Помоги проекту - поделись книгой:
– Я ведь не обычный член Главного совета, – заметил он однажды, когда я не известил его об одном из своих решений. Этим он хотел подчеркнуть и свои контрольные функции в нашем наркомате. Выполняя эти функции, Жданов не всегда брался отстаивать нашу позицию, если она расходилась с мнением верхов. Так, он не поддержал меня, когда я возражал против посылки подводных лодок в глубь финских шхер к порту Або (речь идет о событиях советско-финляндской войны. –
На этот раз я, кажется, убедил Андрея Александровича в том, что корабли целесообразно перебазировать в Усть-Двинск. Жданов предложил мне написать об этом Сталину, но не захотел говорить с ним сам. А дело-то было спешное.
Я сразу же направил письмо, но ответа не получил. Так случалось нередко. Поэтому, направляясь в Кремль, я постоянно держал при себе папку с копиями наших писем. В кабинете И.В. Сталина, улучив момент, раскрывал ее: «Вот такой-то важный документ залежался. Как быть?»
Часто тут же на копии накладывались резолюции. На этот раз я напомнил о своем письме и решении Главного военного совета ВМФ о перебазировании кораблей. Сталин, правда, резолюции писать не стал, но устно дал свое согласие.
Вернувшись к себе в наркомат, я первым делом позвонил командующему Балтфлотом: действуйте, разрешение получено… Беспокоились мы и о Таллине – главной базе Балтийского флота. Расположенный в Финском заливе, Таллинский порт был плохо защищен от нападения с севера. К тому времени рейд еще не успели оборудовать хорошими бонами и сетями, а на нем ведь стояли два линкора. Посоветовавшись с начальником Главного морского штаба и командующим флотом, решили перебазировать линкоры в Кронштадт. Всего за несколько дней до войны из Таллина ушел «Марат», а второй линкор, «Октябрьская революция», перебазировался только в июле, когда уже шла война, с большим риском» [147] .
Из приведенного ясно, что сторонником перевода части сил флота в базы южной части театра был сам вождь, причем делал он это в прямом приказном порядке, не посвящая даже военных моряков в свои замыслы. Интересно отметить и другое – пытаясь вывести корабли из базы, расположенной всего в 120 км от границы, но в то же время не решаясь перечить Сталину, Н.Г. Кузнецов предложил перевести ОЛС и 1-ю БПЛ в Усть-Двинск, что вряд ли было хорошим выбором. Дело в том, что и в Риге, и в Усть-Двинске еще только предстояло создать флотскую инфраструктуру и запасы материально-технических средств. А главное, при базировании здесь корабли попадали в ловушку, поскольку западный выход из Рижского залива – Ирбенский пролив – мог быть легко блокирован минными постановками, а северный – пролив Моонзунд (Мухувяйн) – был мелководным и не позволял пройти крейсерам. Очень скоро командованию КБФ пришлось столкнуться со всеми этими проблемами, а тогда, в конце мая, в Либаве пришлось оставить больше половины подлодок 1-й бригады (15 из 23 [148] ), а также ремонтировавшийся эсминец «Ленин».
Либава – небольшой латвийский город – занял в истории российского флота особое место. В 1890–1908 гг. для базирования кораблей русского Балтийского флота в 3 км севернее города здесь под руководством военных инженеров Корсакевича и Мак-Дональда был построен «военный порт Александра III». Он состоял из обширного аванпорта, двух искусственно вырытых бассейнов, внутреннего вычерпанного землесосами канала, соединяющего аванпорт с бассейнами, и групп береговых сооружений, располагавшихся по северную сторону канала. С городом порт соединяется необычным разводящимся поворотным Воздушным мостом. В самые суровые зимы льдом покрывались лишь внутренний канал и бассейны, но своевременная прокладка ледоколом ледового канала обеспечивала бесперебойную работу порта. Между внутренними бассейнами, примыкавшими друг к другу под прямым углом, разместился судоремонтный завод «Тосмаре». Вокруг города для сухопутной обороны было выстроено кольцо фортов.
Именно в Либаве собиралась в свой поход печально известная 2-я Тихоокеанская эскадра, потерпевшая сокрушительное поражение в Цусимском морском сражении. Здесь же в 1906 г. был сформирован первый в русском флоте отряд подводного плавания. В годы Первой мировой войны Либава была маневренной базой. Учитывая ее близость к границе Германии, до которой было всего около 120 км, русские корабли и суда покинули гавань порта Александра III уже к 30 июля 1914 г. До середины 1915 г., когда войска кайзера заняли город, Либаву использовали русские и английские подводные лодки, действовавшие на немецких коммуникациях в Балтийском море. В период существования Латвийской республики база пришла в запустение – у правительства не было ни средств, ни потребности в ее содержании. Все это обусловило большой объем работ по приведению базы в удовлетворительное состояние, и к лету 1941 г. далеко не все из них были закончены.
Сухопутную оборону баз флота и побережья должны были осуществлять войска Прибалтийского Особого военного округа. В первой половине мая штаб округа получил директиву НКО и НГШ РККА № 503920/сс/ов, которой предписывалось «с целью прикрытия отмобилизования, сосредоточения и развертывания войск ПрибОВО к 30 мая 1941 года… разработать детальный план обороны государственной границы Литовской ССР от Паланги до иск. Капчиамиестис, план противодесантной обороны побережья Балтийского моря к югу от залива Матсалу и островов Даго и Эзель». Далее в документе ставились задачи армейским объединениям. На приморском направлении в районе прикрытия № 1 переходила к обороне 27-я армия генерал-майора Н.Э. Берзарина. В соответствии с директивой в ее состав включались «67-я стрелковая дивизия; 189-я стрелковая дивизия; 3-я отдельная стрелковая бригада; береговая оборона побережья и островов Эзель и Даго; пограничные части.
Начальник района – командующий 27 армией. Штарм – Рига.
Границы слева – Мажейкай, иск. Паланга.
Задачи:
а) обороной побережья от залива Матсалу, Паланга (иск.) и островов Эзель и Даго не допустить высадки на побережье и на острова морских десантов противника. На острове Эзель особое внимание обратить на оборону залива Тагалахт;
б) береговой обороной островов Эзель и Даго во взаимодействии с КБФ, авиацией и береговой обороной Виндавского побережья и полуострова Ханко закрыть флоту противника вход в Рижский залив через проливы – Ирбенский, Соела и Суур-Вейн и выход в Финский залив;
в) оборона базы в Лиепая;
г) быть готовым оказать помощь живой силой гарнизону обороны островов Эзель и Даго» [149] .
Следует отметить, что к началу войны 27-я армия имела несколько иной состав, чем указан в документе. 189-я дивизия в ее состав так и не прибыла, зато в нее входили 22-й (180-я и 182-я стрелковые дивизии) и 24-й (181-я и 183-я стрелковые дивизии) стрелковые корпуса, которые были образованы в 1940 г. в результате переформирования войск бывших эстонской и латвийской армий. Латвийский корпус находился под Ригой, эстонский – между Тарту и Псковом. Кроме того, в районе Таллина находилась 16-я стрелковая дивизия 65-го корпуса, которую планировалось перебросить в район Шауляя и передать в состав 8-й армии, но этого до начала войны сделать не успели из-за нехватки железнодорожных вагонов.
Поскольку 3-я особая стрелковая бригада находилась на Моонзундских островах, в первых боях на приморском направлении участие приняла только 67-я стрелковая дивизия (командир – генерал-майор Н.А. Дедаев), в которую входили 56, 114-й и 281-й стрелковые, 242-й гаубичный и 94-й легкий артиллерийские полки, 99-й противотанковый и 389-й зенитный артиллерийские дивизионы, 11-й разведывательный (имел на вооружении 16 малых плавающих танков Т-38 и 10 бронеавтомобилей БА-10), 83-й саперный, 64-й автомобильный, 36-й связи, 72-й медико-санитарный батальоны, 194-й полевой пункт связи, 56-й полевой автохлебозавод, 583-я полевая касса госбанка. Численность дивизии составляла около 7 тыс. человек. Однако 114-й стрелковый полк с одним артдивизионом базировался в районе Вентспилса, 389-й зенитный артиллерийский дивизион – в районе Риги [150] , 83-й саперный батальон находился в Паланге на строительстве оборонительных сооружений. Дивизия была переведена с территориальной на кадровую основу еще в 1938 г., первой вошла в Латвию в конце 1939 г., была достаточно хорошо вооружена, укомплектована опытным командным составом. Следует заметить, что указанное соединение по итогам боевой и политической подготовки за 1940 г. являлось лучшим в Прибалтийском Особом военном округе.
Накануне войны, в связи с возраставшей угрозой нападения немецких войск, командование дивизии и военно-морской базы провело отдельные мероприятия для повышения боевой готовности сил и средств. Приказом командующего флотом от 19 июня для военно-морской базы была установлена оперативная готовность № 2. Она предусматривала: 4-часовую готовность к выходу в море боевого ядра флота и 6-часовую готовность к вступлению в боевые действия остальному составу флота, форсирование ремонта кораблей, несение дозора у всех баз и систематическую разведку на море. Авиация флота была рассредоточена на оперативных аэродромах. С 20 июня были взяты под охрану узлы связи и введена светомаскировка, поскольку начиная со следующего дня планировалось провести учения местной противовоздушной обороны.
Тем временем 56-й стрелковый и 94-й артиллерийский полки вышли из Либавы на учения по отражению воздушных и морских десантов противника на 40-км участке от Либавы до Павилосты. Вопреки тому, что писалось в литературе советского периода, проведенное по горячим следам политуправлением КБФ расследование боев и эвакуации Либавской ВМБ показало, что «совместные действия Л[ибавской] ВМБ с 67 сд до войны не были отработаны. Единственное, что было сделано, это 21.6.41 г. была отработана таблица взаимодействия артиллерии базы и сд по отражению десанта противника с моря. Кроме того, единое оперативное руководство в Либаве было установлено [всего] за несколько часов до военных действий. Только в 01 ч. 22.6.41 г. командир 67 сд, прибыв в штаб ЛВМБ, объявил, что база входит в его оперативное руководство». Такое подчинение было заранее предусмотрено совместным решением Генерального штаба РККА и Главного морского штаба (ГМШ), и можно только сожалеть, что оно не было осуществлено еще в мирное время [151] . Комдиву Дедаеву пришлось уже в ходе боев вникать в состав сил и средств, которыми располагала база, и принимать решение по их использованию на сухопутном направлении.
Впрочем, имелся и еще один итог столь позднего создания единого руководства обороной ВМБ: Дедаеву оказались не подчинены некоторые части, которые находились в районе Либавы, но организационно не входили ни в состав дивизии, ни в состав ВМБ. Например, многочисленные строительные подразделения армии и флота (не менее трех батальонов), а также пограничники. Охрана государственной границы возлагалась на 25-ю погранзаставу (начальник лейтенант Запорожец) 12-го погранотряда (начальник майор Якушев), штаб которого располагался в Руцаве. Личный состав погранотряда насчитывал 1190 человек. Но и этим список не исчерпывался.
Военный совет Прибалтийского Особого военного округа в феврале 1941 г. принял решение о создании 41-го (Лиепайского) укрепленного района с целью прикрытия этого важного участка со стороны госграницы. 4 июня УР был сформирован, но сведениями о том, что в нем был хотя бы один полностью построенный дот, мы не располагаем. Комендантом укрепрайона был назначен опытный военный – дивизионный комиссар С.П. Николаев, упоминаемый иногда в воспоминаниях участников обороны города как «командир с двумя ромбами на петлицах». Известно, что С.П. Николаев занимал ряд ответственных должностей в армии в середине 1930-х годов, закончил Военно-инженерную академию имени В.В. Куйбышева. Известны также имена заместителя коменданта укрепрайона по политической части полкового комиссара М.А. Васечкина и начальника артиллерии укрепрайона С.Е. Белобородова. Все они погибли в боях за город.
Другой частью являлся 148-й истребительный авиаполк 6-й смешанной авиационной дивизии ВВС 27-й армии, дислоцировавшийся на Батском аэродроме восточнее города. Полк располагал 69 истребителями И-153, из них 55 в боеготовом состоянии. Правда, к ним имелось всего 33 пилота, поскольку остальные находились на переучивании на новый истребитель МиГ-3. Если добавить к этому списку подразделения 10-й стрелковой дивизии 8-й армии, оборонявшей государственную границу от истоков р. Юра до Балтийского моря у Паланги (полоса шириной 80 км), то станет ясно, что противнику на пути к Либаве предстояло сломить сопротивление не менее чем 15–20 тыс. советских воинов. Правда, эти силы не были объединены под единым командованием, были разбросаны на значительной территории, что позволило во многих ситуациях громить их по частям.
Для наступления на Либаву германское командование выделило 291-ю пехотную дивизию (504, 505, 506-й пехотные, 291-й артиллерийский полки; генерал-лейтенант К. Херцог), непосредственно подчиненную штабу 18-й полевой армии. Дивизию усиливали морской ударный батальон (Marinestosstruppenabteilung) корветтен-капитана фон Диста и флотская специальная команда (Sonderkommando) капитан-лейтенанта Биглера, а также 530-й дивизион морской артиллерии. Немецкие танковые подразделения в боях за Либаву участия не принимали, хотя не исключено, что дивизия была усилена несколькими батареями штурмовых орудий StuG III. Не участвовал, вопреки некоторым советским мемуарам, и немецкий бронепоезд – он просто не мог двигаться по широкой советской железнодорожной колее, пока ее не перешьют на немецкий лад. Общую численность немецкой группировки тоже можно оценить в 20 тыс. человек, но в большинстве конкретных боев противник имел преимущество.
Как же прошла в Либаве ночь на 22 июня?
Начнем с выяснения того, когда именно в Либавской ВМБ была объявлена боевая готовность № 1. Командующий флотом В.Ф. Трибуц в своих мемуарах утверждал, что связался с командиром базы капитаном 1 ранга М.С. Клевенским по прямой телефонной линии в период 23.00–23.30 21 июня. «В 23 часа 37 минут 21 июня весь состав флота был готов к немедленному отражению нападения противника, о чем было доложено народному комиссару ВМФ», – утверждал бывший комфлота. Однако между разговором по телефону с командиром базы и реальным приведением ее в боевую готовность лежит огромная разница. Поставил ли Клевенский своим подчиненным задачу отражать силой оружия всякую попытку нападения, как того требовала директива наркома ВМФ? По многочисленным свидетельствам – нет!
Вот что писал в донесении о своем первом боевом походе командир «Л-3» капитан 3 ранга П.Д. Грищенко: «22.06.41 в 04.30 был разбужен сильными взрывами бомб. Выйдя из помещения, увидел пять немецких самолетов над Либавой. Личный состав был уже на ПЛ и готов открыть огонь. На вопрос у оперативного дежурного штаба Либавской базы, можно ли нам стрелять, последний ответил: «А разве подводные лодки могут стрелять?», и, установив, что могут, дал отказ, ссылаясь на неясную обстановку. Видя такую неясность, я побежал на ПЛ и решил открыть огонь, но по пути меня встретил специалист СКС и дал прочесть шифровку командующего флотом, где он категорически приказывает прекратить разговоры о войне и заняться боевой подготовкой. Прочитав такую шифровку, я решил не стрелять и принял самолеты противника за свои, которые производят учения по плану МПВО, накануне объявленные по радио. Радиовахту на ПЛ приказал не закрывать. В 7.00 22.06.41 г. получил радио по флоту: «Война с Германией»; самолетов уже над Либавой не было. Таким образом, обстановка до 7.00 22.06.41 г. не была ясна, и все были уверены, что это учение» [152] .
Примерно в тех же выражениях вспоминает начало войны в Либаве и другой очевидец, штурман субмарины «С-9» старший лейтенант В.В. Правдюк: «Ночью мы проснулись от звуков артиллерийской стрельбы. Я успокоил жену, сказав, что это обычные учения противовоздушной обороны – готовимся к войне… В 6 часов утра, как обычно, встал, попрощался с женой и сыном и ушел, не ведая, что расстаемся не на две недели.
Выйдя на улицу, необычно пустынную, обратил внимание на дворников. С противогазами загоняют всех прохожих в подворотни (подумал, что продолжаются учения по ГО), меня, поскольку был в форме, пропустили беспрепятственно. Однако на автобусной станции, кроме меня и незнакомого мне капитана 2 ранга, других пассажиров на военный городок не оказалось, хотя обычно в это время толпа командиров и сверхсрочников штурмовала автобусы.
Лодка стояла у стенки Военной гавани с работающим на подзарядку аккумуляторных батарей дизелем. Только тут я узнал о начале войны. Каким-то образом меня не оповестили при объявлении общей тревоги, несмотря на наличие телефона на квартире (хотя при всех, довольно частых учебных тревогах меня всегда вызывали)».
Еще более непохожую на подъем по тревоге картину приводит торпедист подлодки «Спидола» П.В. Ермолаев: «22 июня 1941 года утро было обычным. Подъем, зарядка, завтрак и корабельная работа. В 9 или в 10 часов началась пальба, в воздухе летали фашистские самолеты. Была дана и нам команда вести обстрел… Я помню, как мы обстреливали фашистские самолеты утром 22-го… Поскольку мы были разоружены, нам пришлось снаряды носить со склада. Делали мы это как-то вроде не всерьез, с шутками, как на учении, хотя обстановка и атмосфера последних дней в душе каждого заставляла к чему-то быть готовым, чувствовалось недоброе».
Из всего вышеизложенного можно сделать вывод, что никакого централизованного объявления тревоги в базе не было. Тревога объявлялась лишь на отдельных кораблях по инициативе их командиров или дежурно-вахтенной службы, остальные же члены экипажей прибывали в части по собственной инициативе. Столь спокойное отношение к взрывам бомб и стрельбе зенитных батарей (экипаж «Спидолы» даже не поднялся раньше положенного по обычному распорядку дня!) объяснялось тем, что уже до этого в городе в течение двух дней велись учения ПВО, о чем повсеместно сообщалось в объявлениях и плакатах. Когда же личный состав собрался на кораблях, он был дезориентирован шифровкой комфлота, о которой упоминал П.Д. Грищенко. Ее наличие подтверждает и комбриг Н.П. Египко, к которому она поступила в 01.00. Жаль, что мало кто из читавших обратил внимание на подписное время шифровки – 17.00 21 июня. Получилось так, что она была отправлена раньше приказа перейти в готовность № 1, а поступила позже. Моряки же отрабатывали команды в порядке поступления…
Общая ситуация неразберихи, растерянности, а временами даже паники подтверждалась и материалами расследования политуправления КБФ: «В 04 ч. 22.6 был первый налет и бомбежка города немецкими самолетами. Вначале населением города это было принято, как учебный налет наших самолетов. Руководством же дивизии и ЛМВБ, вплоть до речи т. Молотова по радио, нападение немцев было оценено не как начало военных действий, а как провокация, хотя частям и кораблям еще до речи т. Молотова были даны указания отражать огнем и всеми имеющимися средствами самолеты противника.
Был такой казус: командир Либавского порта Синкевич, несмотря на то что немцы непрерывно бомбили город, отказывался выдавать частям и кораблям оружие, ссылаясь на то, что правительством не объявлена мобилизация и личному составу кораблей оружия по табелю не положено. Потребовался категорический приказ командования базы».
Следует сказать, что главной целью налетов вражеских бомбардировщиков являлся отнюдь не порт и стоявшие в нем корабли, а аэродром 148-го авиаполка. Еще около 4 часов утра наблюдатель 841-й зенитной батареи матрос Колотенков услышал гул самолетов, подходивших со стороны моря. Согласно инструкции Колотенков немедленно объявил по батарее боевую тревогу и доложил по телефону на КП о приближающихся самолетах. С КП дивизиона последовала команда: «Огня не открывать». Самолеты шли в направлении Батского аэродрома, откуда вскоре послышались сильные взрывы.
Капитан Герхард Бэкер (Gerhard Backer), служивший в бомбардировочной группе III./KG 1 и принимавший участие в первом налете, впоследствии вспоминал: «В 02.11 (приводится среднеевропейское летнее время, которое на час меньше московского. –
В результате первого внезапного удара, согласно журналу боевых действий 27-й армии, было уничтожено всего четыре истребителя, ранено три красноармейца. За первой группой с небольшим интервалом последовали новые эскадрильи и звенья бомбардировщиков. Всего в течение суток немецкие самолеты появлялись в районе Либавы 15 раз, совершив 135 самолето-пролетов. Только 7-я эскадрилья вылетала бомбить Батский аэродром еще дважды. «Хотя большое количество истребителей стояло на поле, ни первый, ни третий налеты не встретили противодействия, – вспоминал фон Коссарт. – Если первый удар был, видимо, внезапным, то третий разрушил взлетную полосу и повредил самолеты. При второй атаке самолеты И-16 (на аэродроме базировались И-153. –
Очевидцем последующих ударов по аэродрому стал замполит 6-й сад А.Г. Рытов, который сразу же после получения тревожных донесений вылетел туда из Риги. Буквально перед его взлетом офицер оперативного отдела принес последнюю шифровку из штаба ВВС округа, где в очередной раз подчеркивалось: «на провокации не поддаваться, одиночные немецкие самолеты не сбивать». Видимо, здесь, как и у моряков, свою роль сыграла плохая организация радиосвязи и слабая подготовка шифровальщиков, которые приводили к тому, что время прохождения шифрованных радиограмм нередко занимало до 8–9 часов.
«В Либаве я застал невеселую картину, – вспоминал Рытов. – Аэродром рябил воронками, некоторые самолеты еще продолжали тлеть. Над ангарами стлался дым, а языки пламени дожирали остатки склада горюче-смазочных материалов.
– Плохо дело, товарищ комиссар, – доложил майор Зайцев (командир 148 иап. –
Сигнал воздушной тревоги прервал наш разговор. Истребители пошли на взлет.
– Идемте в щель. Сейчас будет второй налет, – сказал майор…
– Сколько же будем играть в кошки-мышки? – спросил Зайцев, когда мы вылезли из щели. – Смотрите, что они, гады, наделали, – обвел он рукой дымящееся поле аэродрома. – Нас бомбят, мы кровью умываемся, а их не тронь.
– Потерпи, Зайцев, приказа нет, – уговаривал я командира полка, хотя у самого все кипело внутри от негодования.
«Юнкерсы» начали сбрасывать фугасные и зажигательные бомбы. Нет, это не провокация, а самая настоящая война! Прав Федоров (командир 6 сад. –
К нам подошел комиссар Головачев (замполит 148 иап. –
– До каких пор нам руки связанными будут держать? – Он зло пнул подвернувшийся под ногу камень. – В общем, докладываю: летчики решили драться, не ожидая разрешения сверху. За последствия буду отвечать вместе с ними.
Я связался по телефону с членом Военного совета округа и доложил обстановку в Либаве, надеясь получить совет или приказ. Но он ничего вразумительного не сказал. Напомнил только об одном:
– Что будет нового – докладывайте.
Стало ясно, что в этой труднейшей и запутанной ситуации приходится рассчитывать только на свой боевой опыт и поступать так, как подсказывает партийная совесть» [153] .
Очевидно, именно после этого эпизода пилоты по собственной инициативе отразили налет, описанный в воспоминаниях Коссарта. Лишь около 10 часов полк получил приказ о начале боевых действий и разрешении неограниченно применять оружие. В течение дня некоторые из летчиков провели по шесть воздушных боев. В этот день они доложили о двух победах – капитан Титаев и старший политрук Кудрявцев сбили по одному бомбардировщику типа «хейнкель». По немецким же данным, бомбардировочная эскадра KG 1 «Гинденбург» в первый день войны никаких потерь не понесла. В любом случае баланс оказался не в пользу советской стороны – до конца дня бомбардировкой на аэродроме было уничтожено восемь «чаек». По утверждению фон Коссарта, немецкие радисты даже перехватили передачу открытым текстом: «Нечем прикрыть с воздуха. Наш истребительный полк погиб под бомбами». Вечером по приказу командира 6-й смешанной авиационной дивизии полк перелетел в район Риги. Так как на 28 истребителей не имелось пилотов, эти машины пополнили графу «неучтенная убыль», которая вскоре стала основной в потерях материальной части советских ВВС в ходе летне-осенней кампании 1941 г. Таким образом, уже в первый день войны Либавская ВМБ осталась без прикрытия истребительной авиации с воздуха, и вся тяжесть противовоздушной обороны легла на зенитчиков. Истребительная авиация Балтийского флота, даже при всем желании, прикрыть Либаву не могла, так как ближайший флотский сухопутный аэродром Кагул находился на острове Сааремаа.
22 июня стало единственным днем обороны, когда командование ВМБ хоть как-то интересовалось действиями на морском направлении и ставило задачи подчиненным кораблям. Еще утром подлодки «М-81» и «М-83» вышли для несения ближнего дозора у базы, но этого показалось мало, и вечером Клевенский добавил к ним «Л-3» и «М-79». Остальные субмарины требовалось немедленно перевести в Виндаву и Усть-Двинск. Старшим над либавской группой подлодок 1-й БПЛ являлся командир 3-го дивизиона капитан 3 ранга А.К. Аверочкин, которому и надлежало выполнить это приказание. До вечера из порта ушли «Лембит», «Калев», «С-9», «М-77» и «М-78» (последняя утром 23 июня потоплена в районе Виндавы немецкой подлодкой «U 144». –
Единственным светлым пятном стали оборонительные минные постановки, выполненные тральщиком «Фугас» (старший лейтенант В.Л. Гиллерман). В течение 22–23 июня он, несмотря на постоянные атаки с воздуха, выставил на подходах к базе шесть полей (206 мин образца 1912 г.). До конца года на его минах погибли немецкий охотник за подлодками «Uj 113» (10 июля), сторожевик «V 309» (28 октября), тральщики «M 1706» (31 октября) и «M 1707» (22 ноября), а также, возможно… советская подлодка «С-10» (капитан 3 ранга Б.К. Бакунин), которая вечером 27 июня самовольно покинула позицию в устье Данцигской бухты и пошла в Либаву. Еще до того, как на нее успели передать запрещающий приказ, в ночь на 28 июня был получен сигнал «Авария подводной лодки», который не мог исходить ни от кого, кроме «С-10». Поскольку к этому времени она уже должна была подходить к порту, а корабли и самолеты противника, по имеющимся документам, на ее потопление не претендуют, наиболее вероятной причиной гибели является подрыв на минах.
Тем временем тяжелые бои разгорелись на сухопутном направлении. В 4 часа утра передовые отряды 291-й пехотной дивизии под прикрытием огня артиллерии перешли границу и атаковали советские пограничные заставы и подразделения 10-й стрелковой дивизии.
В течение утренних часов начальник 12-го Либавского пограничного отряда принял решение сосредоточить все находившиеся на охране побережья пограничные заставы к штабам пограничных комендатур, организовать из них взводы и роты, которыми и вести бой с наступавшим противником до подхода частей Красной Армии. К 12.00 это решение было выполнено. Левофланговая 5-я пограничная комендатура к 13.30 заняла оборону на шоссе в районе местечка Руцава. Командование возглавил начальник штаба отряда майор В.А. Черников. Исходя из условий лесисто-болотистой местности, позволявшей движение в основном только по шоссе, ограниченности своих сил и учитывая умение пограничников скрытно действовать, майор Черников построил боевой порядок углом назад. Из имевшихся шести станковых пулеметов два были приданы роте, оборонявшейся в центре, на дороге, и по два – фланговым ротам. Резерв в составе взвода был расположен за боевым порядком правофланговой роты. Вперед была выслана разведка в составе отделения.
В 15.30 появилась немецкая разведка в составе 14 мотоциклистов. Их пропустили в район обороны центральной роты, где огнем из пулеметов, автоматов и винтовок всех уничтожили. В 16.20 появилась вторая разведывательная группа противника в составе 30 мотоциклистов. Эта группа повторила судьбу первой. В 16.40 разведка доложила о приближении колонны пехоты силою до батальона. Когда враг подошел на 50 метров к району обороны центральной роты, по колонне с фронта и флангов был открыт огонь из станковых и ручных пулеметов, автоматов и винтовок. Внезапность настолько ошеломила немецкие подразделения, что они даже не попытались развернуться в боевой порядок, а в панике стали отступать назад по дороге. Резервный взвод, выдвинутый к этому времени Черниковым на дорогу, встретил врага огнем. По команде майора все три роты с разных направлений атаковали ошеломленного противника и штыковым ударом завершили разгром колонны. В этом бою пограничники захватили 45 мотоциклов, 6 станковых и 12 ручных пулеметов, много автоматов и винтовок, насчитали на поле боя около 250 вражеских трупов.
В 20.30 пограничная комендатура была атакована пехотным батальоном противника, усиленным ротой бронемашин и штурмовых орудий. Пограничники связками гранат подбили два вражеских орудия, но остальные ворвались в район обороны центральной роты и почти полностью уничтожили ее. Не имея противотанковых средств борьбы, пограничная комендатура отошла с дороги в район местечка Папе, а к 22 часам в район селения Ница (17 км южнее Либавы), где соединилась с передовыми подразделениями 67-й дивизии. На следующий день остатки пограничников отошли к селению Бернати, где с 14.30 и до вечера вели тяжелый бой с превосходящими силами противника. В этом бою погибли майор В.А. Черников и почти весь личный состав пограничной комендатуры [154] .
В то время как на приморском шоссе весь день продолжались ожесточенные бои, на северо-восточном шоссе после захвата Кретинги немецкие части продвигались, вообще не встречая сопротивления. Уже к 12 часам 22 июня передовой отряд усиленного 505-го полка вошел в Скуодас, выполнив тем самым задачу дня. Вечером противник пересек литовско-латвийскую границу и утром 23 июня без боя занял железнодорожную станцию Прекуле (30 км восточнее Либавы), углубившись за 34 часа с начала войны в советскую территорию на глубину 70 км.
Генерал Дедаев не знал и половины происходившего на подступах к городу, но уже после полудня он понял, что задача дивизии состоит теперь в обороне базы не с моря, а с суши. В 15.20 22 июня он доложил в штаб армии: «Части 10 сд отступают по донесению быстро. Находятся подходом Руцава; Либаву без крепкой помощи удержать трудно. Просим поддержки. Либаву обороняет строительный батальон, на Либаву сделано 13 налетов. Зенитная артиллерия не задерживает [самолеты противника]» [155] . Дело в том, что главные силы дивизии находились севернее города на учениях, и, если бы не героическое сопротивление воинов 10-й дивизии и пограничников, ситуация могла сложиться так, что Либава могла быть захвачена внезапным ударом уже к утру 23 июня, так же как и равноудаленная с ней от границы станция Прекуле. В ответ командарм Берзарин радировал: «Либаву держать, ни в коем случае не оставлять. Сил у вас достаточно. Доносите обстановку» [156] . После этого Дедаев отправил в направлении Руцавы два батальона 281-го полка: один на автомашинах, а другой эшелоном. К ним также присоединился разведбат дивизии капитана Шапошникова. Вечером они в районе Ницы вступили в соприкосновение с противником. 56-й полк (без одного батальона, оставленного для обороны побережья севернее Либавы), 3-й батальон 281-го полка и артиллерия дивизии вернулись в город, где приступили к созданию оборонительных рубежей.
В течение всего дня 23 июня на южных подступах к городу велись тяжелые оборонительные бои. Встретив упорное сопротивление в районе Ницы, противник начал обходить оборону советских частей с востока. В 12 часов его подразделения попытались форсировать р. Барта. Однако действиями 281-го стрелкового полка, поддержанного огнем гаубичного артиллерийского дивизиона, эта попытка была отбита. Тем не менее во второй половине дня батальоны полка вынуждены были под давлением превосходящих сил врага отойти к Либаве. В бою погиб командир 281-го стрелкового полка подполковник И.К. Есин. И все-таки непосредственная угроза порту на тот момент отсутствовала, поскольку на пути противника оказалось широкое Либавское озеро, а лесисто-болотистая местность вокруг него затрудняла наступление.
С этого дня защитников базы активно поддерживали 23-я и 27-я стационарные 130-мм батареи и 43-я разведэскадрилья капитана Вахтермана. Ее тихоходные гидросамолеты были превращены в бомбардировщики (могли брать на внешнюю подвеску до 400 кг бомб) и приступили к бомбардировкам войск противника, двигавшихся на Либаву с юга. Только за 23 июня летающие лодки совершили до 100 вылетов и нанесли сильные удары по колоннам врага в районе р. Барта. И лишь около 19 часов, когда передовые немецкие части находились уже в полутора километрах от аэродрома эскадрильи на озере Дурбе, командир военно-морской базы приказал ей перебазироваться в Ригу. Эвакуация проходила в спешке, и в сейфе комэска оказались оставлены секретные документы: техописания МБР-2 и авиабомб, наставления по боевой деятельности минно-торпедной и разведывательной авиации ВМФ. Сотрудники 3-го управления (военная контрразведка) собирались арестовать Вахтермана, но к тому времени, когда они узнали об утрате документов, он был уже мертв. 4 июля его летающая лодка производила рекогносцировку одного из озер близ Таллина, откуда предстояло действовать эскадрилье. Из окружающего озеро леса прогремел одиночный выстрел, которым командир эскадрильи был убит.
Утром 23 июня по приказу командующего КБФ была отправлена на восток и 18-я железнодорожная 180-мм батарея. Как писалось в расследовании, «на пути командование батареи получало ряд провокационных слухов даже от официальных лиц (некоторые начальники станций сообщали, что впереди немцами взорваны ж.д. мосты, на самом деле все они были не тронуты на всем пути следования батареи)». 24 июня батарея прибыла в Ригу, отразив в пути следования несколько налетов авиации противника.
Тем временем 505-й немецкий полк полковника Лоймера изменил направление своего движения на 90 градусов и начал наступление на Либаву с востока. На своем пути противник вновь не обнаружил советских частей, и тогда возник дерзкий план внезапной атаки с использованием обычного железнодорожного поезда, захваченного на станции Прекуле. По-видимому, немцы собирались этим железнодорожным десантом занять мосты между городскими фортами постройки начала века и обеспечить движение через них передового отряда, двигавшегося следом на автотранспорте. На возражение машиниста, что в Лиепае красные, немецкий офицер ответил: «Они уже оставили Лиепаю, и туда можно ехать свободно. Но, смотри, за каждую ошибку получишь пулю!» – и пригрозил пистолетом. В шести вагонах поезда находилось до сотни немецких солдат – два усиленных взвода с пулеметами.
Когда поезд проходил станцию Гавиезе (она расположена в 16 км от Лиепайских укреплений), дежурный по станции И.Н. Огоньков заметил в поезде немецких солдат и по телефону срочно сообщил об этом в Либаву. Железнодорожники отреагировали молниеносно и нашли асимметричный ответ – навстречу вражескому эшелону был направлен паровоз. Инициатива принадлежала помощнику военного коменданта станции старшему лейтенанту Антонову. Немцы, находящиеся в поезде, заметили двигавшийся на них с большой скоростью паровоз, они стали подавать сигналы, а затем, остановив состав, пытались дать задний ход, но было поздно. Через 12 минут после того, как паровоз вышел со станции, произошло столкновение, локомотивы сошли с рельсов, из паропроводов со свистом вырывался пар, вагоны были сильно повреждены. Из покореженных дверей и выбитых окон вагонов выбирались перепуганные солдаты. Крушение произошло вечером 23 июня у разъезда Крустоюмс в 6,5 км от станции Лиепая и в 2 км от бывших городских укреплений. Впрочем, вражеские солдаты вскоре пришли в себя и, соединившись с передовым отрядом полка, двинулись на Либаву в пешем порядке. Вскоре они вступили в боевое соприкосновение со спешно высланной навстречу ротой 56-го стрелкового полка и отрядами морской пехоты. Их совместными усилиями возможный прорыв врага был сорван, хотя ему и удалось овладеть поселком Гробиня в 6 км от города и Батским аэродромом, где он развернул свои артиллерийские и минометные батареи, начавшие обстрел порта. Нельзя проигнорировать тот факт, что внезапное появление противника на окраине города с совершенно нового направления вызвало у некоторых бойцов и даже командиров панику и бегство со своих позиций в тыл.
Чем же на протяжении дня 23 июня занималось командование военно-морской базы? В материалах расследования на этот вопрос давался следующий ответ: «С началом военных действий в результате нажима противника на Либаву выяснилось, что сил для обороны Либавы с суши недостаточно. Командованием базы было принято решение сформировать из частей базы морские отряды. Был сформирован ряд отрядов из береговых частей, и часть личного состава была взята с кораблей, причем проводилось это без учета сохранения боевой готовности кораблей. Всего отряд составлял до 700 человек, все это возглавлялось генерал-майором береговой службы т. Благовещенским. В обстановке, когда противник проявлял активные действия на сухопутном фронте и бездействовал со стороны моря, а в ЛВМБ такая обстановка и была, командование ЛВМБ допустило в своем руководстве крупнейшую ошибку, закончившуюся тяжелейшими последствиями. Эта ошибка заключалась в том, что командование базы было приковано к руководству на суше и совершенно забросило все боевые средства, находившиеся на море».
Вывод кораблей из базы был прекращен. К вечеру 23 июня с большим трудом удалось вывести из дока подлодки «С-1» и «С-3», причем первая из них не могла идти своим ходом, так как не был окончен ремонт дизелей, а вторая – погружаться. Так и не была устранена мелкая поломка на «малютке» «М-80», из-за которой она не могла самостоятельно пополнять запасы сжатого воздуха, необходимого для всплытия. Отчасти работы на подлодках были сорваны по причине того, что практически весь личный состав береговой базы 1-й БПЛ во главе со своим командиром интендантом 1 ранга К.П. Павловым был сведен в отряд морской пехоты и отправлен на рубеж обороны по р. Барта. Экипаж эсминца «Ленин» смог ввести в действие два из четырех котлов корабля, что обеспечивало ему 24-узловой ход. «Когда утром 23-го эсминец самостоятельно отошел от стенки и встал под прием мазута, – вспоминал военфельдшер корабля И.С. Амосов, – моряки плакали от радости». Их радость была не случайной. Тот же Амосов писал, что еще в предыдущий день, сразу после речи В.М. Молотова по радио, командир эсминца капитан-лейтенант Ю.М. Афанасьев съездил в штаб базы и вернулся с приказом «Корабль подорвать и всем на фронт!». Тогда экипаж заверил командира, что сможет ввести в строй механизмы в кратчайший срок, что и было выполнено. Эсминец принял полный запас мазута и был готов к переходу, но команды выйти в море все никак не поступало.
Тем временем командование базы с утроенной энергией взялось за формирование отрядов морской пехоты. Руководство этим осуществляли замполит ВМБ полковой комиссар П.И. Поручиков и заместитель начальника политотдела батальонный комиссар М.И. Дьяченко. При этом Поручиков, желая подбодрить моряков, сообщал им явную дезинформацию, которая при опровержении суровой действительностью приводила лишь к еще большей панике. Так, например, он заявлял, что «на всех фронтах наши войска имеют успехи; в Германии началась революция; 2 немецких полка перешли на нашу сторону» и т. д. По его поручению 25 июня в политотделе базы для информирования бойцов была составлена сводка, излучавшая еще больший оптимизм: «… Взяты Бухарест, Варшава, наши войска от Берлина в 60 км, Хельсинки окружены». «Взбодренные» таким образом моряки шли на передовую, где сталкивались с упорно и умело атаковавшими немецкими солдатами, которых тяжело было заподозрить в революционных настроениях и желании перейти на сторону РККА. Неудивительно, что в такой ситуации многие паниковали. Невероятной казалась сама ситуация, когда к вечеру второго дня войны не мы осаждали стены передовой военно-морской базы врага в Мемеле, а противник штурмовал Либаву! Это отчасти и предопределило трагедию, разыгравшуюся в ночь на 24 июня.
Из материалов расследования политуправления КБФ: «Обстановка на фронте Либавы с 23 на 24.6 заключалась в сильном нажиме противника и некотором продвижении его на отдельных участках. В общем же в момент уничтожения указанных выше кораблей противник находился от г. Либавы в 12–15 км. Ружейной и пулеметной стрельбы в городе не было слышно. Но противник обстреливал артогнем город. В этой обстановке в ЛВМБ происходили следующие события.
Вечером 23.6.41 г. командир базы т. Клевенский приказал командиру дивизиона ТКА капитан-лейтенанту т. Осипову приготовить катера для эвакуации штаба, причем, как показывает т. Осипов, к нему затем прибежал оперативный дежурный штаба капитан Большев и сообщил: «Немцы уже в городе и режут наши семьи». Остальные командиры кораблей запрашивали штаб, что им делать. Оттуда отвечали: «Действуйте по обстановке». К этому надо добавить, по указанию со штаба базы младший командир-подрывник (фамилии сейчас никто не помнит) пришел к командирам кораблей и заявил: «Все с Либавой кончено», что он имеет указания со штаба базы взорвать минный склад и что к взрыву все подготовлено, поэтому просит все боевые средства убрать на рейд. Что было выполнено. В 04.20 24.6 был взорван минный склад [157] .
В эту же ночь был подорван ЭМ «Ленин», причем, как показывает начальник штаба базы капитан 3 ранга т. Радкевич, в 18 ч 23.6 к нему обратился по телефону командир БЧ-2 ЭМ «Ленин» и доложил, что миноносец к подрыву готов, ему было сказано: «Все оставить так». В результате, когда к ночи 23.6 обстановка усложнилась и всем командирам со штаба отвечали: «Действуйте по обстановке», ЭМ «Ленин» был подорван, за ним подорвали все шесть указанных выше подлодок [158] и минный склад» [159] .
Как именно проходил подрыв подлодок, вспоминал торпедист подлодки «Спидола» Ермолаев: «Все [встали] по местам, оделись по-парадному… Начальство совещалось, затем развели по лодкам и начали подрывные работы, вернее подготовка… Во время подрыва кораблей подводная лодка «С-3», которой командовал капитан-лейтенант Костромичев (он не подчинился приказу), ушла с бухты в море. Он выходил из дока и делал разворот к пирсу и не стал, а ушел… Подводная лодка («С-3» было на рубке) делала переход и разворот к пирсу, послышался голос командира: «Ложись, полный вперед», и они ушли без приказа… Нам тогда всем хотелось быть на его корабле, мы завидовали им за смелость, за сохранение корабля… Мы им завидовали, считали их счастливыми, они ушли в море, а [мы], «пехота», подорвали лодки и эсминец «Ленин».Из двух этих описаний можно сделать ряд интересных выводов. Во-первых, никакой паники среди экипажей не было – у моряков было время, чтобы переодеться в парадную форму, подготовить корабли к подрыву. Да и из-за чего было паниковать, если ни одного вражеского солдата матросы не видели, как не слышали и стрельбы из стрелкового оружия. Из документов и воспоминаний однозначно вытекает, что источником паники был сам штаб базы, откуда прибыло как минимум два человека (оперативный дежурный и подрывник), утверждавших, что с Либавой «все кончено». Есть и прямые указания на то, что Клевенский в тот момент изменил своему рефрену «Действовать по обстановке» и все-таки отдал прямой приказ на подрыв эсминца и подлодок. По крайней мере, именно это утверждал на суде Афанасьев. Клевенский же в своем отчете об обороне базы доказывал, что «командир эсминца «Ленин», приняв отходившие в беспорядке части за противника, не доложив об этом на КП и не приняв никаких мер не только к обороне, но и по выяснению истинной обстановки, взорвал миноносец «Ленин» и отдал приказ взорвать подводные лодки». Можно только удивляться тому, сколько лжи может заключаться в одной лишь фразе! Здесь и отходящие в беспорядке части, которых на самом деле не было, и якобы отсутствие докладов на КП, и непринятие мер по отражению ударов наступающего противника, которого в действительности никто не видел, и, наконец, приказ о взрыве лодок, которые Афанасьеву не подчинялись ни в каком отношении! Должность «старшего в группе ремонтирующихся кораблей» ему придумали Клевенский и прокуратура КБФ – ведь никакой группы не было хотя бы потому, что из взорванных подлодок только «С-1» и «С-3» к началу войны числились в ремонте, а остальные – в строю. У субмарин был свой старший – командир «С-1» капитан 3 ранга И.Т. Морской, который и по званию и по опыту службы вряд ли нуждался в советах со стороны Афанасьева. И напротив, Клевенский, который сам по «происхождению» являлся подводником (в 1933–1938 гг. командовал тихоокеанскими «Щ-113» и «Л-13»), в той ситуации проявил по меньшей мере поразительное равнодушие к судьбам своих коллег.
Подрыв эсминца, подлодок и склада происходил на глазах у многих моряков других кораблей и катеров и фактически послужил сигналом к массовой эвакуации или, если угодно, стихийному бегству. Были взорваны флотский танкер «Горняк», ледокол «Силач», паровая шаланда «Тунгуска», плавучая мастерская «Хабаровск», буксир КП-4. Уничтожались объекты базы, а командиры ее подразделений (например, начальник гидроучастка инженер 3 ранга Шаталов и начальник ОХРа капитан-лейтенант Свирса) самовольно убывали в Ригу и Виндаву. Город спешно покидало и мирное население, в первую очередь семьи советских, партийных работников и военнослужащих. В 3 часа 30 минут 24 июня из города ушел последний железнодорожный эшелон. Не дождавшись указаний и считая, что раз подлодки взорвали, с минуты на минуту в порту появится противник, акваторию базы покинули катера охраны рейда, а около 5 часов утра – дивизион пограничных катеров «МО» в составе девяти вымпелов. Еще раньше, вечером 23 июня, с возникновением неразберихи из базы ушел тральщик «Фугас». Оба командира отрядов катеров, проявляя сознательность и инициативу, брали под охрану желавшие выйти в море транспорты и уводили их в Виндаву. Правда, таких оказалось только три – паровая шаланда «Амга» с русским экипажем и эстонские пароходы «Майя» и «Мееро» [160] . Экипажи остальных судов, в большинстве своем ранее принадлежавших Латвии, выходить в море не захотели, поскольку и так находились «дома». К этим же стихийно образовавшимся конвоям могли бы присоединиться и «Ленин», и подлодки, но они к тому времени были уже бессмысленно уничтожены. Погибла к этому моменту и единственная попытавшаяся выйти в море «С-3». Утром 24 июня в районе маяка Ужава не имевшую возможность погрузиться субмарину атаковали два немецких торпедных катера и после продолжительного боя потопили. Из числа около сотни подводников, которые эвакуировались на ней из Либавы, противник смог подобрать с воды только 18 человек, остальные погибли.
«Таким образом, – подводились итоги в расследовании, – в ночь с 23 на 24 июня вследствие растерянности и паники в руководстве ЛВМБ были уничтожены без вынужденной на то обстановки все находившиеся в Либаве боевые корабли, самостоятельно распущены и ушли все обеспечивающие средства, подорван минный склад и т. д., и в базе остался только дивизион ТК в составе пяти катеров» [161] .
Царившая в руководстве базы растерянность и паника усугублялась постоянными перебоями со связью между командованием дивизии и штабом 27-й армии, а также неясностью общего положения на фронте. В свою очередь, в штабе армии тоже не до конца представляли себе обстановку, сложившуюся вокруг города. В оперсводке 27-й армии на 8 часов утра 24 июня указывалось: «1. Противник продолжает нажим на Либаву, распространяясь мелкими группами на сев[ер], сев[еро]-восток. Положение Либавы точно не установлено, но имеются непроверенные данные, что гарнизон Либавы держится…
4. 67 сд – двумя батальонами 56 сп и 281 сп ведут бои, удерживая Либаву… (данные требуют проверки, приняты меры к выяснению). 114 сп и 1/56 сп (1-й батальон 56-го стрелкового полка. –
В состав дивизии включены до 600 чел[овек] из различных частей, дивизия имеет возможность их вооружить, имея 800 винтовок» [162] .
В следующей оперсводке уточнялось, что связь со штабом 67-й дивизии [163] потеряна с 0 часов и по состоянию на 15.20 все еще не восстановлена. Еще в конце предыдущих суток командарму Берзарину стало ясно, что имевшихся сил для удержания Либавы недостаточно, тем более что четыре из девяти батальонов дивизии все еще продолжали охранять побережье между Павилостой и входом в Ирбенский пролив. В условиях, когда войска и мирное население были охвачены настоящей десантоманией, снять их оттуда и перебросить к городу не было никакой возможности.
Дело в том, что на рассвете 24 июня береговые батареи в районе Ужавы и Павилосты обнаружили неизвестные транспорты с катерами, по которым незамедлительно был открыт артиллерийский огонь. После того как они отошли в море, приказом командира Прибалтийской ВМБ контр-адмирала П.А. Трайнина на разведку вылетели летающие лодки 41-й и 43-й разведэскадрилий, которые в 10.20 обнаружили миноносец и четыре транспорта в районе Ужавы и еще два транспорта в 10 милях южней. Информация о том, что враг собирается высадить крупный десант, немедленно ушла в штаб КБФ, где сразу же решили нанести по судам удар авиацией. Пока летчики готовились к вылету, выяснилось, что обнаруженные катера и суда были теми самыми «беженцами» из Либавы, которые «действуя по обстановке» покинули порт незадолго до рассвета. Поскольку штаб Либавской ВМБ не оповестил никого об их уходе и направлении движения (а скорей всего и вовсе не знал о факте их выхода), обстрел береговыми батареями был неминуем. Лишь во второй половине дня катера и суда смогли обменяться опознавательными сигналами с батареями и войти в гавань Виндавы. Это оказалось весьма своевременным, поскольку примерно спустя час в этом районе показались самолеты всех трех ударных полков ВВС КБФ – 1-го минно-торпедного (мтап), 57-го и 73-го бомбардировочных.
Не обнаружив обещанного десанта противника, 23 машины 1-го мтап (еще 21, под которыми были подвешены торпеды для низкого торпедометания, вернулись на базу) пошли на запасную цель – Мемель, где и сбросили свой бомбовой груз. Из 23 ДБ-3 и 9 СБ 57-го полка девять ДБ-3 бомбили Шилуте, такое же число Мемель, а остальные вернулись обратно. 28 СБ 73-го полка (еще 15 вернулось) не могли достигнуть Мемеля из-за ограниченной дальности полета и сбросили бомбы на две шаланды в гавани Павилоста, который к тому времени уже был занят противником. Над Мемелем противодействие нашим самолетам осуществлялось исключительно силами зенитной артиллерии, которая, при стрельбе на большие высоты, продемонстрировала свою полную неэффективность (правда, два ДБ-3 1-го мтап оказались разбиты при посадке – один при вынужденной, другой скапотировал на таллинском аэродроме). С воздуха эффект бомбардировки выглядел настолько впечатляюще, что сразу после налета командующий ВВС КБФ генерал-майор В.В. Ермаченков доложил начальнику штаба КБФ адмиралу Ю.А. Пантелееву:
«Товарищ начальник штаба! Военно-морской базы Мемель у фашистов больше нет!
– Куда же она девалась?
– Мы все там разбомбили…» [164]
Мемель, конечно же, никуда не делся, тем не менее его бомбардировка не прошла незамеченной. По немецким данным, в городе погибло 23 человека, а еще 250 лишились крыши над головой. Этот налет стал единственным крупным ударом советской авиации по объектам на немецкой территории за весь 1941 год! И все-таки сложно считать, что этот налет оказал хоть какое-то влияние на сухопутную обстановку в районе Либавы, как это пытался показать в своих мемуарах командующий флотом Трибуц.
Тем временем штаб армии предпринимал более реальные меры, чтобы оказать помощь гарнизону. Еще вечером 22 июня для борьбы с возможными авиадесантами противника южнее и юго-западнее Риги была создана группа войск в составе 28-го мотострелкового полка 28-й танковой дивизии (подполковник Шеразедишвили) и двух батальонов Рижского пехотного училища (один на автотранспорте, другой передвигался по железной дороге). Уже днем 23 июня полк получил задачу восстановить сухопутную связь с Либавой, но в 12.30, находясь на марше, подвергся удару девятки бомбардировщиков, потерял 5 машин, 10 человек убитыми и 30 ранеными. Очевидно, после этого командование полка потеряло связь с реальностью и начало дезинформировать командование армии о своем истинном местоположении и действиях. В 14.30 от него поступило донесение, что полк развернул 1,5 батальона перед Гробиня (то есть в 6 км восточнее Либавы, там, где в этот момент находился передовой отряд 505-го немецкого полка!) и вступил в бой с мелкими подразделениями врага, которые особого сопротивления не оказывают. Командование армии приказало полку решительней уничтожать противника. На самом же деле, по данным штаба Прибалтийской ВМБ, полк только в 8 часов утра 24 июня проследовал через Кулдигу, то есть находился все еще в 75 км северо-восточнее города. С кем он воевал, вообще не понятно – в немецких описаниях боев под Либавой никаких попыток деблокировать город ударами извне вообще не отмечено.
Согласно официальному описанию, «по пути эти части (к мотострелковому полку позднее присоединился и один курсантский батальон. –
В самой Либаве к утру 24 июня ночная паника стала понемногу утихать, а командование дивизии и базы наконец-то взялось за мобилизацию всех наличных сил и реорганизацию рубежей обороны. Всю оборону разделили на три участка: северный – между берегом моря и Тосмарским озером, восточный – между Либавским и Тосмарским озерами и южный – между Либавским озером и побережьем. Оборона северного участка была возложена на 32-й отдельный местный стрелковый батальон капитана Пышкина. Его поддерживала 23-я батарея береговой обороны и прикрывала с воздуха 842-я зенитная батарея военно-морской базы. Южный участок защищал так называемый морской отряд, сформированный в основном из личного состава береговой базы 1-й БПЛ, батальон 56-го полка и остатки двух батальонов 281-го полка. Морской отряд насчитывал около 300 матросов и офицеров, в том числе 40 мичманов – выпускников Высшего военно-морского училища им. М.В. Фрунзе, прибывших накануне войны в Либаву для прохождения штурманской практики на подводных лодках. Его поддерживали 27-я батарея береговой обороны, батареи 94-го легкого артиллерийского и 242-го гаубичного полков, а с воздуха прикрывала 502-я зенитная батарея военно-морской базы. Восточный участок в дополнение к подразделениям 56-го полка занял батальон, сформированный из курсантов училища ПВО (полковник А.А. Томилов), а также отряд, сформированный на базе флотского полуэкипажа (260 человек). Комендантом участка являлся начальник училища Благовещенский. Уже утром к ним присоединился отряд морской пехоты, сформированный из экипажа эсминца «Ленин» (старший лейтенант А.И. Майский). На вооружении моряков, кроме винтовок, были автоматы ППД, полуавтоматические винтовки системы Симонова и ручные пулеметы Дегтярева. Поддерживала оборону этого участка 27-я батарея береговой обороны, а прикрытие с воздуха осуществляли 841-я и 503-я зенитные батареи военно-морской базы. В общий резерв обороны военно-морской базы и города было выделено 1000 человек, а также 100 автомашин.
Позднее в состав обороны влились новые формирования. В Либаве был создан Штаб Гражданской Обороны города во главе с секретарем Либавского городского комитета Компартии Латвии М.Я. Букаса. На городских предприятиях были созданы рабочие отряды. Кроме них, в городе сформированы батальон городского и советского актива (командир Дундар), отряд милиции, отряд Осоавиахима, комсомольский отряд. Батальон рабочих завода «Тосмаре» под командованием А. Петерсона (450 человек) занял позиции у фортов и вдоль канала, соединяющего порт с Лиепайским озером. В районе рощи Аспазия, под укрытием фортов, вместе с пограничниками включились в оборону рабочие завода «Сарканайс металургс» (командир – Э. Муциеник, 250 человек) и отряд актива советских и партийных работников. Боевой участок от шоссе до озера занял отряд Осоавиахима и группа комсомольцев И. Судмалиса, переброшенных с южного сектора обороны. Чтобы предотвратить возможность переправы немецкого десанта через Лиепайское озеро, вдоль его берега занял оборонительные позиции отряд под командованием Зундмана [166] . Отряд имел одно орудие и успешно обстреливал немецкие позиции за озером и подготовленные врагом переправочные средства. В состав восточного сектора влились отряды, сформированные из экипажей взорванных подводных лодок, ледокола «Силач» и паровой шаланды «Тунгуска» под командованием старшего политрука Амелина.
Всю ночь на 24 июня вплоть до утра позиции восточного участка подвергались ожесточенному артиллерийскому, минометному и пулеметному обстрелу. Несмотря на это, командование обороны решило своими силами разгромить вражеские подразделения, вышедшие к городу с востока, и восстановить железнодорожную связь с Ригой, после чего всем составом базы отходить в направлении столицы Латвии. Интересно отметить, что в отличие от штаба 67-й дивизии, Клевенский имел связь со штабом КБФ и открыто докладывал о своем намерении отступить из Либавы, но командование флотом никак на это не реагировало, а параллельно пыталось получить указания из Москвы.
Пока все это осуществлялось, моряки и солдаты пошли на прорыв. Участник боев в должности командира курсантской роты капитан В.А. Орлов так вспоминал эти события: «Было решено провести разведку боем небольшим отрядом при огневой поддержке береговых батарей, с задачей – обойти немцев в районе хутора Беги с правого фланга, ворваться с тыла в их расположение, а если удастся, то и выбить противника из хутора. Выполнение этой боевой задачи возлагалось на сводный отряд в составе двух взводов 2-й и одного 1-й курсантских рот, взвода команды эсминца «Ленин» и подразделения 56-го полка 67-й стрелковой дивизии. Кроме винтовок, автоматов и гранат, отряд имел на вооружении ручные и станковые пулеметы.
Утром 24 июня сводный отряд под командованием капитана В.А. Орлова сосредоточился в районе перекрестка Гробиньского и Виндавского шоссе и после короткой артиллерийской подготовки начал наступление вдоль Гробиньского шоссе.
Когда передовые курсантские взводы отряда приблизились к хутору, немцы открыли прицельный автоматный и пулеметный огонь, и курсантам пришлось залечь. Вскоре подошли другие подразделения, в том числе отделение станковых пулеметов. Во взводе 1-й курсантской роты находился заместитель командира батальона по политчасти полковой комиссар А.В. Горожанкин. Обнаружив, что на правом фланге наступающего отряда передовые подразделения оказались прижатыми огнем противника к земле на открытой поляне, он поднялся во весь рост и бросился вперед. Вслед за ним вскочили курсанты и под прикрытием огня подоспевших станковых пулеметов двинулись в атаку. Несмотря на сильный огонь, наши бойцы ворвались в расположение противника, и завязалась жестокая схватка. Немцы, укрывшись в домах и сараях, поливали огнем наступающих. Бой проходил с переменным успехом и длился весь день» [167] .
Только к вечеру, когда кончились боеприпасы, отряд отошел на новые позиции непосредственно у окраин города и занял оборону на линии старых фортов, опоясывавших Лиепаю. В то время пока отряд вел наступательный бой, воспользовавшись разрывом между моряками и сухопутными подразделениями, во встречном направлении в глубь нашей обороны начали просачиваться немецкие подразделения. Лишь с большим трудом удалось восстановить сплошную линию фронта. Известно, что и немцы в ходе боев понесли серьезные потери, в частности погиб командир морского ударного батальона фон Дист. На южном участке обороны противник попытался форсировать в наиболее узком месте Либавское озеро, вблизи которого занимал оборону отряд моряков интенданта 1 ранга К.П. Павлова. Попав под сильный огонь морских пехотинцев, поддержанных огнем 27-й береговой батареи, и понеся потери, враг вынужден был повернуть обратно.
Кстати говоря, обе наши 130-мм береговые батареи успешно справились с несвойственными задачами, подавив и уничтожив в течение 24–26 июня немало батарей противника в районе Гробини, на Батском аэродроме и на шкедском направлении. Следует отметить, что большинство командиров и матросов вышеперечисленных батарей прибыли в Лиепаю с Черноморского флота и были хорошо обучены артиллерийскому делу. Отлично замаскировав позиции, артиллеристы сделали их почти неуязвимыми для самолетов неприятеля. Особенно в боях отличились командир 23-й батареи капитан С.Е. Гордейчук и его заместитель лейтенант С.А. Кормильцев.
И все-таки никакой наш огонь и атаки не помешали генерал-лейтенанту Херцогу произвести перегруппировку главных сил дивизии с южного направления на восточное, а передовым отрядам 505-го полка выти к берегу моря в районе Павилосты. Посланные вечером для установления связи два советских торпедных катера встретили там не батальон 56-го полка, который Дедаев с запозданием решил отозвать в город, а огонь немецкой пехоты. Кольцо окружения замкнулось, и в 01.30 25 июня Херцог направил в подразделения приказ с рассветом начать штурм города.
Практически в то же время командование армии и флота поставило перед защитниками базы задачу удержаться любой ценой. Сначала в 18.50 была получена шифровка от начальника штаба 27-й армии полковника Болознева: «Моторизованный полк [с] 18.00 24.6.41 г. атакует противника у Либава с востока. К вечеру к нему подходит танковый полк. Упорно держитесь» [168] . Чуть позже была получена и лаконичная телеграмма от наркома ВМФ Кузнецова: «Либаву не сдавать!» Этот приказ был немедленно доведен до личного состава всех частей, оборонявших город. Лишь после этого Дедаев и Клевенский окончательно поняли, что никакого приказа отступать не последует и им предстоит сражаться, а возможно, и умереть в городе. Были приняты дополнительные меры, повысившие устойчивость обороны, в частности, артиллерийские и зенитные батареи были подтянуты к боевым порядкам оборонявшихся частей и расположены на танкоопасных направлениях, с задачей в случае прорыва танков противника уничтожать их огнем прямой наводкой.
Ночь на 25 июня прошла тревожно. Немецкая артиллерия и минометы усиленно обстреливали наши позиции, а дальнобойная артиллерия вела огонь по Либаве. Город был охвачен пламенем. Ранним утром наступило почти полное затишье. Однако уже через 30 минут огонь возобновился с новой силой – противник начал штурм. Его главный удар был направлен вдоль Гробиньского шоссе. По воспоминаниям очевидцев, наступление началось с психической атаки. Немецкие солдаты шли во весь рост, засучив рукава и непрерывно стреляя из автоматов. Их поддерживали пулеметным огнем действовавшие в боевых порядках мотоциклы и бронемашины, а также многочисленные бомбардировщики. Атаку удалось отбить. И повторная атака противника была отражена. Временами дело доходило до рукопашных схваток. Особенно ожесточенный бой развернулся на восточном участке обороны поздним вечером. Несмотря на значительное превосходство, врагу удалось только потеснить оборонявшихся, но прорваться в город он так и не смог. Тяжелые бои с утра до вечера шли также на северном, восточном и южном участках обороны. В этот день гарнизон понес тяжелую утрату – во время рекогносцировки был тяжело ранен и спустя несколько часов скончался от ран генерал-майор Н.А. Дедаев. В командование дивизией вступил начальник ее штаба полковник Бобович.
Противник в тот день также лишился многих солдат и офицеров, в том числе и командира морской специальной команды капитан-лейтенанта Биглера. Историограф немецкой 291-й дивизии В. Конце в своей книге по поводу боев за Либаву писал: «Последовали четыре дня упорных боев, в которых выяснилось, что русский противник – крепкий орешек и не «размягчается», как это было с французами, несмотря на меткость альпийских стрелков» [169] .
В боях этого дня приняла участие подводная лодка «М-83» (старший лейтенант П.М. Шалаев). Еще накануне она из-за неисправности перископа вернулась с дозорной позиции в порт, не представляя, в каком положении он находится. «Придя в Военную гавань, – вспоминал член экипажа субмарины Евстигнеев, – мы обнаружили, что Гидроотдел разбомблен (на самом деле здание было сожжено в ходе панических событий ночи на 24 июня. –
Согласно отчету БПЛ КБФ, «М-83» отстреляла за 25 июня 170 снарядов (в т. ч. 50 по воздушным целям) и еще 1600 снарядов в течение следующих суток (из них 100 по самолетам). Штурман «М-83» лейтенант Е.Т. Антипов вспоминал, что «интенсивность стрельбы была настолько высокой, что ствол пушки накалился, и моряки охлаждали его мокрыми тельняшками». С учетом того, что к 26 июня на остальных батареях снарядов почти не оставалось, это была существенная помощь.
Несмотря на это неожиданно успешное применение лодочной артиллерии, командование базы затратило немало сил на то, чтобы как можно быстрей уничтожить корабль. Участник событий торпедист «М-71» старшина 2-й статьи И.С. Грабовский утверждал, что поскольку «замену перископа в базе [произвести] было невозможно, командир лодки решился уйти в море, на что разрешения не получил. Несколько раз поступали приказания о потоплении лодки, командир их не выполнял». Несомненно, что Шалаев игнорировал приказы Клевенского потому, что днем 25 июня получил шифровку из Риги от командира 1-й БПЛ капитана 1 ранга Н.П. Египко, где ему предписывалось «по обстановке перейти в Усть-Двинск… при невозможности погружения добиться боевого обеспечения» от штаба ЛВМБ. В Либаве к тому времени еще оставалось пять торпедных катеров Осипова, но их Клевенский берег для собственной эвакуации и никуда отпускать не хотел. Не мог он и выпустить «М-83» без обеспечения – случись с ней что, с него же могли и спросить. Оставалось одно – поставить командира подлодки перед необходимостью самому взорвать свой корабль, что и случилось в ночь на 27 июня при оставлении базы…
Наступившая ночь не отличалась от предыдущей: тот же обстрел дальнобойной артиллерией города и порта, огненное зарево над ними, непрерывный обстрел советских позиций из всех видов оружия, бомбовые атаки немецких самолетов на зенитные и береговые батареи. Враг бомбил не только город и его военные объекты, но Либавский военно-морской госпиталь (военврач 2-го ранга И.И. Чинченко), где скопилось много раненых. С первых же дней войны перед медико-санитарной службой встали исключительно трудные задачи. Госпиталь имел 150 коек и мог дополнительно развернуть еще 300. К вечеру первого дня войны в госпиталь стали поступать раненые, и к ночи 24 июня все основные койки и дополнительно развернутые по мобилизационному плану были заняты. Решено было освободить прилегающие к госпиталю здания и в них разместить еще 600 коек. В последующие дни обороны число раненых настолько возросло, что и этих коек не хватило.
Стала ощущаться нехватка боеприпасов как для береговых, так и для зенитных батарей. К этому времени иссякли боеприпасы и на складах 67-й дивизии, даже несмотря на то что командование ВМБ передало ей 25 тыс. патронов. Имелись и проблемы иного свойства. Командир ВМБ Клевенский не сумел найти общего языка с начштабом дивизии Бобовичем, и очевидцы слышали, как Клевенский в крайнем раздражении заявил по телефону: «Вы командуете своими частями, а я своими». Естественно, такие разговоры на благо обороны не шли. И все-таки на протяжении всего дня атаки противника удавалось отражать.
Постепенно к солдатам и матросам приходило истинное понимание сложившейся обстановки, вера в свои силы, уверенность в то, что противника можно бить в обороне и контратаках. Оставалось организовать снабжение базы морским транспортом, и положение могло бы окончательно стабилизироваться, по крайней мере до тех пор, пока немецкое командование не произвело бы серьезного усиления дивизии Херцога. Тем неожиданнее было приказание, переданное из штаба 27-й армии в 15.45 26 июня: «Не ожидая соединения с поддержкой, немедленным прорывом оставить Либаву, подчинив себе мотополк, батальоны Рижского училища и 114 сп, отойти на рубеж р. Лиелупе направлением Кульдига – Тукумск, организовав прочную оборону [в] полосе Рига – Юрмала – Пучас» [170] .
Что же заставило наше командование, еще пару дней назад настаивавшего на упорной обороне города, отдать этот приказ? Толчком, безусловно, стало неблагоприятное развитие ситуации на суше. В боях 22–26 июня войска Северо-Западного фронта потерпели катастрофическое поражение. Одна из двух находившихся в первом эшелоне армий – 11-я – была смята и частично рассеяна в ходе боев в Южной Литве и теперь отходила на восток, потеряв на несколько дней связь с командованием фронта. 8-я армия вместе с остатками 12-го мехкорпуса отступала на северо-восток за Западную Двину. Дело в том, что утром 26 июня передовые отряды 56-го немецкого моторизованного корпуса генерала Э. фон Манштейна захватили мосты через реку в городе Даугавпилс (Двинск), создав тем самым плацдарм для дальнейшего наступления на Ленинград и угрозу окружения главных сил фронта на западном берегу. Командование фронта поставило перед Берзариным задачу ликвидировать плацдарм. С этого момента стало окончательно ясно, что никакой эффективной помощи Либаве командование 27-й армии оказать не сможет. Наоборот, оно нуждалось в том, чтобы как можно быстрей собрать все разбросанные по Прибалтике части и восстановить оборону по Двине.
После получения приказа командование дивизии приступило к разработке плана прорыва, но командование ВМБ по поводу эвакуации не имело от своего руководства никаких указаний. Не исключено, что именно этим и был вызван конфликт между Клевенским и Бобовичем – сухопутные части собирались уйти, несмотря на то что моряки оставались на месте! Клевенский немедленно доложил о происходившем в Таллин, но оттуда ему не смогли ответить ничего вразумительного. На то, чтобы связываться с Москвой и ждать указаний от Кузнецова, уже не оставалось времени, к тому же сухопутной обстановкой тот вряд ли владел лучше, чем командующий КБФ, а связаться с командованием Северо-Западного фронта не удавалось из-за отсутствия прямой связи. И тогда комфлота Трибуц решился на по-своему уникальный «автопробег» из Таллина в Ригу, где он рассчитывал встретиться с командующим войсками фронта Ф.И. Кузнецовым и выработать какое-то совместное решение.
То, что он увидел в Риге, должно быть, оказалось хуже его самых мрачных предчувствий. В своей объяснительной записке, написанной прокурору 24 июля, он указывал следующее: «27 июня, находясь в Риге в штабе ПрибОВО, зам. командующего армией Сафронов (имеется в виду заместитель командующего войсками фронта генерал Г.П. Софронов. –
Поделиться книгой: