Помоги проекту - поделись книгой:
Я оторвался от созерцания стола, взглянул на нее и с благодарностью отрицательно покачал головой.
Потом я вышел на улицы Дамфриса. Солнце зашло, но было еще светло. Я задумался, не пойти ли в таверну «Глоуб», чтобы послушать колоритные беседы завсегдатаев, тянущиеся из вечера в вечер, или лучше отправиться к дому Энни Лори, который, насколько я припоминал, находился в нескольких милях от Максвеллтауна. После короткого колебания я сел в машину.
Я проехал по мосту через Нит и оказался в том районе к западу от реки, который назывался Максвеллтаун, это имя было дано ему в 1810 году в честь местного лорда — Максвелла из семейства Терреглес. Насколько я знаю, «Энни Лори» обычно связывают именно с этим местом, но на самом деле речь идет об Обрыве Максвеллтона, расположенном в восьми милях к западу от Дамфриса.
Я двинулся по длинной, пыльной дороге и обнаружил, что невозможно разглядеть тот самый обрыв, потому что он находится в нескольких милях в стороне; не удалось мне найти и ни одного указателя на дом, где родилась Энни Лори. Как раз когда я решил прекратить бессмысленные поиски и возвращаться в Дамфрис, я заметил проезжавшего по той же дороге типичного для этих мест внимательного и толкового работника на велосипеде. Он сказал, что дом Энни Лори в пяти-шести милях дальше, справа от дороги, поворот сразу после деревни Кроссфорд…
И через шесть миль пути я оказался перед домом, который, в отсутствие любых других указаний, счел тем самым, о котором говорил местный житель. Он стоял чуть в стороне от дороги, на небольшой возвышенности; это был скромный, приземистый сельский дом, от проезжей части его отделяла стена, а к парадной двери вела дорога в три полосы. В окнах сиял свет. Оставалось предположить, что вскоре кто-то пойдет спать в той самой комнате, где голодала непокорная Энни!
«Энни Лори» — вероятно, самая знаменитая любовная песня, связанная с конкретным человеком. Многие англичане считают, что ее написал Бернс, однако она обращена к мисс Энни Лори (которая, кстати, фигурирует в «Книге пэров» Берка как дочь сэра Роберта Лори), а сочинил ее молодой солдат Уильям Дуглас из Фингланда, отпрыск клана Дугласов из замка Мортон.
Он вернулся с военной службы примерно в 1694 году, обосновался в Фингланде и влюбился в Энни Лори. Традиция гласит, что Энни не возражала против того, чтобы стать возлюбленной Дугласа, однако воспротивились ее родители. Они избрали весьма старомодный метод убедить дочь: заперли ее в комнате до тех пор, пока она не даст слово разорвать отношения с юношей. Она подчинилась. Но вместо того, чтобы «умереть за нее», как было обещано в песне, Уильям Дуглас вскоре сбежал с мисс Элизабет Кларк из Грендойха в Ланарке и женился на ней, а сама Энни Лори вышла замуж за Александра Фергюссона из Крэгдарроха! И это те страстные любовники, молва о которых прокатилась по свету!
Впрочем, популярностью песни мы обязаны не самому Дугласу. Леди Джон Скотт из Споттисвуда переделала текст и сочинила новую мелодию, что сделало песню необыкновенно известной. Одна из странностей литературы заключается в том, что три бессмертные песни были созданы тремя шотландками, которые годами скрывали свое авторство. «Лесные цветы» написала Джин Эллиот, дочь сэра Гилберта Эллиота из Минто, а «Старый Робин Грей» — леди Энн Барнард, как она сама утверждала, чтобы улучшить грубую старинную мелодию!
«Энни Лори» едва ли когда-то издавалась или исполнялась в том виде, как ее сочинила леди Джон Скотт.
Чтобы оценить, как именно она меняла текст, чтобы улучшить оригинал, стоит почитать версию самого Уильяма:
Возлюбленную он описывал в терминах, пригодных для естественной истории:
Думаю, большинство согласятся, что леди Скотт, которая придала Энни Лори такие черты, как изогнутые дугой брови, лебединая шея, а глаза голубые и не «закатывающиеся», оставила последующим поколениям куда более приятный образ!
Что за странная песня! Что есть в ней, кроме мимолетного настроения? Ни в Энни Лори, ни в Уильяме Дугласе не было ничего примечательного. Их роман был совершенно банальным. Просто однажды вечером Уильям пребывал в сентиментальном настроении, а потому сел и сочинил песенку, обессмертившую его любовь к девушке, которая потом вышла замуж за другого!
Я вернулся в Дамфрис с тяжелым чувством, постаравшись проделать обратный путь как можно быстрее.
Оказавшись снова в Дамфрисе, я проехал к таверне «Глоуб», самому удачному памятнику в честь Бернса. Я бы предпочел испытать разочарование от встречи с местом рождения поэта в Аллоуэе, чем увидеть исчезновение «Глоуб». Бернс, верно, улыбнулся бы печально, взглянув на дом, где родился; но как бы он порадовался известию, что в «Глоуб» по-прежнему подают портер и эль, причем таким людям, с которыми он сам привык выпивать в этом скромном заведении. Вероятно, это одно из немногих мест в Шотландии, где Бернс сразу почувствовал себя дома, если бы вернулся из царства теней.
Трагичная судьба мертвых поэтов пасть жертвами комитетов и подвергаться в юбилеи — благословенно редкие — напасти долгих и пафосных речей, произносимых духовными лицами и профессорами, в то время как бакалейщики и промышленники стоят с унылыми лицами, зато в парадном облачении; или они становятся естественной добычей скучных и льстивых обществ, которые при жизни вызвали бы у самих поэтов тошноту! Очевидно, нет способа защитить поэта от его почитателей.
Однако таверна «Глоуб» в Дамфрисе каждый вечер заполняется обыкновенными работягами, дорожными и фабричными рабочими, которые пьют, пока влезает, и распевают песни Бернса, так как понимают их и любят. Почтительность — столь пугающий аспект деятельности всех литературных обществ, — к счастью, полностью отсутствует в «Глоуб». Они называют поэта «старина Робби» и помнят о нем все, что Бернсы стараются позабыть. Я бы назвал это реальностью, и было бы настоящим позором для поклонников Бернса и ученых сообществ по всему миру, изучающих его творчество, доведись таверне «Глоуб» исчезнуть.
Я протиснулся в маленькую комнату, где наливали пиво, наслаждаясь взлетающими вверх и падающими голосами жителей Дамфриса, грубоватыми возгласами, взрывами смеха, доносившимися из соседнего большого зала. Я заговорил с краснолицым, голубоглазым молодым человеком о Бернсе и о «Глоуб», прикидываясь полным невеждой и случайным путником. Это единственный способ вовлечь людей в разговор. Мой настрой чуть не был сбит, когда молодой человек посоветовал мне почитать мою собственную книгу о Шотландии. Я пообещал непременно это сделать. Хозяин заведения, в рубашке с закатанными рукавами, облокотился на прилавок бара и доверительно сообщил:
— Эй, он был тут, в этой самой комнате, но никому не признался, кто он такой.
Он сказал, что сразу узнал бы меня, если бы я только вернулся, и выразил надежду, что однажды ему еще доведется угостить меня выпивкой в благодарность за честное описание его заведения.
Я был так тронут его словами и всеобщим доброжелательным отношением собравшихся к моей книге — я ведь всегда думал, что едва ли можно услышать о себе за спиной нечто хорошее, — что поднял воротник повыше, чтобы скрыть лицо.
Какое же это счастливое и веселое место — таверна в Дамфрисе! Ее жизнерадостность сохраняется, словно памятник тому, кто привносил столько радости в жизнь. В определенном смысле, без Бернса «Глоуб» не имела бы ни такой вдохновенной атмосферы, ни традиции. Вечер за вечером жизнь кипит здесь ключом, оставаясь той, что была знакома ему самому, что существовала в его представлениях.
Я чувствовал себя дома. Теплота и дружелюбие Шотландии встретили меня у самого порога. Так что я пожелал всем доброй ночи и покинул «Глоуб», испытывая странное ощущение, что я — мой собственный призрак. Непривычное чувство, когда тебе рекомендуют тебя самого; и еще более дико думать, что если ты скажешь о себе что-нибудь дурное, посторонние люди станут защищать тебя перед тобой!
Когда часы пробили десять, я вернулся в спальню, в которой имелся умывальник с проточной водой. Все стены номера были обшиты дубовыми панелями, выкрашенными в белый цвет. Некоторое время я смотрел в окно, на широкую, мощеную Хай-стрит. Небольшая группа мужчин продолжала горячий спор даже после того, как их выгнали из пивной; они стояли возле экзотического фонтана, который устроен в память о странной дате, свидетельствующей о своеобразном чувстве юмора: открытие водопровода в Дамфрисе 21 октября 1851 года. Это колоссальное событие для шотландского городка. Каменное основание фонтана вздымается, как огромный свадебный пирог. Наверху сверкают позолотой три журавля, ниже видны четыре позолоченных дельфина, а еще ниже четыре фигуры щекастых африканских мальчиков держат маленьких аллигаторов. Достигнув столь фантастических стандартов жизни, жители Дамфриса посадили вокруг фонтана четыре кактуса. Трудно вообразить более нелепый мемориал полезным свойствам воды.
Последние красные автобусы отправились в сторону Локерби, освещая желтым светом, как прожектором, Инглиш-стрит. В конце Хай-стрит темнел обособленный от остальных зданий силуэт Мид-Стипл, и небольшой кругляшок циферблата на этой башне казался желтым, как лимон. Шаги прохожих становились тише и реже. Не было слышно никаких звуков, кроме голосов спорщиков у фонтана.
— Я не поверю в это, пока сам не увижу! — выкрикнул один из них.
Собеседники зашумели в ответ.
— Я не поверю в это, пока сам не увижу, — упрямо повторил он.
Раздался топот, и группа разделилась. Часть спорщиков ушла. Двое оставшихся продолжали горячо препираться.
— Спокойной ночи, Джок.
— Спокойной ночи, Гэм.
Но парочка не обращала внимания на окружающий мир.
— Говорю тебе, не поверю, пока сам не увижу! — В голосе звучала беспредельная решимость, спорщик мрачно смотрел в темноту. Желтые часы на Мид-Стипл пробили час, и я с удовлетворенным вздохом опустил ставни.
Да… Я снова в Шотландии.
Глава вторая.
Гэллоуэй, бьюкениты и Ковенант
Я приезжаю в Гэллоуэй, очаровываюсь странными видами, совершаю бьюкенитское паломничество, вижу место, из которого происходит набережная Темзы, обретаю собственную версию истории о Роберте Брюсе, посещаю старинный замок Трив и, в запутанном церковном дворе, вспоминаю Священную лигу и Ковенант.
Я увидел Гэллоуэй ясным осенним утром, когда краснела рябина, а леса были едва тронуты золотыми и янтарными тонами. Если бы я ехал дальше той же дорогой, она привела бы меня в Далбитти, но где-то возле местечка с симпатичным названием Бизвинг я свернул к северу.
Я пишу на каменном парапете, с которого видна дорога, петлявшая между серыми стенами. Это не главная трасса, и по ней двигалась лишь сельская повозка, да фермер в том, что здесь называли «военным трофеем» — «форд», случайно попавший на просторы Шотландии! Небольшой арочный мост изгибался над речкой с тихой, глубокой заводью. Я не мог оторвать взгляда от этого водоема, так как был уверен, что стоит подождать подольше — и здоровенная пятнистая рыбина, которая высовывалась из-под воды, вот-вот прыгнет вверх и взлетит.
Серые каменные стены разграничивали поля с обеих сторон дороги. На одном из полей паслось стадо «перепоясанных». Если бы между коровами устраивали конкурс красоты, полагаю, гэллоуэйские «перепоясанные» оказались бы победительницами. Это угольно — черные животные со снежно-белой полосой поперек корпуса, которая колеблется по ширине от фута до ярда. Они придают своеобразный колорит ландшафту, точно так же, как маленькие, черные, забрызганные навозом коровы керри в Ирландии или комолые коровы породы ангус в других частях Шотландии. Поля медленно поднимались в направлении неровных силуэтов холмов, покрытых самой зеленой травой, какую я только видел. Холмы эти низкие и создают ощущение волшебной страны. Если бы они находились в Донегале, вы бы поклялись, что в них прячутся лепреконы. Они завораживают. Кажется, они в любой момент могут открыться и выпустить в наш мир нечто, спящее веками в глубине, под густым вереском. Они выглядят неровными и зубчатыми, будто зелень скрывает руины старых замков. Возможно, если бы их просветили, как рентгеном, мы увидели бы шлемы и мечи, утраченные в древних схватках. Не исключено, что там лежат кости пиктов и римлян. За холмами начинаются болота, продуваемые ветрами, покрытые вереском цвета кларета и полные гудящих пчел.
Через небольшие промежутки вдоль дороги стояли невысокие деревянные платформы, а на них — бидоны с молоком. После полудня бидоны загадочным образом исчезли, так как молоко отправили на переработку. Платформы придавали Гэллоуэю облик хорошо организованного хозяйства…
И вот она! Я был прав! Я едва успел заметить ее краем глаза! Из темной воды взметнулся серебряный силуэт, а потом по поверхности побежала рябь.
Гэллоуэй — суровая земля. Упрямая и неподатливая. Таково было мое первое впечатление. Но как в сильных людях удивляют мелкие слабости и внезапные проявления нежности, так и в Гэллоуэе поразительная красота лесистых равнин и рек, зеленых лугов и белокрылых чаек, свидетельствующих о близости моря, контрастирует с дикими болотными участками и жутковатыми холмами.
Гэллоуэй состоит из двух частей: Кирккадбрайт и Вигтаун. Они занимают изрядный кусок юго-западной Шотландии, там, где она врезается в воды Солуэйского лимана и откуда в ясный день можно разглядеть Ирландию и остров Мэн.
Первое, что английский путешественник должен знать о Гэллоуэе: Кирккадбрайт следует произносить здесь как «Кир-кууууу-бри», а второе — под словом «графство» не подразумевают Кирккадбрайт, речь о Вигтауне. А если нужно как-то назвать Кирккадбрайт, его следует называть Стюартри. Поколение назад считалось крайним нарушением приличий говорить о Кирккадбрайте, как о Корнуолле, Норфолке или Саффолке, но поскольку термин «Стюартри» не признавала почта, такого топографического наименования как бы не существовало, так что на конвертах все равно приходилось писать «Кирккадбрайтшир», то есть «графство Кирккадбрайт».
Однако в разговорах использовался старый термин «Стюартри», ведь население этого края любит свою историю и гордится отличием от соседей, населяющих Вигтаун, который имеет не менее древнюю историю.
Вы можете спросить: следует ли называть графство словом «Стюартри»? Вот объяснение, которое дал мне один антиквар-краевед из Гэллоуэя:
В 1124 году, когда Давид I стал королем Шотландии, он принес в нее множество феодальных идей, заимствованных из Англии. Он был воспитан при дворе своего зятя Генриха I. Одним из новшеств было упрощение судебной системы, в том числе создание территориально-административных единиц. В стране появились «графства» по образцу тех, что норманны создали в Англии. Слово «шир» — «графство» имеет англосаксонское происхождение, оно образовано от «ширан» — «резать» или «разделять», и во главе каждого выделенного района ставился «шир-рив», впоследствии шериф. Эта должность стала наследственной. Когда Арчибальд Грозный стал лордом Гэллоуэя, он назначил своего представителя — стюарда, — который должен был собирать подати на востоке Гэллоуэя, то есть в современном Кирккадбрайте, а западный Гэллоуэй остался под прямым управлением королевского шерифа. Отсюда и появилось понятие «Стюартри», как напоминание официального назначения XIV века, сохраняющееся по сей день…
Вероятно, Гэллоуэй — наименее известный регион Шотландии. И хотя он гораздо доступнее Нагорья, или Хайленда, по географическим причинам он бесконечно более удален. Шотландское нагорье вошло в моду в викторианскую эпоху, а Гэллоуэй оставался замкнутым в своей природной изоляции вплоть до сравнительно недавнего времени. В Гэллоуэй не шла железная дорога — он расположен слишком далеко к югу от Глазго! — пока не построили ветку на Инвернесс и Нэйрн! У меня есть карта Англии и Шотландии, озаглавленная «Карта Великобритании Брэдшо, показывающая завершенную железную дорогу и перспективы ее развития». Она датирована 1850 годом. По этой карте видно, что Гэллоуэй оставался вне основных дорог вплоть до второй половины XIX века.
Главный путь в Шотландию, выделенный на карте красным цветом, шел прямиком от Карлайла в Карнфорт и Глазго, а тонкая черная линия, показывает строившуюся тогда железную дорогу из Карлайла в Дамфрис, а потом через Санкухар в Килмарнок. Но и тогда Гэллоуэй оказался не затронут этим новшеством. Только в 1877 году гэллоуэйский бард, подписывавшийся инициалами «О. Б.», с поразительным энтузиазмом приветствовал открытие новой ветки от Ньютон-Стюарта до Виторна:
Далее поэт наслаждался образом реального Гэллоуэя, которому отныне дана железная дорога:
А после этого он приветствовал саму железную дорогу, отвечавшую коммерческим интересам Гэллоуэя:
И все эти восторги — по поводу строительства железной дороги на сороковом году правления королевы Виктории!
Сэр Герберт Максвелл, которым справедливо гордится Гэллоуэй, вспоминал время до открытия железной дороги на Гэллоуэй. Ближайшими станциями были Дамфрис на востоке и Эйр на севере. Когда он отправлялся в школу, расположенную на юге, приходилось садиться в дилижанс до станции Дамфрис, который выезжал из Портуильяма в три часа ночи, или на колесный пароход «Графиня Гэллоуэйская», который шел до Ливерпуля. Иногда и настоящая графиня Гэллоуэйская путешествовала на свой тезке, в собственном экипаже, который прочно прикрепляли к палубе.
Так Гэллоуэй, отделенный от остальной Шотландии географически и по составу населения, обойденный железной дорогой вплоть до новейших времен, постоянно оставался вне основных коммуникационных путей. Этот регион никогда не стремился во внешний мир, оставался маленькой, независимой страной внутри страны. Его можно было бы назвать шотландским Йоркширом, потому что это, собственно говоря, квинтэссенция Шотландии в миниатюре, со своими нагорьем и низинами, реками и долинами и зелеными равнинами. По другим причинам я мог бы сравнить Гэллоуэй с Восточной Англией.
Норфолк и Саффолк, как Кирккадбрайт и Вигтаун, были веками отделены от остальной Англии топями и реками, что объясняет их заметное отличие. Житель Норфолка напоминает островитянина, то же можно сказать и о типичном обитателе Гэллоуэя.
Как естественно, что древняя провинция, некогда имевшая собственного короля и всегда остававшаяся «себе на уме» в ходе многовековой борьбы то с Англией, то с Шотландией, сохранила острое чувство границы и местный патриотизм, намного более сильный, чем у остальных шотландцев. Человек из Гэллоуэя в чужих странах рад приветствовать другого шотландца, но если он встречает соотечественника из Гэллоуэя, они образуют настоящее землячество.
Имя было Макгаффог.
Я увидел его на вывеске магазина. Я поинтересовался, что это за неизвестный мне клан; но, казалось, никто не находил имя занимательным. В другом городке я увидел еще одну вывеску, с еще менее вероятным именем — Макхарри.
Все это добрые гэллоуэйские имена. Название региона означает «Земля странника Гэла». Источник названия — Гэлл, странник, и Гойдел, или Гэл; мне было любопытно обнаружить всех этих Мак(ов) — или «странников Гэлов», и множество подобных имен можно найти в местном телефонном справочнике.
Вот небольшой список примеров:
| Маккламфа | Макхаффи |
| Маккриндл | Маккинд |
| Макмикин | Мак-Майкен |
| Макскиммин | Маккаббин |
| Маккатчин | Макдэвид |
| Макфэдзин | Макуиртер |
| Макквакер | Макхарри |
Все эти имена с необычным продолжением после приставки «Мак» сформировались в Ирландии, во времена правления завоевателей — норманнов, а потом вернулись и вошли в гэллоуэйскую историю, и их носители гордятся своими фамилиями не меньше, чем потомки древних кланов. Но пока привыкнешь к ним, кажется, что это некий местный каприз или неумелая попытка подражать традиции!
Все эти гэллоуэйские фамилии на «Мак» могли бы пригодиться в комической истории из жизни шотландцев, так странно они звучат.
Жители Гэллоуэя всегда были для историков загадкой. В этом краю проживали пикты, еще в ту пору, когда их южные и северные сородичи давно утратили свою национальную идентичность, растворившись среди ирландцев и скоттов. Разбив пиктов в 844 году н. э. при помощи данов, Кеннет Макальпин, король скоттов Дал Риады, объявил всю центральную Шотландию своим королевством, однако Гэллоуэй остался вне ее границ, как последняя твердыня таинственных пиктов.
О жителях этого региона на протяжении всей истории говорили, что они не сродни другим скоттам. Хартия 1144 года из аббатства Мелроуз была обращена к «норманнам, англам, скотам и галльвегианам всего королевства». Вплоть до XVI века эти люди говорили на совершенно особом языке.
Так что жители Гэллоуэя имеют долгую и почтенную родословную, и я с искренним интересом разыскивал в маленьких городках все новые вывески с необычными именами. Кто знает, какие невероятные следы национального прошлого сохраняются в памяти народа? Если где-то и существует давно утраченный рецепт верескового меда, которым славились пикты, то лишь в глубинах памяти какого-нибудь Макскиммина!
Это суровая земля. Здесь так много случилось, и кажется, она помнит многое, очень многое.
Среди гэллоуэйского вереска стояли некогда римские лагеря, обустроенные на самом краю света для наблюдения за пиктами; из этих лагерей отходили на отдых в Карлайл. Викинги приводили к этим берегам свои корабли, в этих бухтах высаживались ирландские монахи, чтобы просвещать местных жителей и вести к учению Христа. Потом наступил короткий «золотой век», связанный для Гэллоуэя с именем женщины — Деворгиллы, жены Джона Баллиола; под разрушенными сводами аббатства сохранились предания о ее любви.
Норманнская буря разразилась над Гэллоуэем, и небо потемнело от стрел, выпущенных лучниками Уэльса и Селкерка. Первый патриот скоттов, Уоллес, организовывал свой заговор именно в Гэллоуэе. За Брюсом гнались через весь Гэллоуэй, и в Гэллоуэе он нашел ту лохматую, низкорослую лошадку, что унесла его к Бэннокберну. После веков сражений холмы Гэллоуэя услышали пение псалмов и увидели хранителей Ковенанта, собиравшихся посреди болот — это величайшее и самое священное воспоминание этой земли, — а со временем на каждом крошечном церковном дворе появился свой мученик. И среди богатой и изобильной памяти Гэллоуэя это воспоминание — самое крепкое.
Странствуя по дорогам и тропам этого небесного края, я обнаружил, что нахожусь всего лишь в десяти милях от деревни Крокетфорд. Это название пробудило во мне давние воспоминания. Много лет назад я так заинтересовался историей самообмана, что почти убедил себя в необходимости написать об этом книгу. Однако тема оказалась слишком обширной! Пожалуй, такой предмет размышлений стоит отложить на преклонный возраст. Но в заметках, сделанных в тот период, деревня Крокетфорд заняла достойное место в качестве последнего приюта столь великих мастеров построения иллюзий для самих себя, как бьюкениты; их эксцентричное богословие растревожило сонное уединение Шотландии в конце XVIII века.
Итак, я решил направить стопы — или, точнее, колеса — в Крокетфорд, чтобы увидеть, что осталось от одного из самых причудливых эпизодов в долгой истории фанатизма.
Джоанна Сауткотт в Англии и Матушка Бьюкен в Шотландии жили в одно время, и обе были одержимы идеей божественности. Матушка Бьюкен отыскала непреклонного священника — нонконформиста и провозгласила, что он — духовное «Дитя Человеческое», в то время как Джоанна Сауткотт в шестидесятилетием возрасте пришла к убеждению, что вот-вот станет матерью мессии. Обе женщины собрали вокруг себя группы фанатиков, и последователи их существуют вплоть до наших дней.
Элспет Бьюкен, или Симпсон (это ее девичья фамилия), была дочерью владельца гостиницы на дороге между Банффом и Портси. Она родилась в 1738 году. Как и большинство других знаменитых визионеров, в детстве она пасла коров, а когда достигла брачного возраста, вышла замуж за каменщика — неудачника Роберта Бьюкена, невольно даровавшего свое честное имя религиозному фарсу — смехотворному и жалкому одновременно. Элспет была грамотной, умной и обладала даром привлекать людей. Она владела неплохим набором броских библейских цитат, завораживающим талантом предсказывать будущее и поражать воображение слушателей, что — в сочетании с сильным характером — и обеспечило ей успех в качестве «боговдохновенной» личности.
В опасном возрасте — в 45 лет — миссис Бьюкен внезапно обнаружила свои особые отношения с Богом. Это открытие сопровождалось обычными симптомами: постом, видениями и галлюцинациями. Она была невысокой, плотного сложения, внешне довольно симпатичной женщиной со свежим, здоровым цветом лица, а ее голос и манеры отличались, искренностью и убедительностью. Именно в этот период она встретила популярного проповедника, преподобного Хью Уайта из местечка Ирвин в Эйршире. Они восприняли друг друга очень серьезно. Мистер Уайт после некоторых колебаний признал в миссис Бьюкен мистическую женщину из двенадцатой главы Откровения Иоанна Богослова, а она возблагодарила преподобного кощунственным комплиментом — объявила о его божественной природе. После неясного процесса проверки ему присвоили мессианский титул «Дитя Человеческое».
Эта странная парочка начала действовать сообща: Уайт вскоре был лишен прихода, но быстро набирал новых учеников. В работе им помогала миссис Уайт, которая, судя по всему, рассматривала внезапные бурные изменения в прежней мирной семейной жизни как нечто само собой разумеющееся. И обращенных новыми проповедниками становилось все больше! Они собирались по ночам, чтобы послушать Матушку — так теперь называли миссис Бьюкен, — которая активно развивала свои безумные идеи. Она провозгласила себя воплощением Духа Божия и стала учить посвященных правильному дыханию, через которое можно было приобщиться к Святому Духу.
Бернс, по родной стране которого странствовали бьюкениты, встречался с ними; говорят, что он пытался спасти из их сетей девушку по имени Джин Гарднер. Эта Джин, кстати, была предметом восхищения поэта до того, как он познакомился с Джин Армур. Мистер Джон Камерон, написавший замечательный обзор бьюкенизма под названием «Бьюкенитский обман», рассказывал эту историю, настаивая, что именно Джин Гарднер, а не Джин Армур упоминается у Роберта Бернса в «Послании к Дэви, собрату поэта».
Однако поэт не проявил интереса к бьюкенитам, хотя и посетил несколько их собраний — вероятно, из любопытства и, наверное, в обществе «дорогой Джин».
В письме к Дж. Бернессу в 1784 году Бернс писал: «Их сети — это странная мешанина энтузиастического жаргона. Она (миссис Бьюкен) выдает себя за посредника, через дыхание которого можно общаться со Святым Духом, она принимает позы и делает жесты, скандально нескромные. Они напоминают сообщество добродетельных людей, ведут праздную жизнь, демонстрируют нарочитое благочестие, собираясь в амбарах и дровяных сараях, ложатся вместе, подчеркивая, что не совершают смертного греха».
Это достаточно точная констатация фактов. Бьюкениты жили общиной. Отрицали институт брака. О них говорили, что они допускают детоубийство, считая младенцев бездушными животными. Но главное убеждение, вдохновлявшее всю секту, состояло в том, что миссис Бьюкен, минуя предварительную физическую смерть, заберет всех посвященных с собой на небеса.
Кажется невероятным, что эта чепуха могла завоевать большое количество приверженцев, и все же, когда секту изгнали из Ирвина, она насчитывала сорок шесть мужчин и женщин — многие из них были солидными, уважаемыми торговцами и фермерами. Все они отправились вслед за Матушкой и преподобным, известным теперь как «Дитя Человеческое», в неизвестность.
Дороги Шотландии редко видели более примечательную процессию. Первой следовала Матушка Бьюкен в повозке, за ней, также в повозках, бьюкенитки, многие из них совсем юные, розовощекие девицы. Последними ехали мужчины. Матушка Бьюкен обращалась к недоумевающим или даже насмехающимся фермерам и работникам, наблюдавшим за этим необычным шествием.
Например, она сказала садовнику: «Джеймс Макклиш, бросай сад мистера Коупленда, пойди и поработай во славу Господа». — «Спасибо, — отозвался тот, — но Он не слишком был добр к прежнему садовнику».
Они расселились в разных частях Дамфрисшира, снимая амбары и фермы, где их образ жизни, в особенности обычай совместных спален, наряду со слухами о детоубийствах вызвали возмущение соседей — строгих пресвитериан. Как показывает приведенный ниже стих, составленный мистером Уайтом, бьюкениты часто подвергались нападениям:
Самым необычным примером новообращенного того периода можно считать английского фермера, прибывшего из-за Пограничной черты Шотландии; он продал ферму и принес все полученные деньги в общину бьюкенитов.
В безумной истории бьюкенизма самым заметным событием был сорокадневный пост, за которым должно было последовать переселение всей секты в рай. Он начался в 1786 году. Все члены секты, за исключением миссис Бьюкен и преподобного Хью Уайта, в течение сорока дней воздерживались от еды. Они лишь пили воду, а к концу периода некоторые фанатики были на пороге смерти; Матушка обходила их, подавая в ложке раствор патоки. Однако все выдержали испытание, правда, одна девушка после этого стала подвержена истерическим припадкам.
В июле 1786 года предполагалось коллективное восхождение на небеса. Местом для этого события был избран холм Темпланд на ферме Крэгепатток, где Карлейль написал «Сартор Резартус». Были совершены торжественные приготовления. На вершине холма соорудили деревянную платформу, а в ее центре еще одну, более высокую, для Матушки Бьюкен. За несколько дней до события Уайт появился в полном священническом облачении, с поясом и перчатками; он обошел вокруг холма Темпланд, погруженный в глубокое медитативное состояние, возводя глаза к небу, словно желая убедиться, что дует правильный ветер, который обеспечит грядущий полет. Утром назначенного дня истощавшая до призрачного облика компания с трудом взобралась на вершину холма. Мужчины и женщины едва не падали от голода. Они еле-еле переставляли ноги. Однако им хватило сил, чтобы обрить головы, оставив прядь на макушке — они считали, что ангелы подхватят их за волосы, когда понесут на небеса. Также они надели шлепанцы, которые должны были упасть на землю при вознесении.
Они прибыли перед рассветом. Поднявшись на шаткий помост, они ждали восхода солнца. Пение гимнов разносилось далеко, так что его услышал проходивший мимо фермер, мистер Хоссак из Торнхилла. Он увидел сектантов, лица которых были обращены к солнцу, а руки воздеты к небесам.
Поделиться книгой: