Помощник квартального даже подскочил:
– Как-как?
– Убивец я, – так же спокойно и твёрдо ответил лохматый детина.
– И кого же ты убил?
– А много разного народишку порешил…
Помощник взглянул на его руки – громадные, красные, как варёные раки, и слегка поёжился.
– И сейчас тоже кого-то хочешь убить?
– Знамо, – кивнул Убивец.
– Кого же, если не секрет?
– А царя.
Тут началось замешательство. Приехал товарищ прокурора Терентьев – молодой, хваткий, делавший стремительную карьеру. Заперся с Убивцем наедине. Стал спрашивать.
– Так за что же ты хочешь Государя убить?
– А за всё.
– За что же именно? Что он тебе плохого сделал?
– Что сделал? – Убивец как бы в недоумении расставлял свои красные клешни. Думал. Потом с поразительной убедительностью отвечал:
– Он царь? Царь. Вот за это, значит, и того.
Больше от Убивца ни Терентьев, ни другие чины ничего добиться не могли. Отправили, было, беднягу на Фонтанку, а он там набросился на кошку: ногой её, проходя коридором, поддел (а руки связаны были!), зубами хвать, – и придушил! Кошка повизжала, поцарапалась, но недолго. Убивец ее выпустил, стал аккуратно шерсть выплевывать. А на морде – набухающие кровью следы кошачьих когтей… Тогда и отправили его сначала в лечебницу, а потом в крепость, в одиночку. Заковали в кандалы, да ещё и на цепь посадили. Между прочим, в лечебнице доктор его спросил: зачем он, дескать, кошку-то невинную растерзал? И получил спокойный ответ:
– Так зима же. Холодно. Уши мёрзнут. А у меня шапки нет…
Когда Комаров это выслушал, он лишь кивнул: «Что ж, это по крайней мере логично…» – и распорядился выдать арестанту тёплую каторжанскую шапку. А потом захотел познакомиться с ним поближе.
Дня через два Комарову донесли: Убивец, доктора говорят, полностью невменяем. Сумасшествием страдает врождённым. Нашли и родителей его – в Чернигове. Отец – спившийся мелкопоместный дворянчик по фамилии Старушкин, мамаша неизвестного роду, кажется, из бывших крепостных. При опросе мамаша плакала и уверяла, что сынок её, Илья, «сызмальства умоврежен». Еще в приходской школе отличился: сорвал с груди учителя Закона Божьего образок и стал топтать его ногами. При этом кричал, что Бога «малевать нельзя, что он невидим. А образа рисуют пьяные дьячки-богомазы, и дают пьяным же мужикам. А мужики их продают на торгу ».
Из дому Илья сбежал, едва ему стукнуло четырнадцать. А братик его, близнец, Петруша, в ту же ночь тоже убёг, перед тем лампадку загасив. И с тех пор оба дома не появляются. Слухи доносились – бродили по Руси, босячили, а потом и вовсе попали в острог. Тем опрос и закончился.
Узнав о Петруше, Комаров тотчас распорядился искать его по городским ночлежкам и притонам.
Однако самое поразительное донесение поступило позже. По ночам Убивец, которого, как уже сказано было, посадили в одиночку и приковали цепями к стене, оглашает крепость страшным рыком:
– Передайте царю – мол, Убивец к нему идет! Да скорее скажите, мучители!..
Этого рыка боялись не только стражники, но и заключённые. Иные выдумали греметь чашками и кружками в двери, чтобы заглушить страшный голос.
И вот Убивец пришёл.
Его держали двое здоровенных жандармов за цепи, прикованные к рукам. К ногам Убивца тоже были прикованы две чугунные гири, – и босые ноги казались такого же цвета, как и чугун. Позади Убивца наготове стояли ещё два жандарма.
Убивец поднял на Комарова остекленевшие глаза, тряхнул сизым чубом.
– Так это ты, значит, царя хочешь убить? – спросил Комаров.
Убивец долго не отвечал, потом расплылся в дикой улыбке, оскалив белые, крепкие зубы. И внятно ответил:
– Я. А то кто же?
Комаров подал знак жандармам; они ослабили цепи; руки Убивца опустились. Он снова взглянул на Комарова. На этот раз во взгляде появился какой-то интерес.
– Садись, Илья, – ласково сказал Комаров.
– Это на что?
– На стул, – недопоняв, ответил Комаров.
– Не… этого нам без надобностей. Мы и постоять завсегда могём. На что мне, спрашиваю, садиться? Рази токмо беседы для?
Комаров нахмурился. Витиеватый язык выдавал в Убивце вовсе не такого уж простачка. По крайности, простачок был явно начитан. А может быть, и нарочно хитрил. С такого станется…
– Нет уж, садись, Илья, – сказал Комаров и усмехнулся. – А то вдруг разговор у нас и вправду выйдет долгим…
Илья сел. Комаров сам подал ему стакан чаю с наколотым сахаром и будничным голосом спросил:
– А что, Илюша, братец твой, Петруша, тоже в городе?
– А где ж ему быть, – отозвался Убивец, наливая чай в блюдце и шумно прихлёбывая. Кусок сахару он совал в чай и откусывал, блаженно жмурясь.
– А позвать ты его можешь?
– Позвать-то завсегда могём. Только зачем?
– А вот поговорим сейчас, и поймёшь – зачем.
Илюша разгрыз сахар и сказал:
– Ежели позвать Петрушу надоть – тогда вели мне в каморе фортку отпереть.
– Зачем? – удивился Комаров.
– А я в фортку свистну – Петруша и прибежит…
Разговор и впрямь вышел долгим. Сначала – при жандармах. Потом недоумевающих жандармов удалили из кабинета. И наедине разговор продолжался так долго, что караульные за дверью забеспокоились. Начали заглядывать. Увидели: Убивец мирно сидит, закинув обе ноги на стол, вместе с гирями. А Комаров расхаживает у окна, покуривая папироску.
Комаров сказал:
– Ну что, хорошо поговорили, Илюша?
– Хорошо, Ляксандр Владимирыч!
– Ну и ладно. Возвращайся в крепость и жди теперь. Насчет этой «фортки» я распоряжусь. Понял? – И Комаров позвал жандармов.
Убивца вернули в крепость, в одиночку с решётчатой дверью. И мимо этой страшной камеры по очереди, как будто невзначай, то и дело водили арестованных. Особенно часто – Леона Мирского.
ЭХО
– Я не дурак, совсем не дурак! Я правильно всё делаю, а только папенька меня ещё не может на войну брать!
Эти слова раздались из комнаты, где играли великие князья и княгини.
Гувернантки, бонны и гувернёры не сразу догадались узнать, что случилось: мальчики ведь всегда так дерзки и самоуверенны в их возрастах.
Взрослые вошли в комнату. Увидели такую сцену. Вокруг наследника, Николеньки, бегают младшие, разгорячённые, злые; показывают на Николеньку пальцами и кричат:
– Он дурак! Смотрите, – какой он дурак!
И младший, Александр, кричал особенно зло:
– Дурак! Дурак… Совсем дурак!
Цесаревич Николенька оглядел всех невидящими, полными слёз глазами. И выбежал из дверей на улицу, в яркий сине-белый мартовский сад.
Стали разбираться – и вот что выяснилось.
Мальчики всегда играют в войну и в государей. Во время одной из таких игр (семья гостила в Павловске у бабушки, «старшей» императрицы, вдовы Николая I) цесаревич Николенька, старший сын августейшего монарха Александра II, возьми да и заяви:
– Папке сейчас трудно! Очень трудно. Ему там, на войне в Крыму, вот как трудно: и из ружей стреляют, и из пушек!
Восточная война уже закончилась; но вся страна жила свежими воспоминаниями о её позорном исходе.
– А ты бы взял, да и помог бы папке! – сказал средний великий князь, Александр, подшучивая.
– Да, я помог бы! Только разве меня, такого маленького, на войну возьмут?
– А ты прикажи приказ – и возьмут! – подначивал Александр. – Ты же цесаревич!
Хотя цесаревичу исполнилось только четырнадцать, его будущее предназначение было всем известно; и детей воспитывали в духе избранности Николеньки. Вот и теперь Николенька приосанился:
– А вот возьму – и прикажу!
– Да как же тебя, дурака такого, на войну-то возьмут! – злобно расхохотался Александр. – Ты же у нас старшенький, по престолонаследию! А старших на войну не берут! Берегут их!
– И вообсе, – глубокомысленно заметила младшая, любимица императора, Мария, сидевшая на полу, – сталсый долзен дома сидеть, на тлоне.
– И вообще, – подхватил Александр, – по престолонаследию на случай войны царь у нас не царь! – Александр уперевшись руками в бока, громко захохотал.
И, видя, наконец, что достиг цели, закричал:
– Разыграли дурака на четыре кулака!.. Ну, не дурак ли?
И даже начал показывать пальцем.
После этого случая почти всех бонн и гувернанток в течение короткого времени сменили. В августейшей семье, узнав о происшествии, решили свернуть всё к обычной детской шалости, хотя и довольно злобной. Сам император во время семейного чая поманил Александра-младшего к себе, посадил на колено и, указывая на Николеньку, смотревшего букой, строго спросил:
Поделиться книгой: