Неизвестные трагедии Великой Отечественной. Сражения без побед

Следует сказать, что практически до начала войны штаб округа наряду с требованиями не спровоцировать немцев никаких указаний о приведении войск в полную боевую готовность не получал. Только в 1 час ночи 22 июня поступил приказ наркома обороны СССР, в котором говорилось о возможности внезапного нападения противника в течение 22–23 июня. В 2 часа 25 минут генерал-полковник Ф.И. Кузнецов направил 8-й и 11-й армиям директиву, в которой, в частности, указывалось: «Возможно в течение 22–23.6.41 г. внезапное нападение немцев на наше расположение. Нападение может начаться внезапно провокационными действиями. Задача наших частей – не поддаваться ни на какие провокационные действия немцев, могущие вызвать крупные осложнения.

Одновременно наши части должны быть в полной боевой готовности встретить внезапный удар немцев и разгромить противника. Приказываю:

В течение ночи на 22.6.41 г. скрытно занять оборону основной полосы. В предполье выдвинуть полевые караулы для охраны дзотов, а подразделения, назначенные для занятия предполья, иметь позади. Боевые патроны и снаряды выдать (значит, до этого момента боеприпасы в войсках отсутствовали? – Авт. ). В случае провокационных действий немцев огня не открывать. При полетах над нашей территорией немецких самолетов не показываться и до тех пор, пока самолеты противника не начнут боевых действий, огня не открывать…

Семьи начальствующего состава 10, 125, 33-й и 128-й стрелковых дивизий перевозить в тыл только в случае перехода границы крупными силами противника…

Средства и силы противовоздушной обороны привести в боевую готовность номер один, подготовив полное затемнение городов и объектов. Противотанковые мины и малозаметные препятствия ставить немедленно» [47] .

Содержание этой директивы свидетельствует, что командование округа, четко выполняя указания не спровоцировать немецкую сторону на развязывание войны, проявляло нерешительность и непоследовательность в своих действиях. Но оно вынуждено было лавировать между требованиями быть в полной готовности, с одной стороны, и значительными ограничениями по ее достижению – с другой. К тому же военно-политическое руководство страны было уверено, что боевые действия по прикрытию государственной границы будут непродолжительными, после чего войска перейдут в решительное наступление. Исходя из решения этих двух задач и создавалась группировка сил и средств в приграничных округах. Прибалтийский Особый не являлся исключением. Запрет на заблаговременное приведение войск в полную боевую готовность и занятие ими рубежей обороны вдоль госграницы, а также многообразие стоявших перед ними задач предопределили то, что к началу войны не было создано ни оборонительной, ни наступательной группировок. А имевшаяся не обеспечивала ни отражения ударов немецких войск, ни прикрытия мобилизации, ни своевременного сосредоточения и организованного вступления в сражение второго эшелона фронта.

И если к 22 июня советская сторона, по сути, не была готова к войне, на противоположной стороне границы, в Восточной Пруссии, все подготовительные мероприятия к ней были завершены в полном объеме. Здесь в полосе шириной 230 км, между Балтийским морем и районом Гольдап, была развернута немецкая группа армий «Север» (16-я и 18-я армии, 4-я танковая группа) под командованием генерал-фельдмаршала В. Лееба. Далее, на рубеже оз. Выштынец, Копцево (Канчиамиестис), в полосе шириной около 70 км развернулись 3-я танковая группа и часть сил 9-й армии группы армий «Центр».

К началу войны группировка немецких войск на северо-западном направлении насчитывала 24 пехотные, 7 моторизованных, 6 танковых и 3 охранные дивизии. Их действия должны были поддерживать соединения 1-го воздушного флота и 8-го авиационного корпуса 2-го воздушного флота. Всего в составе этой группировки насчитывалось свыше 634 тыс. человек, 1389 танков, 10 866 орудий и минометов [48] . Их поддержку с воздуха осуществляли 1070 боевых самолетов.

Группа армий «Север» имела задачу во взаимодействии с подвижными соединениями группы армий «Центр» уничтожить находящиеся в Прибалтике силы Красной Армии и захватом портов на Балтийском море, включая Ленинград и Кронштадт, лишить советский флот его баз [49] . Главный удар наносился в центре оперативного построения, из района Тильзита в направлении Даугавпилс, Опочка, Псков. В результате планировалось рассечь группировку Северо-Западного фронта и быстрым выдвижением танковых соединений в район Пскова не допустить отхода сохранивших боеспособность частей Красной Армии из Прибалтики на восток.

В первую очередь для этого предназначалась 4-я танковая группа, которая имела задачу во взаимодействии с примыкавшими к ее флангам ударными группировками 16-й и 18-й армий прорвать оборону советских войск на участке оз. Виштынец, дороги Тильзит – Шауляй и захватить плацдарм на восточном берегу Даугавы в районе Даугавпилса. Затем она должна была как можно быстрее достичь района северо-восточнее Опочки, чтобы отсюда продолжать наступление в северо-восточном направлении.

На направлении действий группы было создано подавляющее численное превосходство в силах и средствах. К примеру, только против 125-й стрелковой дивизии 8-й армии в полосе шириной 40 км наносили удар три танковые (1, 6, 8-я) и две пехотные (268-я и 290-я) дивизии [50] .

Перед 16-й армией ставилась задача нанести главный удар по обеим сторонам дороги Эбенроде – Каунас, выйти на правый берег р. Даугавы в районе Даугавпилса и восточнее, а затем, следуя за 4-й танковой группой, достичь района Опочки.

18-я армия должна была нанести удар вдоль дороги Тильзит – Рига, форсировать главными силами Даугаву в районе Плявиняс и южнее, уничтожить советские войска юго-западнее Риги, а затем продвигаться к рубежу Псков, Остров с задачей воспретить отход частей Красной Армии в район южнее Чудского озера.

Взаимодействующая с группой армий «Север» ударная группировка соседней группы армий «Центр» имела задачу прорвать оборону советских войск на вильнюсском направлении и не допустить их отхода к Минску.

«Телефонные и радиостанции группы армий «Север» 21 июня в 13.00 приняли ключевое слово «Дюссельдорф»… Приказ был получен! Приказ, который одним махом перечеркнул все треволнения последних дней и недель. Приказ, подтвердивший: война с Советским Союзом! …Утренний туман еще клубился над лесами, лугами и долинами, когда 22 июня 1941 года в 3.05 утра немецкие орудия разверзли свои жерла, чтобы посеять над Россией огонь и смерть…» – так образно описывает обстановку на немецкой стороне границы в последние часы перед войной немецкий исследователь В. Хаупт [51] .

Ранним утром 22 июня немецкая артиллерия внезапно открыла огонь по пограничным заставам, пунктам управления, узлам связи, полевым и долговременным сооружениям в приграничной полосе. Одновременно авиация противника нанесла бомбовые удары по аэродромам, железнодорожным узлам, военно-морским базам, районам расположения войск, ряду городов Литвы и Латвии. Как сообщалось в разведывательной сводке штаба Северо-Западного фронта на 12.00 22 июня: «В 4.42 22 июня 1941 г. до 45 самолетов бомбили Шауляй… В 4.15 группа самолетов действовала над Виндавой; в 4.18 – 5 самолетов обстреляли Виштынец и эти же самолеты действовали над Кальварией; в 4.25 – на Юрбург сброшены бомбы; в 4.20 – до полка авиации бомбило Каунас, Кальварию; в 4.55 – 5 самолетов бомбили аэродром Паневежис. В этот же период времени были подвергнуты бомбардировке Кейданы, Симно, Алитус. В период с 9.08 до 9.12 12 Ю-88 пролетели на Шауляй и 9 бомбардировщиков с направления Россиены также на Шауляй. В 8.20 с высоты 3000 м бомбили Ораны и в 9.25 бомбили аэродром Шауляй» [52] .

В результате первых ударов с воздуха авиационные соединения и части Северо-Западного фронта понесли большие потери в самолетах и средствах аэродромного обслуживания. О том, что происходило на аэродромах фронта в первые часы и дни войны, дает представление донесение заместителя начальника 3-го Управления НКО СССР Ф.Я. Тутушкина И.В. Сталину: «Вследствие неготовности частей ВВС ПрибОВО к военным действиям, нераспорядительности и бездеятельности некоторых командиров авиадивизий и полков, граничащих с преступными действиями, около 50 % самолетов было уничтожено противником при налетах на аэродромы.

Вывод частей из-под удара авиации противника не был организован. Зенитные средства обороны аэродромов отсутствовали, а на тех аэродромах, где эти средства были, не было артснарядов.

Руководство боевыми действиями авиачастей со стороны командиров 57, 7-й и 8-й авиадивизий, а также штаба ВВС фронта и округа было поставлено крайне плохо, связь с авиачастями с начала военных действий почти отсутствовала.

Потери самолетов на земле только по 7-й и 8-й авиадивизиям составляют 303 самолета. Аналогичное положение по 6-й и 57-й авиадивизиям…

Перебазировка авиачастей на другие аэродромы проходила неорганизованно, каждый командир дивизии действовал самостоятельно, без указаний командования ВВС округа, посадку совершали где кому вздумается, в результате чего на некоторых аэродромах скапливалось по 150 машин. Так, на аэродроме Пильзино противник, обнаружив такое скопление самолетов, налетом одного бомбардировщика 25 июня с.г. уничтожил 30 самолетов…» [53] А летчики Зорин, Гупал и Макаров в своем письме, адресованном И.В. Сталину, сообщали: «В Плотено 23 июня находились на маленькой площадке 33, 31, 35-й и 312-й авиаполки, прилетел один самолет противника, бросил 3 бомбы и сжег наших 8 самолетов, а стоявшие на аэродроме истребители МиГ не взлетали потому, что не был отрегулирован щелчок пулемета» [54] .

Эти данные дополняет доклад начальника управления политической пропаганды Северо-Западного фронта бригадного комиссара Рябчего. В нем, в частности, отмечается, что 57-я смешанная авиационная дивизия потеряла 32 % имевшихся у нее до войны самолетов, а в 8-й смешанной авиационной дивизии противником на земле было уничтожено 156 самолетов (МиГ-3 – 67, И-16 – 20, И-153 – 59, И-15 и других марок – 10). Рябчий в своем докладе делает совершенно обоснованный вывод: «Большие потери материальной части привели к тому, что, во-первых, действия нашей авиации в первые дни боев были расстроены, а боевая их работа сужена; во-вторых, значительное число летчиков осталось без самолетов; и, в-третьих, что самое главное, противник получил господство в воздухе» [55] .

Ход боевых действий в полосе Северо-Западного фронта в начальном периоде войны.

Стремительное наступление противника, особенно на вильнюсском и каунасском направлениях, вынудило уже вечером 22 июня начать отводить авиачасти в глубь территории Прибалтики. Так, командир 8-й авиадивизии полковник В.А. Гущин получил приказ эвакуировать самолеты и личный состав из Каунаса в район Маркистова. В формируемом около Рассейняй 240-м истребительном авиационном полку летчиков не хватало, и поэтому пришлось сжечь шесть И-15бис и один У-2. Как отмечалось в «Годовом отчете о боевой деятельности Военно-воздушных сил Северо-Западного фронта»: «…Военно-воздушные силы… фронта война застала в период перевооружения истребительных и бомбардировочных авиационных полков на новую материальную часть… Поэтому в истребительных авиационных полках на передовых аэродромах получилось по два комплекта самолетов (И-153 и МиГ-3, И-16 и МиГ-3). Впоследствии все заштатные самолеты были уничтожены налетами авиации противника и уничтожены эвакуационными командами из-за невозможности транспортировки в тыл в связи со скоротечной обстановкой» [56] .

В других случаях, наоборот, в полках почти не осталось исправных самолетов, и по дорогам двинулись колонны летно-технического состава. 29 июня командование 8-й смешанной авиационной дивизии попыталось учесть хотя бы самолеты новых типов. Например, по 15-му истребительному авиационному полку были представлены следующие данные: из 61 МиГ-3 в строю осталось только 6 машин. Выяснилось, что 5 «мигов» погибли в бою, 10 передали в другие части, 2 разбито в катастрофах, а остальные или уничтожил противник в ходе налетов на аэродромы, или их пришлось взорвать самим ввиду невозможности эвакуации. Только на аэродроме Поцукай, поспешно отступив, бросили 13 исправных МиГ-3.

Обстановка неразберихи, отсутствие твердого руководства принесли больше ущерба, чем непосредственно бомбардировки и обстрелы немецкими самолетами. Так, из 381 бомбардировщика СБ, имевшегося в семи авиаполках фронта, было потеряно от действий вражеской авиации и зенитного огня с земли в первый день войны 17 машин. На следующий день потери от подобного воздействия противника составили 20–25 таких самолетов, а между тем общее количество всех бомбардировщиков по состоянию на 24 июня сократилось с 397 до 216, то есть на 181 боевую машину [57] .

Значительные потери в самолетах, а также постоянные доклады наземных войск об отсутствии авиационного прикрытия послужили поводом для отстранения от должности командующего ВВС фронта генерала А.П. Ионова, его заместителя по политчасти полкового комиссара И.В. Машина и начальника штаба комбрига С.С. Крупина. Еще через несколько дней Ионов был арестован. Его обвинили в некомпетентном руководстве, вредительстве и связях с врагами народа. 13 февраля 1942 г. он был приговорен к высшей мере наказания и расстрелян через 10 дней. Реабилитировали А.П. Ионова посмертно в 1955 г. [58] .

С самого начала агрессии приграничные сражения советских войск развивались совсем не так, как это виделось военно-политическому руководству накануне войны и планировалось штабами округа и армий. В первые же часы боевых действий противнику удалось достичь значительных успехов. В оперативных сводках ОКХ, в частности, отмечалось: «…Внезапность при переходе границы полностью удалась… на отдельных участках по-прежнему лишь разрозненное сопротивление плохо управляемого противника» [59] .

На правом фланге 8-й армии вражеский удар приняли на себя части 10-й стрелковой дивизии генерал-майора И.И. Фадеева. Ее 62-й стрелковый полк в ночь на 22 июня был выдвинут на заранее подготовленные полевые позиции. Противник начал наступление одним пехотным полком с танками на Палангу, а другим – на Кретингу. Его первые атаки были отражены, однако остановить наступление численно превосходящих сил врага на Кретингу 62-й стрелковый полк оказался не в состоянии. К 6 часам немецким подразделениям удалось захватить город и выйти в район Паланги, который оборонял 1-й стрелковый батальон старшего лейтенанта Х. Сафиуллина.

Батальон, поддержанный 1-м дивизионом 30-го артиллерийского полка, вел оборонительный бой на побережье в полном окружении. К 11 часам он потерял до 50 % своего личного состава. К 12 часам дня в артдивизионе, орудия которого вели огонь с открытых огневых позиций прямой наводкой, не осталось ни одного снаряда. Орудия пришлось бросить, предварительно сняв с них и закопав в лесу затворы. Ценой больших потерь пехотинцам и артиллеристам удалось прорваться из окружения. Лишь через несколько дней они смогли соединиться с частями дивизии.

Боевые действия 8-й армии в июне 1941 г.

В первый день войны упорные бои вели и подразделения 204-го стрелкового полка 10-й дивизии. Его 3-й батальон под командованием старшего лейтенанта Варшавского в течение дня несколько раз поднимался в контратаки и удерживал свои позиции до получения приказа на отход. В районе Кулей он с боем вырвался из окружения. В целом к исходу 22 июня 10-я стрелковая дивизия, отражая удары соединений левого фланга и центра 18-й немецкой армии, вела боевые действия под угрозой полного окружения, так как она была глубоко охвачена с флангов [60] .

Главный удар в полосе 8-й армии противник нанес силами 4-й танковой группы и правофланговых соединений 18-й армии на шауляйском направлении против 90, 125-й и находившихся на границе трех батальонов 48-й стрелковой дивизии 11-го стрелкового корпуса. Вот что писал о начале боевых действий его командир генерал-майор М.С. Шумилов: «Война началась в 4.00 22.6.41 г. … Мной немедленно было доложено командующему 8-й армией, который находился на своем командном пункте в лесу западнее Шауляя. Получил приказ: «Огня не открывать! На провокацию не поддаваться!» Но войска без приказа открыли ответный огонь» [61] .

90-я стрелковая дивизия полковника М.И. Голубева вступила в бой, занимая полосу обороны шириной 30 км. На правом фланге дивизии оборонялся 286-й стрелковый полк, поддерживаемый 96-м артиллерийским полком. На левом фланге оборону занимал 173-й стрелковый полк с 149-м гаубичным артиллерийским полком. 19-й стрелковый полк во втором эшелоне прикрывал стык между полками первого эшелона.

Основной удар врага пришелся по левофланговому полку дивизии, участок которого примыкал к полосе обороны 125-й стрелковой дивизии. Против 173-го стрелкового полка развернулось до двух немецких моторизованных дивизий. Около 8 часов утра начались бои в предполье, и к 11 часам на ряде участков противнику удалось продвинуться к главной полосе обороны дивизии. Тяжелые бои 90-я дивизия вела за населенный пункт Шилале, который два раза переходил из рук в руки. Дивизия оставила главную полосу обороны только после прорыва немецких танков в ее глубокий тыл. Артиллерия, израсходовав все боеприпасы, уже не смогла отражать удары врага. При выходе из боя погибли командир дивизии М.И. Голубев и его заместитель по политчасти Фролов.

125-я стрелковая дивизия генерал-майора П.П. Богайчука двумя стрелковыми полками занимала полосу обороны шириной около 40 км, прикрывая шоссе на Шауляй. Один стрелковый полк был выделен в резерв командира 11-го стрелкового корпуса. Артиллерийские полки дивизии действовали как артиллерийские группы поддержки пехоты полков первого эшелона. Приданный дивизии 51-й корпусной артиллерийский полк составлял группу дальнего действия соединения. Отдельный противотанковый артиллерийский дивизион был побатарейно придан стрелковым полкам для организации противотанковой обороны.

Как бы ни ожидалось нападение противника, тем не менее боевые действия для личного состава 125-й дивизии, как, впрочем, и для большинства других, начались внезапно. Вот что пишет об этом генерал-лейтенант В.Ф. Зотов, находившийся в начале войны в Таураге: «В 4.00 22 июня мы были разбужены взрывами артснарядов… От взрыва первых же снарядов загорелся дом, где размещался штаб 125-й стрелковой дивизии… Город обстреливался ураганным огнем вражеской артиллерии. Зная, что в городе постройки в основном деревянные, враг вел огонь, главным образом, зажигательными снарядами, вследствие этого через 15–20 минут после начала артиллерийского обстрела город горел» [62] .

Артиллерия дивизии открыла огонь через 30 минут после начала артиллерийской подготовки противника. Огневой налет был произведен по пехоте и танкам врага, сосредоточенным северо-восточнее Тильзита. С 7 часов утра в Таураге в бой вступили основные силы дивизии. Борьба за него продолжалась до середины дня, после чего дивизия под угрозой окружения вынуждена была оставить город. В 15.30 начальник штаба 8-й армии докладывал в штаб фронта: «По донесению командира 11-го стрелкового корпуса 125-я стрелковая дивизия охватывается на обоих флангах… Дивизия несет большие потери, снарядов мало, части постепенно отходят. Перед ней до трех пехотных дивизий и до двух полков танков… В 15.00 связи с КП 125 сд и 48 сд командир корпуса не имел» [63] .

В свою очередь, командование 125-й дивизии, оценивая результаты первого дня боев, отмечало: «Первоначальный успех противника на фронте дивизии (противник продвинулся за день на 12 км) объясняется его численным превосходством и тем, что дивизия вела бои на 40-километровом фронте. У нас не было танков, не хватало средств ПТО и транспорта для подвозки боеприпасов. Было мало ручных гранат» [64] .

В крайне тяжелых условиях оказалась 48-я стрелковая дивизия генерал-майора П.В. Богданова. Ее главные силы стали выдвигаться на шауляйское направление еще до начала военных действий. Из лагеря в районе Риги дивизия пешим порядком направлялась к госгранице, куда должна была прибыть к исходу 23 июня. Не зная о начале войны, походные колонны двигались без всякого прикрытия, под звуки оркестра. В районе Рассейняй дивизия подверглась удару авиации противника и еще до соприкосновения с его наземной группировкой понесла значительные потери. При этом у нее не имелось никаких средств противовоздушной обороны, а личному составу не были выданы боеприпасы, поскольку соединение ориентировалось на обстановку мирного времени.

48-й стрелковой так и не суждено было выйти в предназначенный ей по плану район прикрытия. Вот что сообщал о ее судьбе в своем донесении в Главное управление политпропаганды Красной Армии бригадный комиссар Рябчий: «Получив приказание занять исходные рубежи на оборону, дивизия двинулась на Россиены и 23 июня вступила в бой с противником. В этот день дивизия подверглась жестокому артиллерийскому обстрелу и бомбардировке с воздуха. Тылы от дивизии были отрезаны и почти полностью уничтожены. На путях отхода дивизии враг взорвал мост. Затем окружил танками и мотопехотой. В этом кольце личный состав стрелковых частей оказывал врагу упорное сопротивление, нанося ему большие потери.

1-й батальон 301-го стрелкового полка дрался героически, 23 июня 1941 г. этот батальон отбил шесть атак противника силою до полка и почти полностью уничтожил его. Утром 24 июня батальон вновь вел бой с подошедшим подкреплением противника, имеющим тройное превосходство. 2-й батальон этого же полка два раза был окружен и каждый раз отбивал многочисленные атаки врага.

Героически сражались подразделения 328-го стрелкового полка. Проникнутые любовью и преданностью к своей Родине, бойцы и командиры этого полка, несмотря на превосходство сил противника, не оставляли занятого рубежа. Из двух батальонов мотострелкового (так в тексте документа. – Авт. ) полка из окружения вышло всего 150 человек, остальные погибли смертью храбрых.

Артиллерия дивизии, будучи в окружении, не в состоянии была оказать врагу сопротивление, так как не имела снарядов. 48-я стрелковая дивизия в этих боях была разбита, лишь незначительная часть ее личного состава небольшими группами сумела просочиться из окружения. Эти люди использованы на укомплектование других соединений» [65] .

В дополнение к этому донесению следует сказать, что в ходе этого боя командир 48-й дивизии генерал П.В. Богданов попал в плен. Согласившись сотрудничать с немцами, он был назначен начальником контрразведки 1-й русской национальной бригады. После перехода бригады на сторону партизан Богданов был арестован и передан советским властям, казнен как предатель в 1950 г. [66] .

В целом в первый день наступления 4-я немецкая танковая группа, имея решающее превосходство в силах и средствах, преодолела сопротивление соединений 11-го стрелкового корпуса и глубоко вклинилась в так и не созданную оборону 8-й армии. Если продвижение пехотных соединений противника составило 15–20 км, то его 41-й и 56-й моторизованные корпуса находились уже в 35–45 км от границы. Тем не менее немецкое командование вынуждено было признать нарастающее сопротивление советских войск. Так, если в первом донесении (в 7 часов утра) штаба 4-й танковой группы говорилось, что «до сих пор повсеместно только слабое сопротивление противника», то уже в 17.45 признавалось следующее: «Противник, оказывающий ожесточенное сопротивление на подготовленных позициях вдоль границы, перед 41-м танковым корпусом с середины дня отходит в северо-восточном направлении» [67] .

Еще более тяжелое положение сложилось в полосе 11-й армии. На ее правом фланге в полосе шириной 30 км оборонялась 5-я стрелковая дивизия полковника Озерова. Непосредственно на границу было выдвинуто по одному стрелковому батальону от каждого полка и два дивизиона артиллерии. Эти три передовых батальона, наряду с усилением охранения госграницы, одновременно вели и оборонительные работы. Главные силы дивизии располагались в отдалении от границы, в лагерях.

Отразить удар трех немецких дивизий передовые батальоны были не в состояние. Не внесло изменений в обстановку и вступление в бой подошедших из глубины главных сил дивизии. К исходу дня она с тяжелыми боями стала отходить в район Козло-Рудских лесов и далее на Каунас. Это, в свою очередь, привело к панике в самом Каунасе.

О том, что происходило в городе, дает представление письмо рядового коммуниста С. Болотского на имя председателя Государственного Комитета Обороны И.В. Сталина. В нем он сообщал: «В день вероломного военного нападения фашистской Германии на нашу родину, т. е. 22 июня с.г., правительство и ЦК КП (б) Литвы позорно и воровски бежали из Каунаса в неизвестном направлении, оставив страну и народ на произвол судьбы, не подумав об эвакуации госучреждений, не уничтожив важнейших государственных документов…

Уже в 15 часов 22.6. правительство и ЦК КП (б) Литвы формировали транспортный состав классных вагонов для эвакуации своих семей.

Каунас – город небольшой, настороженное население видело караван транспорта правительственных автомашин, идущих на предельной скорости по направлению вокзала, нагруженных женщинами, детьми и чемоданами. Все это внесло деморализацию среди населения, и последние стихийно потянулись к вокзалу. В 16 часов 22.6. на вокзале можно было видеть такую картину: поголовно все члены правительства, члены ЦК и ответработники ЦК и правительства Литвы во главе с секретарями ЦК и уполномоченным ЦК ВКП (б) и СНК СССР Поздняковым выстроились на перроне вокзала в Каунасе, провожая свои семьи на Москву, будто отправляя их на курорты. Единственно, чего не хватало, так это цветов для отъезжающих. И все это происходило на глазах большого скопления людей на вокзале.

В 19 часов 22.6. правительство и ЦК КП (б) Литвы со своим тесным активом на своих автомашинах бесславно и позорно покинули Каунас, держа путь на Двинск… Часом позже оставили Каунас НКГБ и НКВД, и вся милиция была снята с постов. Погрузившись на автомашины со всем домашним скарбом (вплоть до кроватей и матрацев), потянулись из города по направлению Утян вслед за правительством. Эта чудовищная картина окончательно внесла замешательство и невообразимую панику среди населения…» [68]

33-я стрелковая дивизия генерал-майора К.А. Железнякова получила приказ выйти в полосу обороны к 4 часам утра. Она удерживала ее в течение 17 часов. Только к исходу дня части дивизии отошли в район Пильвишкяй, где заняли оборону на рубеже р. Шешупе.

Главный удар в полосе 11-й армии противник нанес на ее левом фланге, в стыке с 3-й армией Западного фронта. Здесь перешли в наступление главные силы 3-й немецкой танковой группы, усиленные соединениями 9-й армии.

188-я стрелковая дивизия 16-го стрелкового корпуса начала боевые действия тремя стрелковыми батальонами и одним артиллерийским дивизионом в полосе шириной 40 км. Все остальные части дивизии находились в 45 км от границы в Козло-Рудских лагерях. В полосе обороны дивизии вели наступление две танковые и две пехотные немецкие дивизии.

С 4 до 12 часов два передовых батальона 523-го стрелкового полка вели бой в предполье, в районе Вирбалис. После сильных бомбовых ударов авиации противника его пехота обошла батальоны с флангов, и они отошли на основной рубеж обороны, где в 16 часов в бой вступили подошедшие из глубины главные силы дивизии.

На вильнюсском направлении передовые подразделения 126-й стрелковой дивизии и 128-я стрелковая дивизия в полном составе прикрывали стык Северо-Западного и Западного фронтов. К 9 часам утра в район Лозьдзе прорвалось до 500 немецких танков. Они устремились клином к переправам через Неман в районе Алитуса. Ожесточенные бои на этом направлении развернулись в районе озер Дусь, Живунтас и Местелес, а затем на подступах к Неману у Алитуса.

С целью локализации прорыва противника командующий 11-й армией генерал Морозов приказал выдвинуть главные силы 126-й стрелковой дивизии из Приенай в район оз. Живунтас. Однако приказ этот до дивизии не дошел. Для обороны Алитусского плацдарма на западном берегу р. Неман была направлена 5-я танковая дивизия 3-го механизированного корпуса (командир корпуса генерал-майор А.В. Куркин). Ее боевое охранение – несколько танков и две роты 5-го мотострелкового полка с артиллерией – еще ранним утром выдвинулось для прикрытия мостов через Неман.

Во второй половине дня к Алитусу подошла 7-я немецкая танковая дивизия. Одновременно с этим вражеская авиация нанесла удар по расположению частей 5-й танковой дивизии. Ее зенитный дивизион сначала открыл огонь по самолетам, а после появления немецких танков развернул орудия против них. Особенно удачно действовала здесь зенитная батарея лейтенанта Ушакова, которая сумела подбить 14 танков.

На подступах к мостам танки были встречены боевым охранением, подразделения которого в течение получаса сумели подбить 16 немецких боевых машин, но затем были уничтожены огнем танковых орудий и артиллерии. Следует сказать, что советские артиллеристы не имели бронебойных снарядов и для борьбы с танками использовали осколочно-фугасные снаряды. Поэтому почти все подбитые машины были восстановлены немецкими ремонтными службами уже к утру следующего дня.

В последние дни перед войной мосты через Неман были подготовлены к взрыву 4-м инженерным полком, но по неизвестным причинам в ночь на 22 июня по распоряжению представителей штаба округа они были разминированы (не исключено, что подобное распоряжение последовало от переодетых в советскую военную форму диверсантов. – Авт. ). Поэтому немецкие танки, после уничтожения боевого охранения, теперь уже без помех переправились на правый берег Немана. Здесь их встретили части 9-го и 10-го танковых полков, спешно выдвинутые в этот район. Но из-за несогласованности действий и плохой разведки их подразделения вступали в бой разновременно. Первым вышел к мостам 2-й батальон 9-го танкового полка, атаковавший переправившиеся танки 7-й дивизии. Чуть позже его атаку поддержал и 1-й батальон, имевший 24 танка Т-28. Однако из-за того, что эти машины были сильно изношены и практически не имели моторесурса, они использовались для ведения огня с места. И все-таки благодаря действиям 9-го танкового полка движение противника через северный мост было остановлено. При этом потери полка составили: 16 танков Т-28, два Т-34 и тридцать БТ-7 [69] .

В то же время подразделения 7-й танковой дивизии вермахта сумели прорваться через южный мост, который прикрывали 5-й мотострелковый и 10-й танковый полки. В ходе встречного боя советские танкисты сумели подбить около 30 немецких танков. Еще 6 машин вывели из строя мотострелки, подорвав их связками гранат. Но остановить немецкое наступление это не позволило. 5-я танковая дивизия понесла большие потери и ночью начала в беспорядке отходить на Вильнюс.

Противнику удалось захватить мосты через Неман: два моста у Алитуса и один – у Меркине. В результате такая крупная водная преграда, как Неман, не сыграла никакой роли в отражении вражеского наступления. «Для 3-й танковой группы, – отмечал ее командующий Г. Гот, – явилось большой неожиданностью то, что все три моста через Неман, овладение которыми входило в задачу группы, были захвачены неповрежденными… Захват трех мостов стал возможен благодаря тому, что нападение явилось полной неожиданностью для противника и что последний потерял централизованное управление войсками» [70] .

К исходу дня 11-я армия оказалась рассеченной на части, ее соединения, потеряв связь со штабом армии, неорганизованно отходили на Каунас и Вильнюс. Тем не менее командование 3-й танковой группы в своем донесении в штаб группы армий «Центр» вынуждено было признать: «Вечером 22 июня 7-я танковая дивизия имела крупнейшую танковую битву за период этой войны восточнее Олита (Алитус. – Авт .) против 5-й танковой дивизии. Уничтожено 70 танков и 20 самолетов (на аэродроме) противника. Мы потеряли 11 танков» [71] . Следует сказать, что в соответствии с немецкой системой учета потерь боевой техники в донесениях указывались только те танки, которые не подлежали восстановлению или не могли быть эвакуированы в свой тыл. Несомненно, что в первый день боевых действий получило повреждения и временно вышло из строя значительно большее число машин.

В первый день 11-я армия ко всему прочему потеряла огромное количество инженерной техники и имущества. По воспоминаниям начальника инженерных войск армии полковника С.М. Фирсова, еще в марте в нее прибыло более 30 саперных и инженерно-саперных батальонов, которые были полностью укомплектованы табельным инженерным имуществом, техникой и переправочными парками. Однако оружие имелось только у кадрового личного состава, а общая обеспеченность частей им не превышала 20–25 %. До начала войны оружие так и не было получено, а вся техника оставалась в районах работ в приграничной зоне. Как пишет Фирсов: «Не имея возможности оказать какое-либо сопротивление противнику, все эти части рассыпались в первый же день и понесли очень крупные потери. Все их инженерное имущество, техника и переправочные парки (свыше 12 парков) оставались на местах и стали трофеями противника» [72] .

