Ластики

– Публику, общественность не надо вводить в курс дела, это я понимаю. Информация для прессы, сохранение тайны даже внутри клиники – все правильно. Тем не менее я не уверен, что тайна… на самом деле… Пусть эта палата удалена от остальных, но…

– Да нет же, – перебивает Дюпон. – Говорю тебе, я не видел никого, кроме доктора и его жены; а кроме них, сюда никто и не заходит.

В знак согласия доктор слегка кивает.

– Конечно… Конечно, – не слишком убежденно произносит черный плащ. – Но правильно ли скрывать от полиции… стоит ли соблюдать такую же…

Раненый приподнимается на постели:

– Я тебе уже сказал, что да! Руа-Дозе настаивает на этом. Кроме членов группы, он сейчас не может по-настоящему положиться ни на кого, и полиция не более надежна, чем все прочие. Впрочем, это лишь временная мера: руководители, по крайней мере некоторые из них, будут в курсе дела, как здесь, так и в других местах; но в данный момент мы не знаем, кому в этом городе можно доверять. И пока не поступит новый приказ, пусть лучше все считают меня покойником.

– Да, конечно… А старая Анна?

– Сегодня утром ей сказали, что ночью я умер, что рана у меня была коварная, из тех, что вначале кажутся неопасными, но не оставляют шансов выжить. Я не решался нанести ей этот удар, но так будет лучше. Если бы ее стали расспрашивать, она бы запуталась во вранье.

– Но в газетах написано: «Скончался, не приходя в сознание».

В разговор вмешивается доктор:

– Я им такого не говорил. Наверно, это присочинил какой-нибудь полицейский. Не все газеты это напечатали.

– В любом случае это… я бы сказал, это неприятно. Один, нет, даже два человека знают, что ты не терял сознания: старая Анна и тот тип, который в тебя стрелял.

– Анна газет не читает; кроме того, сегодня она уезжает к дочери и, таким образом, будет избавлена от назойливых расспросов. Что до убийцы, то он видел только, как я заперся в спальне; он не может знать точно, куда он меня ранил. Он будет счастлив узнать о моей смерти.

– Конечно, конечно… Но ты сам говоришь, что у них безупречная организация, что их разведка…

– Их главная сила – это вера в свои возможности, в успех. И на этот раз мы им подыграем. А поскольку полиция до сих пор была бессильна, мы обойдемся без ее помощи, по крайней мере какое-то время.

– Ладно, ладно, раз ты думаешь, что…

– Послушай, Марша, прошлой ночью я почти час говорил с Руа-Дозе по телефону. Мы тщательно взвесили это решение и все его последствия. Это лучший вариант, какой у нас может быть.

– Да… Возможно… А если ваш разговор подслушали?

– Мы приняли необходимые меры предосторожности.

– Да… меры предосторожности… конечно.

– Вернемся к документам: сегодня вечером мне совершенно необходимо взять их с собой, а появиться там я, естественно, не могу. Я вызвал тебя сюда, чтобы ты оказал мне эту услугу.

– Да, да, конечно… Но, видишь ли, это тоже следовало бы поручить полицейскому…

– Ни в коем случае, что ты! И потом, сейчас это уже невозможно. Вообще-то я не понимаю, чего тебе бояться. Возьмешь у меня ключи и после обеда, когда Анна уедет, спокойно зайдешь туда. Там и на два портфеля не наберется. Сразу же принесешь все мне. Я уеду прямо отсюда, около семи часов, на машине, которую пришлет Руа-Дозе, и еще до полуночи буду у него.

Маленький доктор встает и разглаживает складки на своем белом халате.

– Я вам больше не нужен, верно? Пойду взгляну на одну из рожениц. Чуть позже зайду к вам.

Боязливый черный плащ встает тоже, чтобы пожать ему руку:

– До свидания, доктор.

– Всего доброго, месье.

– Ты доверяешь этому типу?

Раненый смотрит на свою руку:

– Вроде бы он все сделал как надо.

– Нет, я не об операции говорю.

Дюпон взмахивает здоровой рукой:

– Что я могу тебе сказать? Он мой старый друг; с другой стороны, ты мог убедиться, что он не болтун.

– Нет, вот это нет… он не болтун, конечно.

– А что ты подумал? Что он пойдет и продаст меня? Чего ради? Ради денег? Думаю, он не такой дурак, чтобы увязнуть в этой истории еще глубже, чем ему уже пришлось. Ему хочется только одного: чтобы я уехал как можно скорее.

– У него такое лицо… Он не кажется… как бы это сказать? Он кажется неискренним.

– Да что ты выдумываешь! У него лицо врача, который немного переутомился, вот и все.

– Говорят…

– Ну да, говорят! Впрочем, про всех гинекологов в этой стране говорят то же самое или очень похожее. Но при чем тут наши дела?

– Да… конечно.

Пауза.

– Марша, тебе очень не хочется идти за моими бумагами?

– Ну почему же… Конечно, я думаю о том, что это не совсем… не совсем безопасно.

– Но не для тебя! Я нарочно не прошу об этом кого-нибудь из группы. Тебе они зла не причинят! Ты же знаешь, они не убивают просто так, кого попало, когда попало. За последние девять дней произошло девять убийств, по одному в день, в одно и то же время – между семью и восемью часами вечера, как будто они обязались быть пунктуальными. Я – вчерашняя жертва, и со мной, как они считают, вопрос решен. На сегодня они определили себе новую жертву, и это, разумеется, не ты, – скорее всего, это произойдет даже, не в нашем городе. И наконец, ты пойдешь ко мне в светлое время дня, когда ни у кого нет оснований бояться.

– Да, да… Конечно.

– Так ты пойдешь?

– Да, пойду… чтобы оказать тебе услугу… раз ты считаешь это необходимым… Но мне не хотелось бы создать впечатление, что я работаю на вашу группу. Сейчас неподходящее время, чтобы афишировать слишком тесные связи с вами, верно? Не забывай, что я никогда не разделял ваших убеждений по основным вопросам… Заметь, я говорю это не потому, что защищаю этих… эту…

Доктор прислушивается к ровному дыханию. Молодая женщина спит. Через часок он снова зайдет к ней. Сейчас только начало девятого. Сегодня вечером, не раньше семи, Дюпон, по его собственным словам, покинет клинику. Почему Дюпон вызвал именно его? Мог бы вызвать любого другого… Не повезло.

Сегодня в семь вечера. Какой длинный день. Почему в таких вот делах всегда обращаются к нему? Отказаться? Нет, ведь он дал согласие заранее. Снова он сделает то, что от него требуют. А как быть дальше? Когда имеешь дело с тем типом, выбора нет! Только этой, новой истории ему еще не хватало.

Тот тип. Он него так просто не отделаешься. Ждать. До семи вечера.

Как может Дюпон втягивать своих друзей в такие авантюры! Марша находит, что это просто наглость с его стороны; да еще изволь делать вид, будто ты в восторге! Разве у него нет жены? Вот пусть бы она и пошла туда. До семи вечера вполне можно связаться и с ней, и с кем угодно.

Уже в дверях маленькой белой палаты он оборачивается к раненому:

– А твоя жена в курсе дела?

– Доктор известил ее письмом. Это было более тактично. Как ты знаешь, мы уже очень давно не виделись. Она даже не захочет взглянуть на мои «останки». Все пройдет как по маслу.

Эвелина… Чем она сейчас занята? Есть ли доля вероятности, что она все-таки придет? Покойники ее не особенно занимают. Кто еще может поинтересоваться? Хотя никто ведь не знает, в какой он клинике. На все расспросы будут отвечать, что это не здесь. До семи вечера.

5

Раз все согласны, это замечательно. Комиссар Лоран закрывает папку и с удовлетворением кладет ее в левую стопку. Дело закрыто. Лично у него нет никакого желания этим заниматься.

Розыски, которые он уже предпринял, не дали никакого результата. Были обнаружены многочисленные и совершенно четкие отпечатки пальцев, оставленные, как нарочно, повсюду; они должны принадлежать убийце, но в громадной полицейской картотеке таких нет. А стало быть, все прочие данные не могут вывести на его след. Осведомители тоже не дали никакой зацепки. Где же в таком случае следует искать? Очень маловероятно, чтобы убийца принадлежал к преступному миру города или порта: картотека составлена так тщательно, а осведомителей так много, что ни один злоумышленник не смог бы проскочить сквозь эту сеть. Лоран знает это по большому опыту. На данный момент ему уже было бы хоть что-нибудь известно.

Так кто же это? Новичок-одиночка? Дилетант? Психопат? Но подобные случаи очень редки; к тому же след дилетанта распознать легко. Напрашивается вывод: некто прибыл издалека только лишь затем, чтобы совершить это убийство и тут же уехать. Хотя вряд ли тут обошлось без серьезной подготовки, уж больно чисто сработано…

Но поскольку центральное ведомство хочет заняться этим делом и даже забирает у него труп, не давая провести экспертизу, то все замечательно. Пусть не воображают, будто его это задело. Для него этого преступления словно бы и не было. В сущности, это все равно как если бы Дюпон покончил с собой. Отпечатки принадлежат неизвестно кому, и раз никто не видел преступника…

Нет, даже лучше: вообще ничего не произошло! От самоубийцы все же остается труп; а тут трупа как не бывало, и высокое начальство просит не вмешиваться. Замечательно!

Никто ничего не видел, никто ничего не слышал. Жертва отсутствует. Что касается убийцы, то он словно с неба свалился, и сейчас, конечно, он уже далеко, отправился обратно.

6

Мелкие крошки, две пробки, кусочек почерневшего дерева: сейчас это стало похоже на человеческое лицо, с апельсиновой кожурой вместо рта. Радужные пятна мазута дополняют причудливую клоунскую физиономию, фигуру в ярмарочном тире.

Или это сказочный зверь: голова, шея, грудь, передние лапы, туловище льва с длинным хвостом и орлиные крылья. Зверь с алчным видом приближается к бесформенной добыче, разлегшейся чуть поодаль. Пробки и кусок дерева все еще на прежнем месте, но лицо, которое из них составилось, исчезло. Прожорливое чудовище – тоже. На поверхности воды осталась только расплывчатая карта Америки, и то лишь если постараться ее увидеть.

«А если перед тем, как распахнуть дверь, он снова включит свет?» Как обычно, Бона не захотел прислушаться к его замечанию. И нечего спорить. Но вышло так, как если бы Дюпон действительно снова зажег свет: Гаринати мог бы перед этим выключать его сколько угодно, однако если бы хозяин дома, поднявшись наверх, включил бы свет перед тем, как распахнуть дверь, получилось бы то же самое. Он появился бы на пороге ярко освещенной комнаты.

Да что там! Так или иначе, но Бона допустил просчет, раз он, кому Бона доверил дом, не выключил свет.

По забывчивости? Или нарочно? Ни то, ни другое. Он собирался выключить свет; через секунду он сделал бы это. Дюпон слишком скоро поднялся наверх. Какой тогда в точности был час? Он сработал недостаточно быстро, вот и все; и в общем, если ему не хватило времени, это еще одна ошибка в расчетах, ошибка Бона. Как он теперь это уладит?

Похоже, Дюпон был ранен. Но это не помешало ему убежать в укрытие; Гаринати явственно слышал, как он запер за собой дверь. Оставалось только уйти. Серая дорожка, двадцать две ступеньки, сверкающие перила с медным шутом внизу. Вещи опять утратили какую-то частицу своей прочности. Револьверный выстрел прозвучал так странно; нереально, фальшиво. Впервые он воспользовался глушителем. Хлоп! Как пневматический пистолет; даже муху не испугаешь. И сразу же все заполнилось ватой.

Возможно, Бона уже знает. Из газет? Для утренних было слишком поздно; да и кому охота сообщать о неудавшемся преступлении? «Попытка убийства: вчера кто-то выстрелил из игрушечного пистолета в безобидного профессора…» Бона всегда знает.

Прошлой ночью, вернувшись домой, Гаринати нашел записку, написанную рукой начальника: «Почему вы потом не пришли ко мне, как мы договаривались? У меня есть для вас работа: они засылают к нам специального агента! Это некий Уоллес, он снимет себе комнату на театре военных действий. Ему бы утром приехать! Все в порядке. Жду вас завтра, во вторник, в десять. Ж. Б.». Как будто он уже узнал об успехе вчерашнего дела. Просто он не представляет себе, что оно могло провалиться. Когда он на что-то решается, это не может не произойти. «Ему бы утром приехать». Все наоборот! Он приехал вовремя.

Отыскать этого Уоллеса не составило труда, но он упустил и его тоже. Но его найти легко. А для чего? Что ему сказать? Когда сегодня, ранним утром, он методично разыскивал Уоллеса в этом квартале, ему казалось, будто он должен срочно сообщить ему нечто важное; но теперь он не знает, что именно. Он как будто бы обязан помочь Уоллесу выполнить задание.

Ладно, первым делом надо сообразить, как исправить вчерашний промах. Встреча назначена на десять. Для Бона имело большое значение, в какой день и в котором часу будет убит Дюпон. Тем хуже для него; пускай на этот раз примирится с неизбежностью. А другие, кого Гаринати не знает, вся Организация вокруг Бона и еще выше, вся эта громадная машина, – остановилась ли она из-за него? Он объяснит, что не виноват, что не успел, что все произошло не так, как планировалось. Но еще не все пропало: завтра, быть может даже сегодня вечером, Дюпон будет убит.

Да.

Он вернется и снова будет ждать его, за живой изгородью, в кабинете, заваленном книгами и черновиками. Вернется по своей воле, с ясным умом, с новыми силами, напрягая внимание, «взвешивая каждый свой шаг». На столе лежит каменный кубик, с закругленными углами, с отполированными, словно от износа, боками…

Развалины башни, освещенные молнией.

Двадцать одна деревянная ступенька, и еще одна – мраморная.

Плиточный пол в коридоре.

Три ломтика ветчины на тарелке, приоткрытая дверь.

В столовой ставни на окнах закрыты; в кухне – тоже, сквозь их щели просачивается слабый свет.

Он идет по газону, чтобы под ногами не шуршал гравий дорожки, которая кажется более светлой, чем клумбы по ее сторонам. Окно кабинета, среднее окно во втором этаже, ярко освещено. Дюпон еще там.

Звонок у калитки молчит.

Без пяти семь.

Нескончаемая улица Землемеров, вся пропахшая селедкой и супом с капустой, от самых окраин, без света, и сеть немощенных проулков между жалкими бараками.

Когда стемнело, Гаринати в ожидании назначенного часа пустился бродить среди вонючих зарослей дырявых тазов и проволоки. Письменные инструкции Бона остались у него в комнате – он давно выучил их наизусть.

Эти документы – точный план сада и дома, подробнейшее описание всех помещений, перечень действий, которые он должен совершить, – документы эти написаны не Бона; сам он написал лишь несколько листков, касающихся собственно убийства. Гаринати не знает, кто был автором остального; вернее, даже авторами, ведь в домике должны были побывать несколько человек, чтобы произвести необходимые наблюдения, запомнить расположение комнат и мебели, изучить привычки обитателей, вплоть до того, какая половица скрипит под ногой, а какая – нет. А еще кто-то во второй половине дня отключил звонок у калитки.

Маленькая застекленная дверь жалобно заскрипела. Убегающий Гаринати толкнул ее чуть сильнее, чем надо было.

Остается еще узнать, как…

Вернуться, не мешкая. Теперь там только глухая старуха. Подняться наверх и проверить все на опыте. Затаившись в темноте, отметить тот миг, когда ни о чем не подозревающая рука включит в комнате свет.

Другой вместо него… Ни о чем не подозревающая рука. Его рука.

Убийца всегда возвращается…

А если Бона знает? Но и здесь торчать нечего! Бона, Бона, Бона… Гаринати выпрямился. Он шагает по мосту.

Похоже, сейчас пойдет снег.

Другой вместо него придет, взвешивая каждый шаг, с ясным умом, по своей воле, свершить неотвратимый акт правосудия.