообразил, что записи, видно, касались времен отдаленных, когда сооружался этот чудо-мост. Княжий человек, тиун или же сам Воевода, записывал на пергамене все расходы на пропитание рабочего люда и скота. Но и не столько, наверное, рабочего, — что он там может съесть! — сколько лиц почтенных и значительных. Ибо в самой середине пергамена извещалось о митрополите, который приехал, видно, освятить закладку моста.

Митрополит же не имел обыкновения ездить в одиночку, потому что прибыли с ним «два епископа, да архимандрит Печерского монастыря, да еще игумен, да наместник, да диаконов три, да иеромонахов два, да протодиакон, да протопопов два человека, да писаря, келейники, возничие, повара, всего сорок и пять человек. Дано же было им осетра свежего и соленой рыбы две белуги, пять осетров, икры осенней ведро и паюсной два ведра, да живой рыбы: стерлядь великую и пять ушных, две щуки колотки, трех лещей, двух судаков, десять карасей, десять окуней, десять плотвиц, вина два ведра, по ведру трех медов красных и еще вареного, десять ведер пива, хлеба, соли, луку и приправ по вкусу».

Ели же люди! Да еще и пили, хотя и божьи слуги!

— Разбираешь? — спросил Воевода.

— Соображаю, соображаю, повелитель, — задабривая его, пробормотал Стрижак.

Все теперь в нем раздвоилось: зрение, слух, внимание, даже речь. Думал об одном, говорил другое, смотрел на пергамен, а вычитать должен был из него… Грамоту можно читать всяко. Напрямик читают только дураки. Это все равно что брести через Днепр по глубокому. А нужно искать броду. Стрижак уже сообразил, что Воевода в грамоте — как пень. Этому жужжи в ухо что попало, лишь бы только сумел угодить. Но где же ты его найдешь здесь, затаенное и угодное, в этой коже, ежели она сложена совсем, совсем не про то!

После отъезда митрополита писец у моста снова принялся за свое и писал: «Репа дороже той». Ага, начал воровать. Да и кто бы удержался при таком видном деле?

«Капусты хочется» — стояло в грамоте.

Вепрятиной обожрался и осетрами княжий тиун, вот и потянуло на капусту, видать, еще и на кисленькую.

«По три кружки меду вишневого, по пять — меду вареного, по ведру меду цеженого, по ведру пива ячменного».

Вот пили люди! Да только не все. Как и теперь. Одни пьют, а другие лишь слюну глотают.

«Пшена не было».

Мед ведрами пить, так где же ты пшена напасешься?! Князь скуп был. Лишнего на мост не давал.

«Было пшено и рыба была привезена».

Старательный человек, заботился о рабочем люде.

«Репа дороже той».

Ну и злодей!

Пергамен был исписан с двух сторон. Но и на другой стороне то же самое: «Борщик рвали в пуще». А с чем же борщик варили, спросить бы у них!

«Пшена не было, зато репы два воза, а репа дороже той».

Где же он эту репу брал такую дорогую?

«Пусто было».

Да уж когда и пшена нет, то пусто.

«Дубы везли высокогорные с земли Галицкой».

На холоде дерево растет крепче, а в тепле только разнеживается, как и человек.

«Рыбину ловили».

Но удалось ли поймать, забыл записать княжий угодник.

«Пшена не было».

«Ничего не было».

Да было бы у тебя столько счастья, когда ты вот такое писал!

«Много ели!»

Ели, да не все и не часто.