Как в 8-й, так и в 11-й армиях практически не были развернуты армейские тылы. Ввиду близкого размещения от границы подавляющей части складов и баз, большинство из них уже в первые часы войны было потеряно. Так, продовольственные склады № 865, 834, 969 были разрушены. Были уничтожены обозно-вещевые склады № 3, 367, 964, 683 и около 200 вагонов санитарного имущества. На артиллерийских складах № 258 и 259 было оставлено соответственно 520 и 208 вагонов с оружием и боеприпасами [73] . Как результат, войска уже в самом начале военных действий стали испытывать в них острый недостаток. Об этом свидетельствует телеграмма начальника артиллерийского управления фронта генерал-майора П. Белова заместителю наркома обороны маршалу Кулику, отправленная в 6 часов 23 июня: «В результате первого дня боевых действий ощущается острый недостаток следующих видов боеприпасов: 37-мм и 85-мм зенитных выстрелов – материальная часть этих калибров бездействует; 76-мм, 122-мм и 152-мм снарядов; ручных гранат; крупнокалиберных патронов. Прошу вашего приказания о срочной отгрузке» [74] .

В целом двумя сильными ударами противник уже в первые сутки расколол оборону Северо-Западного фронта. Его танковые клинья (4-я и 3-я танковые группы) пробили две глубокие бреши в обороне советских войск: юго-восточнее Тильзита и восточнее Сувалок. Наибольших успехов немецкие войска добились на левом крыле фронта, где переправились через р. Неман южнее Каунаса и продвинулись на 60 км. Соединения фронта, особенно 11-й армии, вынуждены были поспешно и неорганизованно отступать. В этом смысле можно признать правоту начальника генерального штаба сухопутных войск вермахта Ф. Гальдера, который, подводя итог первого дня войны, отмечал: «Наступление германских войск застало противника врасплох. Боевые порядки противника в тактическом отношении не были приспособлены к обороне. Его войска в пограничной полосе были разбросаны на обширной территории и привязаны к районам своего расквартирования. Охрана самой границы была, в общем, слабой.

Тактическая внезапность привела к тому, что сопротивление противника в пограничной зоне оказалось слабым и неорганизованным, в результате чего нам всюду легко удалось захватить мосты через водные преграды и прорвать пограничную полосу укреплений на всю глубину (укрепления полевого типа)… Русские вынуждены принять бой в той группировке, в которой они находились к началу нашего наступления» [75] .

В такой обстановке в крайне тяжелом, если не сказать критическом, положении оказался личный состав строительных батальонов, возводивших укрепления на границе. Как отмечал в своих воспоминаниях начальник инженерных войск фронта В.Ф. Зотов: «Строительные батальоны, предназначенные для работ на границе, имели на вооружении по 2–3 десятка винтовок на батальон… Числа 14 июня, докладывая по телефону маршалу Б.М. Шапошникову о ходе оборонительного строительства, я указал, что в условиях обостряющейся обстановки на работах находится до 50 тысяч военных строителей без оружия. В связи с этим я просил дать указания об их вооружении. В ответ на это маршал заметил, что я вмешиваюсь не в свое дело…» [76] Думается, причина в том, что местное население, из которого в основном были сформированы строительные батальоны, в большинстве своем было недовольно насаждаемыми советскими порядками, а потому и считалось неблагонадежным.

Контрудар на шауляйском направлении 23-25 июня 1941 г.

Несмотря на это, с началом войны, когда невооруженная масса людей побежала от границы, решили вооружить и их. Так, в 7 часов 15 минут 22 июня начальник штаба фронта генерал П.С. Кленов направил командующему 8-й армией генералу Собенникову телеграмму следующего содержания: «Сегодня из Риги в Шауляй будет доставлено машинами 10 тысяч английских винтовок и 2 миллиона к ним патронов. Вооружайте стройбаты, оружие давать только безусловно преданным бойцам» [77] . Но в обстановке всеобщей неразберихи и глубоких прорывов немецких войск сделать это не удалось, а вскоре командованию фронта стало и вовсе не до строительных батальонов. И не случайно в одном из политдонесений фронта, адресованном начальнику Главного управления политической пропаганды РККА армейскому комиссару 1-го ранга Л.З. Мехлису, высказывалась просьба: «Очень прошу Вас разрешить вопрос со стройбатами. Это – десятки тысяч людей, причем невооруженных и имеющих неважный вид внешний. Когда же начинается бой, эта масса людей, бросая работу, бредет бесформенным, неудержимым потоком в тыл, оседая по селам и благодаря плохому, неорганизованному снабжению питанием люди в селах, деревнях ходят, выпрашивают хлеб и другие продукты» [78] .

Впрочем, недоверие со стороны советского командования проявлялось не только в отношении строительных батальонов, но и в отношении соединений территориальных корпусов. 22 июня в 9 часов 35 минут в своем донесении народному комиссару обороны генерал-полковник Кузнецов сообщал: «Крупные силы танков и моторизованных частей прорываются на Друскеники. 128-я стрелковая дивизия большею частью окружена, точных сведений о ее состоянии нет.

Ввиду того, что в Ораны стоит 185-я стрелковая дивизия, которая еще не укомплектована нашим составом полностью и является абсолютно ненадежной, 179-я стрелковая дивизия – в Свенцяны также не укомплектована и ненадежна, так же оцениваю 181-ю стрелковую дивизию – Гулбене, 183-я стрелковая дивизия на марше в лагерь Рига, поэтому на своем левом крыле и стыке с Павловым (командующий войсками Западного фронта. – Авт. ) создать группировку для ликвидации прорыва не могу. Прошу помочь… 5-я танковая дивизия на восточном берегу р. Неман в районе Алитус будет обеспечивать отход 128-й стрелковой дивизии и прикрывать тыл 11-й армии от литовцев…» [79]

Впрочем, у командования фронта имелись все основания для подобного недоверия. Известный историк В.А. Анфилов в своей книге «Грозное лето 41 года» (М., 1995) приводит воспоминания начальника штаба 29-го территориального стрелкового корпуса П.Н. Тищенко. «Незадолго до моего приезда (он прибыл в штаб корпуса 19 июня 1941 г.), – вспоминает Тищенко, – было арестовано около 300 человек офицерского состава из-за неблагонадежности. Кроме того, по информации особого отдела корпуса, были заготовлены списки на две с лишним тысячи человек сержантского и рядового состава, которые подлежали изъятию из частей корпуса…»

В первый день войны, продолжает Тищенко, «…перед нами встал вопрос об отводе своих войск к Вильно, ближе к своей базе. В то же время чувство дисциплины требовало, чтобы на отход получить приказ начальства, а с ним нет связи. К вечеру, после непрерывных вызовов по радио, вдруг ответил штаб округа и передал короткую шифровку. В ней было сказано: «Командиру 29-го стрелкового корпуса. Отходить на Вильно, принимая все меры к недопущению восстания в частях корпуса. Кузнецов. Диброва (член Военного совета фронта. – Авт. )». Как он указывает дальше, попытки восстания и перестрелки между русскими и литовцами были 22 июня и в последующие дни, пока все местное население не разбежалось из частей корпуса [80] .

Красноречивое свидетельство того, что местное население развернуло сопротивление в тылу советских войск, приводит немецкий исследователь В. Хаупт, который пишет: «Литовское население начало выступать против советских оккупационных войск. Это привело к бурным сценам. Некоторые гражданские с оружием в руках действовали против красноармейцев и советских чиновников. Местным партизанам 23 июня удалось захватить радиостанцию. Один представитель командования литовской армии в 19.30 прочитал воззвание к германскому Верховному командованию подвергнуть бомбардировке Ковно (Каунас. – Авт .) и отступающие Советы в городе!» [81]

Понятно, что такими силами, как 29-й стрелковый корпус, командующий войсками Северо-Западного фронта действительно не мог создать группировку войск для ликвидации прорыва 3-й танковой группы генерал-полковника Гота на смежном фланге с Западным фронтом.

В первый день военных действий ни командующий, ни штаб фронта не имели полного представления о положении своих войск на направлениях вражеских ударов и, следовательно, не могли своевременно влиять на развитие событий. Удары авиации противника по штабам и действия диверсантов приводили к систематическому нарушению связи с войсками. Как пишет в своих воспоминаниях генерал-лейтенант П.М. Курочкин, который в начале войны являлся начальником войск связи Северо-Западного фронта: «От ударов немецкой авиации сильно пострадала проводная связь на территории… фронта. Наиболее сильно был разрушен узел связи в Шауляе и Укмерге, частично были повреждены узлы связи в Каунасе, Вильнюсе и Лиепае, а также многие линии, особенно проходившие вдоль железных и шоссейных дорог. В результате была нарушена проводная связь штаба фронта почти по всем основным направлениям.

Пытаемся установить связь по обходным направлениям по уцелевшим линиям. Работники узла связи и Паневежской конторы связи стараются выявить исправные линии и узлы связи и установить характер повреждений и разрушений. При этом появилось непредвиденное затруднение. Обслуживающий состав некоторых гражданских предприятий связи вдруг стал не понимать наших работников. На все вопросы, заданные на русском языке, получаем стандартный ответ – «не понимаем» (на литовском или латышском языках. – Авт .). Иногда после вопроса на русском языке такие станции вообще переставали отвечать на вызовы… Дело доходило до открытых диверсий. Так, на второй день войны были сильно повреждены антенные устройства мощной радиостанции, расположенной в Мадоне (120 км восточнее Риги). Неизвестные лица неоднократно спиливали телеграфные столбы и обрывали провода» [82] .

Вследствие всего этого командующий войсками фронта, а также командование армий не могли правильно оценить обстановку, быстро принять необходимые решения и организовать управление подчиненными войсками. «Не было никаких признаков целеустремленного и планового руководства войсками противника в целом, – указывается в отчетных документах 3-й немецкой танковой группы. – Непосредственное управление войсками отличалось малоподвижностью, схематичностью. Отсутствовали быстрая реакция и быстрое принятие решений в связи с меняющейся боевой обстановкой. Ни один советский войсковой начальник не принимал самостоятельного решения уничтожать переправы и мосты» [83] . Такая оценка событий была близка к истине.

О реально сложившейся обстановке не знало и политическое руководство страны. Тем не менее в своей директиве № 2 Главный военный совет отдал приказ Вооруженным Силам разгромить вторгшиеся войска агрессора. В первом пункте этой директивы требовалось «всеми силами и средствами обрушиться на вражеские силы и уничтожить их в районах, где они нарушили советскую границу…» [84] .

В 21 час 15 минут 22 июня Главный военный совет отдал Военным советам Северо-Западного, Западного и Юго-Западного фронтов новую директиву (№ 3), в которой были сформулированы ближайшие задачи войск. Северо-Западному фронту приказывалось нанести мощный контрудар из района Каунаса во фланг и в тыл сувалкской группировки противника, уничтожить ее во взаимодействии с Западным фронтом и к исходу 24 июня овладеть районом Сувалки.

Как уже отмечалось, высшее военное и политическое руководство страны, ставя эти задачи войскам, не имело данных об истинном положении на фронте. А потому требование перейти на главных направлениях в наступление с целью разгрома ударных группировок врага и переноса боевых действий на его территорию не имело никаких шансов на успех. Уже после окончания Великой Отечественной войны Г.К. Жуков в своих «Воспоминаниях и размышлениях», комментируя директиву № 3, писал: «Ставя задачу на контрнаступление, Ставка Главного Командования не знала реальной обстановки, сложившейся к исходу 22 июня. Не знало действительного положения дел и командование фронтов. В своем решении Главное Командование исходило не из анализа реальной обстановки и обоснованных расчетов, а из интуиции и стремления к активности без учета возможностей войск, чего ни в коем случае нельзя делать в ответственные моменты вооруженной борьбы» [85] . Таким образом, директивы Главного Командования в первый день войны не облегчали, а еще больше осложняли крайне тяжелую обстановку, в которой пришлось действовать советским войскам.

Между тем Главное Командование Красной Армии действовало в строгом соответствии с предвоенными разработками и планами. Как известно, в январе 1941 г. в Наркомате обороны под руководством наркома С.К. Тимошенко были проведены две оперативно-стратегические игры на картах по теме «Наступательная операция фронта с прорывом УР». Что касается Северо-Западного фронта, то по исходной обстановке на игры он, после отражения наступления «Западных» и до момента перехода в контрнаступление, должен был провести частные операции:

– по ликвидации противника на правом берегу р. Неман и подготовке к ее форсированию;

– по окружению и уничтожению «противника в районе Сувалкского выступа»;

– по ликвидации «удара противника в стыке с Западным фронтом»;

– по выдвижению резервов и выводу «в первый эшелон управления 27-й армии».

Помимо этого фронту ставилась задача «мощными ударами авиации по подходящим резервам лишить «Западных» возможности подвода резервов, с тем чтобы бить его по частям». Итак, январь и июнь 1941 г.: в чем разница?

Таким образом, начавшиеся боевые действия показали, что характер действий противника и вероятное развитие событий прогнозировались весьма точно, практически один к одному. Но в соответствии с играми в результате упорной обороны армий прикрытия враг был остановлен и исчерпал свои наступательные возможности. Причем для этого потребовалось не менее недели. В реальности же ничего подобного не было. Но, несмотря на это, и Главное Командование РККА, и командование фронта пытались действовать не по реальной обстановке, а по благоприятным для них планам, предусматривавшим сокрушительный разгром агрессора в короткие сроки на его же территории.

Как известно, вопреки требованиям директивы № 3, совместный контрудар силами Северо-Западного и Западного фронтов против сувалкской группировки противника так и не состоялся. Дело в том, что еще задолго до получения этой директивы, в 9 часов 45 минут, генерал-полковник Кузнецов отдал войскам приказ на проведение контрудара против тильзитской группировки немецких войск, то есть в полосе 8-й армии. Во-первых, такие действия предусматривались окружным планом прикрытия. Во-вторых, вариант контрудара на этом направлении незадолго до войны разыгрывался на штабных учениях округа и был хорошо знаком командирам соединений и их штабам. И, в-третьих, за то, что происходило на смежных флангах двух фронтов, несли в равной степени ответственность оба командующих, а за действия в полосе Северо-Западного фронта – только непосредственно Кузнецов. Справедливости ради надо сказать, что для нанесения контрударов на двух направлениях он не имел ни сил, ни возможностей. К тому же установленные сроки не позволяли организовать взаимодействие с Западным фронтом, создать необходимые группировки сил и средств, обеспечить авиационное прикрытие войск и многое другое. И не случайно в дополнение к утреннему донесению, в котором командующий войсками фронта сетовал на ненадежность территориальных дивизий, в 22 часа 20 минут он вновь подчеркнул: «… Получился разрыв с Западным фронтом, который закрыть не имею сил ввиду того, что бывшие пять территориальных дивизий мало боеспособны и самое главное – ненадежны (опасаюсь измены)… Прошу: 1. Ускорить подачу приписного состава для бывших территориальных дивизий. 2. Помочь закрыть разрыв с Западным фронтом до ввода бывших территориальных дивизий в бой, что будет иметь место не ранее 3 июля…» [86] .

Контрудар на тильзитском направлении планировалось осуществить силами 12-го и 3-го (без 5-й танковой дивизии) механизированных корпусов. В его ходе предполагалось разгромить соединения 4-й немецкой танковой группы и восстановить положение по государственной границе. Таким образом, против восьми дивизий ударной группировки врага создавалась контрударная группировка из шести дивизий. Противник имел здесь около 123 тыс. солдат и офицеров, 1800 орудий и минометов и более 600 танков, а Северо-Западный фронт – около 56 тыс. человек, 980 орудий и минометов и 950 танков. Общее соотношение составляло: по людям – 2,2:1, орудиям и минометам – 1,8:1 в пользу противника, а по танкам – 1,5:1 – в пользу наших войск [87] .

Руководство боевыми действиями контрударной группировки было возложено на командующего 8-й армией генерал-майора П.П. Собенникова. В соответствии с его решением 12-му механизированному корпусу к 3 часам утра 23 июня приказывалось занять исходное положение в районе Варняй, а в 4 часа нанести удар в южном направлении. Одновременно командир 3-го механизированного корпуса должен был к 3 часам 23 июня сосредоточить в районе Расейняй 2-ю танковую и 84-ю моторизованную дивизии, а в 4 часа нанести удар в юго-западном направлении. Таким образом, планировалось нанесение ударов по флангам 4-й танковой группы противника по сходящимся на Таураге направлениям.

23 июня утром на правом фланге 8-й армии противник с боями занял Кулей, Риетавас и Тверай. Его кавалерийские части по лесам прорвались в Жаренай, а колонны пехоты – в направлении Лиепаи. 10-я стрелковая дивизия, не выдержав удара, отошла за р. Минья. Под давлением противника и 90-я стрелковая дивизия стала отходить своим правым флангом на Лаукуву. Между дивизиями образовался разрыв шириною до 20 км. Удар огромной силы приняла на себя 125-я стрелковая дивизия. Находясь уже вторые сутки в непрерывных боях, она понесла большие потери, особенно в командном составе. Например, в 766-м стрелковом полку потери командного состава достигали 40 % [88] .

В такой обстановке в полосе армии началось осуществление контрудара. Первой нанесла удар 2-я танковая дивизия (командир генерал-майор Е.Н. Солянкин) 3-го мехкорпуса в районе Расейняй. Здесь вела наступление силами двух боевых групп 6-я немецкая танковая дивизия, которая 23 июня сумела переправиться через р. Дубиссу и занять два плацдарма на ее правом берегу. В 11.30 23 июня части 2-й танковой дивизии атаковали плацдармы и выбили с них противника. Разгромив 114-й моторизованный полк врага, танкисты заняли Расейняй, но вскоре вынуждены были оставить его. Всего за день этот населенный пункт четырежды переходил из рук в руки.

В этот день немецкие войска впервые почувствовали на себе ударную и огневую мощь советских танков КВ. Как отмечалось в одном из документов 6-й танковой дивизии: «Русские неожиданно контратаковали южный плацдарм в направлении Расейняя. Они смяли 6-й мотоциклетный батальон, захватили мост и двинулись в направлении города. Чтобы остановить основные силы противника, были введены в действие 114-й моторизованный полк, два артиллерийских дивизиона и 100 танков 6-й танковой дивизии. Однако они встретились с батальоном тяжелых танков неизвестного ранее типа. Эти танки прошли сквозь пехоту и ворвались на артиллерийские позиции. Снаряды немецких орудий отскакивали от толстой брони танков противника. 100 немецких танков не смогли выдержать бой с 20 дредноутами противника и понесли потери. Чешские танки Рz-35(t) были раздавлены вражескими монстрами. Такая же судьба постигла батарею 150-мм гаубиц, которая вела огонь до последней минуты. Несмотря на многочисленные попадания, даже с расстояния 200 метров, гаубицы не смогли повредить ни одного танка. Ситуация была критической. Только 88-мм зенитки смогли подбить несколько КВ-1 и заставить остальных отступить в лес» [89] .

В момент получения боевых задач соединения 12-го механизированного корпуса находились в 45–60 км от исходного района. С началом выдвижения к рубежам развертывания они стали подвергаться сильным ударам немецкой авиации. С утра и до 15 часов бомбардировщиками врага было совершено четыре налета на части корпуса, сильно замедлившие их движение. В результате этого намеченный по плану на 12 часов переход в наступление не состоялся, и атака была перенесена на 15 часов. Но и к этому сроку не все части были готовы к контрудару. Да и само решение о его нанесении претерпело значительные изменения в связи с прорывом противника на Кельме. В связи с этим 202-я моторизованная дивизия полковника В.К. Горбачева, пройдя менее 25 км, вынуждена была вступить во встречный бой с немецкими танками. Это обстоятельство, по сути, исключило ее из участия в контрударе. Вместе с тем дивизия смогла остановить дальнейшее наступление врага на Шауляй.

23-я танковая дивизия (командир – полковник Т.С. Орленко), которая согласно ранее отданному приказу выдвигалась на правый флаг 10-го стрелкового корпуса, для участия в контрударе должна была осуществить перегруппировку на новое направление. К 6 часам дивизия сосредоточилась в районе Плунге, где получила приказ выдвинуться к Скаудвиле. Однако в последующем выдвижение дивизии дважды откладывалось, поэтому она начала марш лишь в 12 часов 30 минут и только к исходу дня сосредоточилась в лесах северо-восточнее Лаукувы.

28-я танковая дивизия полковника И.Д. Черняховского на марше постоянно подвергалась ударам авиации противника, несла потери и заняла исходное положение только к 10 часам. Но танки остались без горючего и не могли выполнять поставленную задачу. Для их заправки требовалось не менее 60–70 т бензина, а его на месте не было. Дивизионные склады все еще оставались в районе постоянной дислокации, в Риге, в 190 км от района сосредоточения дивизии. Начальник тыла корпуса полковник В.Я. Гринберг и начальник снабжения дивизии интендант 1 ранга Д.И. Дергачев делали все, чтобы своевременно обеспечить части горючим. Однако вражеские самолеты непрерывно преследовали высланные в Ригу колонны автоцистерн, и в результате оно было доставлено только в 15 часов [90] .

В целом состояние противовоздушной обороны корпуса было неудовлетворительным, и противник практически безнаказанно наносил по его соединениям сосредоточенные авиационные удары. В этой связи командир корпуса генерал Шестопалов в своем докладе командующему войсками фронта от 27 июня отмечал: «Зенитные дивизионы снарядами были обеспечены плохо. Так, например, 37-мм снарядов батареи имели только по 600 штук (это незначительное количество 37-мм снарядов было израсходовано в первые два дня операции), и полное отсутствие 85-мм зенитных снарядов еще в момент выхода частей по тревоге дает полную картину состояния противовоздушной обороны корпуса (ее активных форм). Это обстоятельство, а также отсутствие нашей истребительной авиации на этом направлении дали в руки неприятеля полное господство его авиации в воздухе. Поэтому неприятельские бомбардировщики совершенно безнаказанно делали то, что они хотели. Они громили части на маршах, на переправах, при расположении на месте, уничтожая материальную часть и выводя людей из строя, понижая тем самым боеспособность частей. При совершении одного марша авиация противника в течение одного дня успевала производить бомбежку одной и той же части по 2–3 раза… В результате боевых действий только в одной 28-й танковой дивизии в период ее действий в направлении к шауляйскому шоссе выбыло 27 танков; в 23-й танковой дивизии – 17 танков» [91] .

Дальнейшие же действия 28-й танковой дивизии 23 июня свелись к атаке всего одного полка. Как отмечалось в «Донесении штаба 12-го механизированного корпуса о боевых действиях в период с 22 июня по 1 августа 1941 г.»: «К 22 часам авангардный 55-й танковый полк атаковал противника в районе м. Колтыняны, уничтожил артиллерийскую батарею и до 7 противотанковых пушек противника и, потеряв во время атаки 13 танков, отошел на север. С наступлением темноты дивизия сосредоточилась в лесу 1 км севернее Пашиле. В этом бою погиб заместитель командира полка майор Попов, которому впоследствии присвоено звание Героя Советского Союза» [92] .

Следовательно, одновременный, сильный удар танковыми соединениями, как это планировалось, нанести не удалось. Одни из них вступали в сражение разновременно, не в полном составе, под воздействием вражеской авиации, другие – по различным причинам вообще не смогли принять участия в контрударе. О разгроме противника не могло быть и речи, он лишь приостановил свое наступление на некоторых направлениях.

Весьма неблагоприятно в этот день развивались события и в полосе 11-й армии на каунасском и вильнюсском направлениях. В районе Каунаса вели боевые действия 33-я и 188-я стрелковые дивизии. Они оказали противнику на Немане упорное сопротивление и на время задержали его продвижение. На основании этого командующий войсками фронта пришел к выводу, что на этом направлении можно перейти к более решительным действиям. В 20 часов он направил генералу Морозову боевое распоряжение, в котором указывал: «Перед вами равные силы противника, возможно меньшие. Приказываю ликвидировать прорыв противника в районе Каунаса, уничтожив его, не дав уйти за реку Неман. Возьмите управление в руки… Требую навести порядок, призвать и заставить каждого выполнить свой долг перед Родиной…» [93] Между тем никаких объективных условий для подобных действий на тот момент просто не было.

На вильнюсском направлении соединения 3-й немецкой танковой группы, поддержанные пикирующими бомбардировщиками 8-го авиационного корпуса генерала Рихтгофена, сломили сопротивление 5-й танковой дивизии и к исходу дня, продвинувшись вперед до 70 км, вышли в район Вильнюса. Чтобы остановить или хотя бы замедлить продвижение группы Гота, командующий 11-й армией не имел сил. Положение войск на левом крыле Северо-Западного фронта становилось критическим. Разрыв между ним и Западным фронтом к исходу дня достиг 130 км.

Несмотря на то, что Военный совет фронта поставил задачу с утра следующего дня возобновить контрудар в полосе 8-й армии, он тем не менее под давлением обстоятельств стал приходить к выводу о неизбежности отхода войск. Вечером 23 июня генерал Кузнецов отдал распоряжение начальнику инженерного управления немедленно приступить к подготовке фронтового оборонительного рубежа «по р. Западная Двина, Даугавпилс и далее на восток до укрепленных районов». При этом приказывалось: «Возведение рубежей производить по принципу обороны на широком фронте, широко использовав естественные препятствия для создания противотанковых районов» [94] .

В целом итоги 23 июня были неутешительными. Вот как они отражены в журнале боевых действий Северо-Западного фронта: «1. Противник на основных операционных направлениях добился успеха. Ему удалось поколебать фронт 11-го стрелкового корпуса 8-й армии и всей 11-й армии… 2. Для 8-й и 11-й армий начался кризис ведения оборонительной операции. 3. Части армий начали отход в беспорядке, положение усугублялось тем, что с ними вместе отходили 60–80 тысяч строительных рабочих и беженцы приграничной полосы. 4. Управление сверху донизу нарушено, армии управлялись через офицеров связи. 5. Авиадесанты и диверсионные группы начали нарушать работу тыла и препятствовать нормальному отходу частей. 6. 12-й механизированный корпус и 2-я танковая дивизия, рассредоточенные по ряду направлений, существенных изменений в оперативную обстановку не внесли» [95] .

На рассвете 24 июня бои соединений 12-го механизированного корпуса в полосе 8-й армии разгорелись с новой силой. По приказу генерала Собенникова два батальона 23-й танковой дивизии были приданы 90-й стрелковой дивизии с задачей совместными действиями уничтожить противника в районе Шавдов, Якайкай. С началом атаки пехота была отсечена огнем противника, и танковые батальоны, действуя самостоятельно, потеряли от артиллерийского огня до 60 % танков и отошли в исходное положение. Кроме того, как сообщалось в донесении командира корпуса, «в районе м. Жораны от танковых полков 23-й танковой дивизии противником были отрезаны 23-й гаубичный артиллерийский полк, 23-й отдельный зенитный артиллерийский дивизион и 2-й батальон 23-го мотострелкового полка, которые распоряжением командира 10-го стрелкового корпуса были подчинены командиру 10-й стрелковой дивизии» [96] .

Из-за плохого знания обстановки и отсутствия разведки 28-я танковая дивизия вела наступление на Кельме, где в то время занимала оборону своя же 202-я моторизованная дивизия. Участвовавший также в атаке 4-й танковый батальон 125-го танкового полка этой дивизии был встречен огнем своих мотострелков и потерял 4 танка подбитыми и 2 сгоревшими [97] .

После этого сюда вышли части противника, но их дальнейшее продвижение было остановлено 9-й артиллерийской противотанковой бригадой. По донесению ее командира полковника П.И. Полянского, «…за 24 июня бригада под Шауляем подбила 30 вражеских танков, но затем вынуждена была прекратить огонь из-за отсутствия снарядов» [98] .

2-я танковая дивизия 3-го механизированного корпуса первоначально имела успех, но, ведя наступление самостоятельно, без поддержки других соединений корпуса, вскоре оказалась в тяжелом положении. Дело в том, что предназначенная для совместных действий с ней 84-я моторизованная дивизия еще днем 23 июня в лесах восточнее Каунаса подверглась сильным ударам немецкой авиации и была дезорганизована. Затем она была обойдена с флангов частями 16-й немецкой армии, и к 25 июня ее главные силы понесли большие потери.

Тем не менее противник вынужден был признать возросшее сопротивление советских войск. Так, в донесении 4-й танковой группы за 24 июня отмечалось: «4-я танковая группа окружила в районе севернее Кедайняй – южнее Гринкискис – восточнее Расейняя крупные танковые силы противника. Они включают в себя по крайней мере одну танковую дивизию, может быть, это только части 2-й русской танковой дивизии, как говорят пленные, которая была усилена. Противник располагает здесь 40–60 танками, которые превосходят наши по вооружению и бронированию (лобовая броня 370 мм). 5-см противотанковая пушка и легкая полевая гаубица не оказывают на них никакого поражающего действия. До настоящего времени 5 таких танков было выведено из строя связками гранат и огнем из 8,8-см зенитных орудий. Противнику удалось осуществить прорыв отдельными танками через оборону 6-й танковой дивизии» [99] .

В ходе боевых действий 24 июня под Расейняем произошло событие, которое по праву вошло в летопись отечественных танковых войск. Речь идет о бое экипажа одного из танков КВ. Вот как описаны его действия в одном из немецких документов: «Одному из танков КВ-1 удалось выйти на пути подвоза немецких войск, находившихся на северном плацдарме, и блокировать их. Первые ничего не подозревавшие машины со снабжением были подожжены танком.

Попытка подбить танк с 450 м батареей 50-мм противотанковых пушек, только что принятых на вооружение, окончилась тяжелыми потерями для расчетов и материальной части батареи. Танк остался невредимым, несмотря на 14 прямых попаданий. Снаряды оставляли только вмятины на броне. Когда была подтянута замаскированная 88-мм пушка, танк спокойно позволил ей занять позицию на расстоянии 600 м, а затем уничтожил ее и расчет прежде, чем они открыли огонь. Попытки подорвать его ночью при помощи саперов также оказались безрезультатными. Наконец он стал жертвой немецкой хитрости. 50 танкам было приказано с трех сторон имитировать атаку с тем, чтобы отвлечь внимание танка на эти направления. Под прикрытием этой ложной атаки удалось оборудовать и замаскировать позицию для другой 88-мм зенитной пушки в тылу танка так, что на этот раз она смогла открыть огонь. Из 12 прямых попаданий этой пушки 3 пробили танк и уничтожили его».

Этот же бой описан и в журнале боевых действий 11-го танкового полка 6-й танковой дивизии: «Один русский тяжелый танк перерезал коммуникации группы «Раус», прервав связь с ней на вторую половину дня и ночь. Действия батареи 88-мм зенитных орудий, направленной для уничтожения этого танка, оказались безуспешными. Не достигла результата и батарея 105 мм орудий. Провалилась и попытка штурмовой группы саперов подорвать танк, так как приблизиться к нему было невозможно из-за сильного пулеметного огня» [100] .

Несмотря на отдельные тактические успехи, к исходу 24 июня командованию 8-й армии и фронта стало ясно, что разгромить противника имеющимися силами, в том числе и прибывшей 11-й стрелковой дивизией, невозможно. Предпринятый контрудар к желаемым результатам не привел. Ввиду этого было принято решение отвести соединения армии на оборонительный рубеж по р. Вента, остановить на нем дальнейшее продвижение немецких войск на шауляйском направлении и обеспечить развертывание 65-го стрелкового корпуса. Отвод планировалось осуществить в течение двух дней, под прикрытием дивизий 12-го механизированного корпуса, которые должны были продолжать активные действия против 4-й танковой группы врага.

В полосе 11-й армии противник форсировал Неман и к вечеру 24 июня ворвался в Каунас. Дальнейшее развитие его наступления было задержано, так как понтонеры 4-го понтонного полка подорвали в этом районе все мосты через Неман. Соединения армии с боями отходили на р. Вилию. В этот же день советские войска оставили столицу Литвы – город Вильнюс. После этого 3-я танковая дивизия и 39-й армейский корпус немецкой группы армий «Центр» повернули на Минск.

В ночь на 25 июня состоялось заседание Военного совета фронта, на котором старший помощник начальника оперативного отдела фронта капитан Назаров обрисовал обстановку в полосе 11-й армии. В докладе, в частности, он отмечал: «… Командующий армией управление потерял. Дивизии разрозненно и в беспорядке отходят на Ионаву. Фактически обороны нет. На автомагистралях Каунас – Двинск беспорядочное бегство тылов, строителей, беженцев» [101] . После этого генерал-полковник Ф.И. Кузнецов направил в 11-ю армию группу офицеров штаба фронта, которые должны были организовать контрудар силами 16-го стрелкового корпуса с целью восстановить положение в районе Каунаса и овладеть городом.

25 июня танковые соединения, действовавшие в полосе 8-й армии, выполняя уже не отвечавший обстановке приказ, пытались продолжить наступление. 23-я танковая дивизия 12-го механизированного корпуса в ходе выдвижения в исходный район для наступления подверглась сильным ударам с воздуха и артиллерийскому обстрелу. В ходе марша часть танков была направлена для предотвращения угрозы охвата дивизии с фланга, а остальные, теснимые противником с фронта, начали отход. При этом, как отмечалось в донесении командира корпуса: «23-й мотострелковый полк, прикрывавший отход, в результате бомбежки с воздуха и артиллерийского обстрела был рассеян и мелкими группами отходил в различных направлениях» [102] , а 144-й танковый полк оставил на поле боя около 60 % боевых машин.

«Танковые полки 28-й танковой дивизии, – по воспоминаниям начальника автобронетанковых войск фронта П.П. Полубоярова, – 25 июня, подойдя к м. Пашили, попали под сильный огонь тяжелой артиллерии и противотанковых орудий врага… 56-й танковый полк смелой и хорошо организованной атакой прорвал вражескую оборону, уничтожив при этом 3 тяжелых и 14 противотанковых орудий. Затем он с ходу ворвался в колонну 8-го моторизованного полка противника, и с подходом 55-го танкового полка наши танковые полки полностью уничтожили эту вражескую колонну» [103] .

Но при этом 28-я танковая дивизия потеряла подбитыми и сгоревшими на поле боя 84 танка. В боях погибли командир 55-го танкового полка майор С.Ф. Онищук, командиры танковых батальонов майор Н.К. Александров и капитан И.В. Иволгин.

В наиболее тяжелом положении в этот день оказалась 2-я танковая дивизия 3-го механизированного корпуса. Против нее были дополнительно введены в бой части 36-й моторизованной и 269-й пехотной дивизий. Вот что сообщалось в донесении 4-й танковой группы: «…В течение 25 июня 269-й пехотной, 36-й моторизованной, 1-й и 6-й танковым дивизиям удалось еще больше сузить кольцо вокруг окруженного в этом районе танкового соединения противника. До настоящего времени уничтожено более 100 танков» [104] .

Дивизия понесла серьезные потери в людях и технике, в частях практически полностью закончились боеприпасы и горючее. 25 июня командир 3-го механизированного корпуса генерал-майор Куркин, находившийся в боевых порядках 2-й танковой дивизии, по радио открытым текстом доложил в штаб 8-й армии: «Помогите, окружен» [105] . Учитывая тяжелое положение дивизии, генерал-майор Солянкин вечером того же дня отдал своим частям приказ на прорыв из окружения.

В ночь на 26 июня и всю первую половину дня остатки дивизии пытались пробиться через фронт 1-й танковой и 36-й моторизованной дивизий 41-го немецкого моторизованного корпуса. Однако удалось это очень немногим, большая часть погибла или попала в плен. Среди погибших был и командир дивизии генерал-майор Е.Н. Солянкин (по некоторым источникам, генерал Солянкин застрелился).

Пока шло ожесточенное танковое сражение с превосходящими силами противника, все пять стрелковых дивизий 8-й армии сумели организованно отойти и 26 июня занять оборону между населенными пунктами Мажейкяй и Радвилишкис, в полосе шириной около 110 км. При этом фланги армии были открыты. Справа разрыв между 67-й стрелковой дивизией, оборонявшей г. Лиепая (ВМБ Либава), и 10-й стрелковой дивизией достигал 85 км. В этот разрыв немецкое командование незамедлительно направило 26-й армейский корпус. Слева 56-й моторизованный корпус противника развивал успех в направлении Паневежис, Даугавпилс.

В полосе 11-й армии 25 июня 16-й стрелковый корпус, в соответствии с приказом командующего войсками фронта, приступил к осуществлению контрудара с целью восстановления положения в районе Каунаса. Никаких объективных условий для этого контрудара не существовало. Группировка противника не была остановлена, не исчерпала своих наступательных возможностей и, владея инициативой, готовилась развить успех в направлении Вильнюса. Корпус не то что не обладал необходимым для наступления преимуществом, но и значительно уступал врагу в силах и средствах. У него не было танков, имелось ограниченное количество боеприпасов к артиллерии, отсутствовала авиационная поддержка.

Около 14 часов части 23-й и 33-й стрелковых дивизий корпуса юго-западнее населенного пункта Кармелава вступили в бой с двумя немецкими пехотными дивизиями, которые были поддержаны огнем артиллерии и ударами авиации. 23-я и 33-я дивизии вынуждены были с боями отходить. Командующий армией генерал Морозов принял решение развернуть 5-ю стрелковую дивизию для нанесения удара во фланг и тыл вражеской группировки. Однако в ходе выдвижения дивизия сама внезапно попала под сильный фланговый удар противника и начала отход. Чтобы избежать полного окружения армии, командарм приказал 84-й моторизованной дивизии нанести удар на Ионаву, которая к тому времени уже была захвачена немецкими частями. В течение дня она неоднократно атаковала, пытаясь прорваться через Ионаву на северный берег р. Вилия, но понесла большие потери и успеха не имела.

Положение 11-й армии после неудачного контрудара стало критическим. Командующий и штаб армии, по сути, потеряли управление войсками. Соединения осуществляли отход, не имея взаимодействия с соседями и связи со штабом армии. А начинавшая боевые действия в ее полосе 5-я танковая дивизия вообще оказалась за пределами фронта. Так, в оперативной сводке соседнего Западного фронта за 25 июня сообщалось: «Остатки 5-й танковой дивизии Северо-Западного фронта сосредоточены в 5 км юго-восточнее Молодечно (территория Белоруссии. – Авт. ). В наличии – три танка, двенадцать бронемашин, сорок грузовых автомашин» [106] .

К исходу четвертого дня войны войска Северо-Западного фронта оказались в тяжелом положении. Основная задача – задержать противника в приграничной полосе и обеспечить развертывание главных сил Красной Армии – фронтом выполнена не была. Не удались и попытки ликвидировать глубокие прорывы немецких танковых группировок на важнейших направлениях. 8-я и 11-я армии фронта понесли большие потери и совершали отход по расходящимся направлениям. Соединения 8-й армии, непрерывно атакуемые противником с фронта и открытого левого фланга, отступали на север, в направлении Риги. В результате создалась реальная угроза прорыва противника к Даугаве. Плохо управляемые соединения 11-й армии с тяжелыми боями пробивались на восток, в направлении Полоцка, оставляя открытым направление на Даугавпилс. Как отмечалось в журнале боевых действий фронта за 25 июня: «Фронт вел две разнохарактерные операции. 8-я армия производила отход… Части отходили неорганизованно, иногда панически, управление терялось. 11-я армия частями 16-го стрелкового корпуса вела наступательную операцию с целью овладения Каунасом. Операция не была подготовлена… Отсутствие авиационной и плохая организация наземной разведки не позволили вскрыть подход двух свежих пехотных дивизий противника, которые и решили судьбу операции. Войска не были приведены в порядок, управление терялось» [107] .

И без того тяжелое положение войск усугубили действия националистов. Удар в спину готовился в глубоком подполье еще до войны. Об этом, в частности, свидетельствуют документы немецкого 800-го полка «Бранденбург». В них говорится, что в Литве «организованы активисты на территории противника. Это бывшие граждане прибалтийских стран, обученные специально для подрывных акций, саботажа и для охраны объектов. По данным руководителей, в настоящее время в каждом литовском населенном пункте существует такая группа. В Латвии и Эстонии такое же положение» [108] .

Вечером 25 июня командующий войсками фронта получил директиву Ставки, в которой приказывалось организовать силами отходивших войск, резервов и соединений второго эшелона оборону рубежа по р. Даугава от ее устья до Краславы. Решением Ставки из состава войск Московского военного округа на него выдвигался 21-й механизированный корпус генерал-майора Д.Д. Лелюшенко с задачей не допустить форсирования противником Даугавы на участке Ницгале, Краслава. Этот корпус начал формироваться в Московском военном округе в апреле 1941 г. и по планам Генерального штаба должен был быть полностью укомплектован лишь к весне 1942 г. К июню 1941 г. в его состав входили 42, 46-я танковые и 185-я моторизованная дивизии. О состоянии корпуса к этому времени дают представление доклады его командира генерала Лелюшенко. В них, в частности, отмечалось: «К началу войны корпус был укомплектован личным составом на 80–90 %, из них до 70 % апрельско-июньского призыва. Материальной частью корпус был обеспечен на 10–15 % (колесные и специальные машины). На фронт корпус выступил со значительным некомплектом артиллерии, станковых и ручных пулеметов и автоматических винтовок, а также минометов. Большинство 76-мм пушек были без панорам, а малокалиберные зенитные пушки – без дальномеров (были даны за два дня до войны и в процессе войны). Корпус выведен на войну по тревоге неотмобилизованным и неукомплектованным материальной частью всех видов, со значительным количеством необученных бойцов. Отсутствие вооружения, материальной части и неподготовленность новобранцев заставили меня оставить в районах зимних квартир до 17 тысяч необученных солдат с задачей их подготовки, вооружения и сколачивания… Части корпуса фактически представляют из себя моторизованные группы, сформированные за счет старослужащих и частью молодых бойцов. В корпусе танков нет, кроме незначительного числа машин учебного временного парка, так как корпус к началу войны не закончил своего формирования и подготовки специалистов» [109] .

Во исполнение директивы Ставки командование фронта начало перегруппировку на даугавпилсское направление 5-го воздушно-десантного корпуса и полевого управления 27-й армии. До их прибытия для организации обороны Даугавпилса был направлен помощник командующего войсками фронта генерал-лейтенант С.Д. Акимов. Ему было приказано из всех оказавшихся в городе воинских частей, подразделений и отдельных бойцов, а также из местных жителей спешно создать боевые отряды и группы и не допустить противника в Даугавпилс.

Однако все эти меры были запоздалыми. Противник, обладая преимуществом в подвижности, сорвал организацию обороны по Даугаве. Он доказал, что смелые, нестандартные действия порой приносят больший результат, нежели шаблонное фронтальное наступление. Ранним утром 26 июня неожиданно для гарнизона Даугавпилса передовые части 56-го моторизованного корпуса Манштейна вышли к городу и захватили мосты через Даугаву. В этом не последнюю роль сыграло диверсионное подразделение из состава 800-го полка «Бранденбург». В 7 часов утра немецкие диверсанты, переодетые в советскую форму, на четырех трофейных грузовиках подъехали к железнодорожному и автомобильному мостам и в ходе боя с охраной захватили их. Уже в 8 часов утра Манштейн получил радиограмму: «Атака на город Даугавпилс и мосты прошла успешно. Автомобильный мост захвачен целым. Железнодорожный – немного поврежден в результате взрыва подрывного заряда, но движение возможно» [110] .

Захват неповрежденных мостов через Даугаву имел для немецкого командования большое оперативное значение. Оборона советских войск по ее рубежу теперь теряла всякий смысл, так как противник имел возможность выйти им в тыл. Для того чтобы не потерять выгодный оборонительный рубеж, выход был только один – срочно, еще до подхода главных сил Манштейна, восстановить положение в районе Даугавпилса и отбросить врага за Даугаву. Прекрасно понимая это, командующий войсками фронта приказал генералу Акимову во что бы то ни стало выбить немецкие авангарды из города. Однако наступление его группы оказалось безуспешным. В своем донесении в штаб фронта он сообщал: «Согласно вашему личному приказу организовал наступление по овладению городом Двинск (Даугавпилс. – Авт. ) с 17.00 26.6.41 г. Наступление захлебнулось. Отдельные взводы и отделения проникли в город с северной и северо-восточной окраин города, но подведенными резервами и особенно усилившимся автоматическим огнем и артиллерией противника были отброшены. Противником была применена масса автоматического оружия, крупнокалиберные пулеметы, танки как неподвижные огневые точки. Масса огня применялась из окон домов, чердаков и с деревьев. В результате трехчасового боя наши части были отброшены. Основные причины нашего неуспеха – полное отсутствие с нашей стороны танков и очень малое количество артиллерии – всего 6 орудий» [111] .

В полосе 11-й армии с утра 26 июня противник нанес удары на двух направлениях – со стороны Укмерге и со стороны Ионавы. Соединения армии под воздействием сильных ударов наземной и воздушной группировок врага отходили к р. Вилия. В ночь на 26 июня армейские саперы навели паромную переправу и мост через реку. Дорога от него до ближайшего леса, на протяжении около 1 км, проходила через открытое поле, на котором к утру скопилось большое количество машин. По воспоминаниям начальника инженерных войск армии полковника С.М. Фирсова: «..Около 8 часов авиации противника удалось установить местонахождение моста, по которому был произведен первый налет силами до 20–25 «юнкерсов». К этому времени на плато скопилось много машин с боеприпасами, артиллерии, машин с тыловыми грузами. Противник обрушил свои бомбовые удары как по мосту, так и по этому скоплению и колоннам, втягивавшимся с плато в лес… На плато в огромной куче всяческих машин начались пожары, сопровождавшиеся взрывами боеприпасов, скоро дым затянул всю площадь леса… Повторным налетом авиации противника мостовая переправа была разрушена…». Что касается паромной переправы, то «после взрыва нескольких бомб… командир роты вообразил, что приближается противник, и дал команду затопить паромы».

К этому времени на левом берегу реки оставались арьергарды стрелковых соединений, остатки прикрывавшей отход и разгромленной противником 23-й стрелковой дивизии и 84-я моторизованная дивизия. Ее разрозненные части подходили к реке, не имея переправочных средств. А саперы смогли собрать только один паром. По скоплению людей и техники враг открыл артиллерийский огонь. «Когда стало очевидным, – пишет Фирсов, – что нет возможности переправить основную часть техники и личного состава 84-й дивизии, командующий прекратил переправу и разрешил командиру дивизии генерал-майору Фоменко П.И. выходить на восток самостоятельно, на Даугавпилс или южнее. Только в первой половине июля (около 12–15.7.) остатки личного состава дивизии, ведомые генералом Фоменко, без техники и вооружения, сумели пробиться и выйти к нам в районе г. Старая Русса» [112] .

В вечернем донесении народному комиссару обороны генерал-полковник Ф.И. Кузнецов доложил: «11-я армия – штаб и Военный совет армии, по ряду данных, пленен или погиб. Немцы захватили шифродокументы. 5, 33, 188, 128-я стрелковые дивизии неизвестно в каком состоянии и где находятся. Много отставших и убежавших, задерживаемых на направлении Двинск. Много брошено оружия. 11-я армия не является организованным боеспособным соединением (так в тексте, на самом деле армия является объединением. – Авт. ). На вильнюсском направлении необходимо развертывание новой армейской группировки немедленно» [113] . Что из себя представляла 11-я армия после мощных ударов противника и последующего отхода в полосу соседнего Западного фронта, дает представление изданная в начале июля директива Ставки, в которой, в частности, приказывалось: «11-ю армию с управлением и всеми входящими в ее состав войсками передать из состава 22-й армии в состав войск Северо-Западного фронта. Командованию Северо-Западного фронта принять все меры к скорейшему пополнению частей 11-й армии личным составом, вооружением и материальной частью. Договоритесь с ЛВО (Ленинградский военный округ. – Авт .) о довооружении этих частей артиллерией 1902–1930 годов, снятой с вооружения, и 76-мм зенитными пушками образца 14–15 года и прочее» [114] .

Штаб фронта по-прежнему не имел полной информации о положении подчиненных войск, проводная связь отсутствовала, а радиосвязь работала с большими перебоями. Кроме того, учитывая угрозу прорыва противника и внезапного захвата штаба, он вынужден был постоянно совершать перемещения из одного района в другой. Тем самым командующий войсками фронта терял нити управления войсками. Вот что вспоминает об этом генерал-лейтенант П.М. Курочкин: «… В Даугавпилс прибыли Военный совет и штаб фронта… От оперативной группы из Паневежиса получили данные о том, что немецко-фашистские войска стремительно продвигаются к Западной Двине в направлении на Даугавпилс. Как бы в подтверждение этому сообщению противник начал обстреливать город, его передовые части вплотную подходили к левому берегу Западной Двины.

Командующий генерал-полковник Кузнецов дает команду: «По машинам!». Я пытаюсь узнать, куда едет штаб. Командующий отвечает: «Следовать за мной. Я в пути дам указания». Проехали километров 35 и остановились. Командующий решил разместить штаб в лесу, в 3–4 км вправо и влево от шоссейной дороги, и сам стал указывать – какому управлению в какой части леса располагаться. Я пытаюсь доложить начальнику штаба, что нельзя здесь располагать штаб, т. к. совершенно нет никаких средств связи. Пробую убедить в том, что целесообразно расположить штаб в районе крупного узла гражданской связи – в Резекне, что для этого нужно проехать еще 50–60 км. Там будет хоть какая-нибудь возможность установить связь с войсками… Мои соображения не учитываются… Таким образом, получилось, что все средства связи штаба Северо-Западного фронта состояли из одной автомобильной радиостанции…»

После этого, продолжает П.М. Курочкин, в лесу случайно была обнаружена линия связи, по которой через множество инстанций, как это ни удивительно, удалось выйти на офицера по особым поручениям маршала Б.М. Шапошникова. «Я, обрадованный, бегу к командующему и докладываю, что установлена телефонная связь с Москвой, с кабинетом начальника Генерального штаба. Командующий далеко не разделил мою радость. Он проворчал: «Что толку с вашей связью с Москвой, сейчас потребуют доклад о положении войск, а что докладывать? Связи нет ни с одной армией, что делают войска – не знаем, идите, разговаривайте сами с Москвой. Вы с армиями обеспечьте мне связь, это меня больше всего интересует, а вы ко мне лезете с Москвой» [115] . Но, как отмечает Курочкин, о том, где находятся штабы армий, никто в штабе фронта не знал и не представлял поэтому, каким образом можно получить от них информацию об обстановке, куда направлять подвижные средства связи.

По-человечески командующего войсками фронта можно понять, но, с другой стороны, общение с вышестоящей инстанцией предполагает не только выслушивание справедливых (и несправедливых) упреков, но и получение информации от нее о принимаемых ею мерах в полосе фронта, положении соседей и т. п. В создавшейся обстановке Кузнецов мог получить такую информацию, как говорится из первых уст, минуя длительную цепочку посредников, но почему-то такой возможностью пренебрег.

К 27 июня на обоих флангах 8-й армии создалось угрожающее положение. Чтобы избежать окружения, Военный совет армии на основе указаний штаба Северо-Западного фронта решил отвести войска за р. Западная Двина. Но так как оторваться от противника не удалось, планировалось задержать его продвижение на промежуточных рубежах. На первый из них соединения отходили под непрерывными атаками вражеских войск. Прикрывавшие отход арьергарды стрелковых дивизий не могли длительное время сдерживать противника и несли большие потери. В этот день врагу удалось окружить в районе населенного пункта Борисены (севернее Шауляя) командный пункт 12-го механизированного корпуса. При прорыве из окружения погибли: командир корпуса генерал-майор Н.М. Шестопалов, военком корпуса бригадный комиссар П.С. Лебедев, начальник штаба полковник П.И. Калиниченко, начальник медицинской службы бригадный врач И.И. Скачков, секретарь парткомиссии старший политрук Н.Е. Марченко, помощник начальника Оперативного отдела майор В.В. Высокоостровский, председатель военного трибунала военный юрист 2-го ранга А.Н. Чернявский и многие другие офицеры. Во временное командование корпусом вступил полковник В.Я. Гринберг [116] .

В районе Даугавпилса в этот день атаковали противника части 42-й танковой дивизии 21-го механизированного корпуса. Однако сильный артиллерийский огонь и контратаки танков и пехоты заставили их отойти в исходное положение. Понесли большие потери и части 46-й танковой дивизии, включенной в группу генерал-лейтенанта Акимова.

Быстрый захват Даугавпилса немецкими войсками отрезал пути отхода 11-й армии на северо-восток. Поэтому ее плохо управляемые части вынуждены были двигаться в восточном направлении и 30 июня в районе Полоцка вышли в полосу Западного фронта. В очередном донесении народному комиссару обороны генерал Кузнецов докладывал: «8-я армия, понесшая 40 % и более потерь, отходит на северный берег Западной Двины. 2-я танковая дивизия, видимо, погибла. 11-я армия как соединение не существует. Положения 5, 33, 188, 128, 23 и 126-й стрелковых дивизий, 5-й танковой дивизии и 84-й моторизованной дивизии не знаю… Связи для твердого управления не имею…» [117] Почему командующий войсками фронта не знал положения соединений 11-й армии и не имел «связи для твердого управления», пишет в своих воспоминаниях генерал П.М. Курочкин: «…Трагично получилось с радиосвязью с 11-й армией. Штаб этой армии… из района Каунаса отходил с войсками в направлении на Полоцк. С ним у нас была регулярная радиосвязь, с помощью которой штаб фронта получал довольно регулярно информацию.

Однажды меня вызвал к себе командующий Кузнецов.

– Подойдите сюда, – обратился ко мне командующий. – Посмотрите на эти документы, – сказал он, указывая на несколько разложенных в ряд расшифрованных телеграмм.

Я внимательно прочитал каждую телеграмму (их было пять-шесть). В них командующий 11-й армией генерал-лейтенант В.И. Морозов доносил о тяжелом положении в полосе действий армии и просил об оказании помощи. В последних телеграммах были гневные упреки в адрес командующего фронтом по поводу бездействия в оказании помощи в выходе из окружения войск 11-й армии».

П.М. Курочкин далее пишет, что на основании своего утверждения, что «такой дисциплинированный и тактичный человек, как Морозов, писать в такой грубой форме не может», командующий войсками фронта сделал вывод: «…Эти шифровки мы получаем не из штаба 11-й армии, а от немцев, от наших врагов. Ведь можно допустить, что штаб 11-й армии попал в плен, не успев уничтожить шифры. Могла попасть в плен и радиостанция. Вот немцы, используя наш порядок передачи телеграмм, пытаются нас спровоцировать на ведение неправильных боевых действий…». Все возражения начальника войск связи фронта не были приняты во внимание, и командующий в категоричной форме приказал: «Вот что – немедленно прекратите связь с так называемым штабом 11-й армии, а фактически с немцами».

Не выполнить приказ было нельзя, и Курочкин решил обратиться к члену Военного совета фронта корпусному комиссару Диброву. Тот предложил соединить его с членом Военного совета 11-й армии для ведения прямых переговоров с ним. Диброва передал в эфир позывные и открыто назвал себя. Однако армейские связисты, приняв вызов, в течение длительного времени сообщали об отсутствии вызываемого члена Военного совета 11-й армии, а затем внезапно прекратили передачу и больше на связь со штабом фронта не выходили.

Через некоторое время командующий войсками фронта поинтересовался у Курочкина: «Что, прекратили связь с фашистами?» И, услышав в ответ, что радиостанция 11-й армии не отвечает на запросы в течение двух суток, с удовлетворением констатировал: «Поняли, что нас не обманешь, поэтому и прекратили с нами связь».