Помоги проекту - поделись книгой:
ЦК, Петроградский комитет и военная организация большевиков, посовещавшись, решили, что поддерживать выступление партия не будет. В то время это было равносильно самоубийству. Временное правительство не могло навести в стране порядок, но чтобы разгромить большевистскую партию, сил у него хватало. Однако и не поддержать революционных рабочих и солдат тоже было невозможно – это было бы расценено как предательство. С огромным трудом удалось переключить внимание толпы и сделать из выступления мирную демонстрацию под лозунгом «Вся власть Советам!» Теперь уже Совет попал в трудное положение – выступавшие вроде бы оказались его сторонниками. Однако другое решение ЦК, о прекращении уличных выступлений, выполнить не удалось – народу понравилось выступать.
Тут, как по заказу, подоспел и новый скандал. Петроградские газеты получили информацию о том, что Ленин вроде бы получает деньги от немцев. Тут же припомнили и запломбированный вагон. Доверие народа к печатному слову известно, разбираться бы никто не стал, если бы эти материалы удалось широко напечатать, дело вполне могло кончиться погромом и кровавой бойней. Выход нашел все тот же Сталин: трудно сказать, какие аргументы он приводил, но он сумел уговорить председателя ЦИК меньшевика Чхеидзе, своего старого знакомого, обзвонить редакции газет и попросить не публиковать компромат на Ленина. Авторитет Чхеидзе был велик, газетчики пошли ему навстречу, и компрометирующие материалы напечатала лишь одна крохотная газетка «Живое слово».
Но в целом ситуация была гремучая, и трудно сказать, чем бы все закончилось, если бы не Сталин со своей всегдашней ролью всеобщего миротворца. Вот когда ему в полной мере пригодилось семинарское образование – он находил слова для всех, удерживая солдат от стрельбы, правительство и ЦИК от стремления железной рукой навести порядок. В какой-то момент казалось, что ему это не удастся, – когда власти потребовали от гарнизона Петропавловской крепости разоружиться, те оскорбленно отказались, а у ворот уже стоял со своим отрядом военный представитель ЦИК эсер Кузьменко. Если бы гарнизон крепости вступил в бой с военным отрядом Совета, о партии большевиков можно было бы забыть надолго. Но Сталин сумел всех уговорить…
Несмотря на то что большого кровопролития не было, все же ответственность за беспорядки возложили на большевиков, так что правительство получило желанный повод. 5 июля ЦИК дал министрам-социалистам полномочия «для борьбы с анархией». 6 июля был проведен обыск в особняке Кшесинской, устроен погром в типографии «Труд», где печатались большевистские и профсоюзные материалы, арестованы многие большевистские руководители. 7 июля отдан приказ об аресте Ленина. Сталин укрыл Ильича в квартире Аллилуевых и в тот же день, собственноручно сбрив знаменитую ленинскую бородку, отправил его в кепке и длинном аллилуевском пальто подальше от греха, в Разлив. Сам он так зарекомендовал себя во время беспорядков, что на его свободу никто не покушался.
Приобретя ореол гонимой, партия большевиков резко прибавила популярности. В августе их было уже 240 тысяч. В том же месяце прошел VI, подпольный съезд РСДРП(б), где с отчетным докладом и докладом о политическом положении в стране, которые по рангу должен был читать лидер партии, выступил Сталин, бывший теперь первым человеком в партии. И самым хитрым человеком тоже.
Все-таки они были неисправимы, эти эсдеки-теоретики! В самое горячее время они не нашли ничего лучшего, кроме как устроить теоретическую дискуссию: возможна ли в России социалистическая революция, если, по Марксу, она должна была начаться в промышленно развитой Европе? Что из этого следует – что надо распустить партию и ехать в Берлин поднимать немцев? Иосиф вспомнил все иезуитские штучки, которым научился в семинарии, и здесь же, на съезде, открыл новое направление марксизма. «Надо откинуть отжившее представление о том, что только Европа может указать нам путь, – говорил он. – Существует марксизм догматический и марксизм творческий. Я стою на почве последнего». Это было гениально придумано – уж в чем-чем, а в умении подвести обоснование подо что угодно Сталину не было равных. Да, большевики взяли власть еще и потому – во многом потому, – что в информационной войне они шли подобно танковому клину: у них были теория, метод, пресса и человек, который со всем этим умел виртуозно обращаться.
Кроме того, съезд утвердил экономическую программу большевиков, столь же авантюрную, как и их теория, и вполне с ней согласующуюся: конфискация помещичьей земли, национализация всей земли в стране, национализация банков и крупной промышленности, рабочий контроль над производством и распределением. Программа была сверхпопулистская и сверхдемагогическая, но народу нравилась, а поскольку и в августе никто всерьез не относился к тому, что большевики могут на самом деле взять власть, то они ничем не рисковали. Зато число сторонников стало расти еще быстрее. А хорошо не участвовать в правительстве!
…И еще одним небольшим событием был отмечен этот съезд, событием, которому никто тогда не придавал особого значения. На нем к партии большевиков присоединилась небольшая группа так называемых «межрайонцев», занимавшая по взглядам промежуточное положение между большевиками и меньшевиками. Некоторые члены этой группы впоследствии стали видными большевиками – такие, как Володарский или Урицкий. Но интересно не это, а имя лидера «межрайонцев» – им в ту пору был видный меньшевик Лев Бронштейн. Впоследствии он будет играть в советской истории видную – даже слишком видную! – роль и станет известен всему миру под своим партийным псевдонимом – Троцкий.
…Жил Иосиф в то время у Аллилуевых. Весной он некоторое время кочевал по конспиративным квартирам – у друзей было тесно. Но узнав, что они собираются переезжать на другую квартиру, полушутливо-полусерьезно попросил выделить там для него комнату. Комната была оставлена, и Иосиф обосновался в ней. Он по-прежнему был предельно деликатен, даже обедать у друзей стеснялся – Федя, младший сын Аллилуевых, раз подсмотрел, как Иосиф, купив хлеба, колбасы и копченой рыбы, ел все это прямо на улице, перед лавкой. Зато если он приходил домой в приемлемое время, когда дети еще не спали, и приносил что-нибудь, то звал их к себе в комнату, перекусить и поболтать. Целый день приходилось взвешивать каждое слово – надо же было хоть когда-нибудь, хоть с кем-нибудь дать себе волю…
Ольга Евгеньевна, хозяйка дома, чинила ему одежду, пока это было возможно. Но как-то раз, оглядев критически, во что одет ее жилец, изрекла: «Иосиф, вам нельзя больше так ходить». «Да, я знаю, – согласился он машинально. – Да времени нет купить новый…» Через несколько дней, отчаявшись затащить его в магазин, купила костюм сама.
Летом дети были в деревне. Но как-то раз в августе Иосиф проснулся рано утром от шума в коридоре. Выглянул из комнаты и увидел Надю с веником в руках – вернувшись из деревни, она принялась за уборку.
– Кто это хозяйничает? А, наконец-то настоящая хозяйка появилась…
– А разве это плохо? – колюче ответила та.
– Нет, что вы, что вы… – он почему-то смутился, назвав на «вы» девочку, которую знал с малолетства.
Затворив дверь, Иосиф стоял, закрыв глаза, – таким образом он как бы еще какое-то время «видел» Надю. «Ей же всего шестнадцать!» – оборвал он себя, но в этот день задумывался все чаще и чаще…
…Между тем вступала в свои права безумная осень 1917 года. Страна стремительно катилась к полному развалу. Оказалось, что управлять государством несколько труднее, чем критиковать царское правительство. Всего через полгода после прихода к власти либералов страна уже трещала по швам. Разваливалась экономика: объем промышленного производства сократился почти на 40%, под угрозой остановки оказался железнодорожный транспорт. Стремительно росла инфляция. Армия таяла на глазах, в городах не было хлеба, в деревнях – промышленных товаров. Народ все больше входил во вкус русского бунта. 3 августа главнокомандующий генерал Корнилов потребовал введения смертной казни не только на фронте, но и в тылу. А в Зимнем дворце полтора десятка людей, именующих себя министрами, пытались, закрыв на все глаза, делать вид, что они чем-то управляют.
Первым решительный шаг к наведению порядка сделал генерал Корнилов. Договорившись с Керенским о поддержке, в конце августа он двинул на Петроград 3-й конный корпус под командованием генерала Крымова. Но – поздно. Это могло бы сработать в июле, но в июле он не получил бы поддержки правительства. А теперь против наступавших были брошены красногвардейцы, рабочие отряды, революционные воинские части, в том числе кронштадтские моряки. В наступавшие на Петроград войска послали умелых агитаторов. Керенский тут же отрекся от генерала. В общем, корниловская эскапада полностью провалилась.
Страна стремительно левела. Метания эсеров и меньшевиков, их участие в непопулярном правительстве привели к тому, что Советы начали большевизироваться. 31 августа Петроградский Совет и 5 сентября Московский перешли на сторону большевиков, которые по этому случаю снова выдвинули снятый в августе лозунг «Вся власть Советам!». Тем более что они вошли в союз с левыми эсерами и меньшевиками, реализуя, опять же, идеи умеренного Сталина.
Последней попыткой навести хоть какое-то подобие порядка стало созванное 12 сентября 1917 года Всероссийское демократическое совещание, в котором приняли участие представители социалистических партий, Советов, профсоюзов, земств, торгово-промышленных кругов и воинских частей. Совещанием был избран Предпарламент (Временный совет республики), который рабочие тут же окрестили «предбанником». Но толку от этого органа было не больше, чем от всех прочих и от правительства, которое давно уже никем и ничем не руководило, обреченно сидя в поезде, летящем к обрыву. Страна стремительно катилась к полному хаосу, и даже левые радикалы (а эсеры и меньшевики – тоже левые радикалы!) стали паниковать. Единственной силой, которая все еще держалась на гребне волны, были большевики, и не потому, что они были как-то особенно сильны или знали, как спасти страну, а просто в силу своей «отмороженности». Они не думали о будущем. Жизнь каким-то образом совпала с их теорией, и они всерьез собирались взять власть. Как они планировали ее удержать? А кто сказал «удержать»? В октябре 1917 года об «удержать» речи не было.
Итак, осенью 1917 года большевики были на коне. А главой партии, судя по съезду, в то время был Сталин. Ленин находился в Финляндии, Каменев в тюрьме, Троцкий, может статься, и хотел бы быть лидером, однако партстаж – 1 месяц – не позволял. Разве что Свердлов… Но едва ли кто-нибудь другой, и он в том числе, мог обладать в той же мере качеством, которое было наиважнейшим, – в то смутное и запутанное время, когда ситуация менялась каждый миг, когда каждый говорил свое и красивыми словами. К осени 1917 года на первое место вышли пропагандисты, те, кто мог объяснить народу, что происходит, и объяснить так, чтобы этот народ сумел увидеть и понять свои кровные интересы. И тут едва ли кто мог поспорить со Сталиным.
«…сформировалось, наконец, «новое» (совсем новое!) правительство. Шесть министров-капиталистов, как ядро «кабинета», и десять министров-«социалистов» в услужение им, в качестве проводников их воли.
Декларация правительства еще не опубликована, но основы ее известны: «борьба с анархией» (читай: с Советами!), «борьба с разрухой» (читай: с забастовками!), «поднятие боеспособности армии» (читай: продолжение войны и «дисциплина»!). Такова в общем программа правительства Керенского – Коновалова.
Это значит: крестьянам земли не видать, рабочим контроля не получить, России мира не завоевать».
Официальная история хитрит, приписывая руководство событиями осени 1917 года Ленину. Ленин в то время находился в Гельсингфорсе, откуда слал в Петроград требования немедленного восстания, а оставшиеся в России товарищи эти требования успешнейшим образом саботировали. Зиновьев и Каменев яростно спорили с Лениным, Троцкий тут же выдвигал собственные планы, основным же саботажником был Сталин, который предложил передать директивы вождя… на рассмотрение в партийные организации. Этот абсолютно правильный с точки зрения партийной дисциплины и откровенно абсурдный план положил конец дискуссии. В рабочем движении существует остроумный вид стачки, называемый итальянской забастовкой, – когда рабочие, не прекращая работу, начинают выполнять все правила и инструкции, в результате чего работа становится невозможной. Можно сказать, что Сталин применил к Ленину «итальянку».
В октябре паралич всей и всяческой власти стал очевиден. Надо было наводить в стране порядок. Однако едва ли кто-либо знал, как это сделать. В России не было силы, способной привести ее в чувство, разве что оккупация, благо шла война. Но даже и в этом случае где найти противника, который был бы способен оккупировать и усмирить такую страну? Германия в лучшем случае оттяпала бы себе Украину, предоставив остальную территорию собственной судьбе. Между тем надвигалась зима, пережить которую без централизованных усилий по снабжению у городского населения было немного шансов. Страна полным ходом летела в пропасть, и не было никого, кто стремился бы взять в этот момент власть, ибо власть означает ответственность, а брать на себя ответственность за происходящее никому не хотелось. Решиться на это могли либо действительно жертвенные спасители Отечества, каковых что-то не находилось, либо… либо абсолютно безответственная сила, живущая по принципу «дают – бери, а там посмотрим». И такая сила в России существовала.
К середине октября Ленин вернулся в Питер все с тем же требованием вооруженного восстания. Теперь большинство ЦК поддержало его. Во-первых, столько говорили о взятии власти, что теперь надо было, пользуясь современной терминологией, «отвечать за базар» или же проститься с авторитетом. Во-вторых, время удобное – через десять дней начинается съезд Советов, и будет очень неплохо к тому времени взять власть, поднести ее на блюдечке съезду и… тут же получить ее обратно, ибо кому еще-то ее передавать? Этот ход придал бы перевороту видимость легитимности. И наконец, иного выхода просто не было: кто-то должен был усмирить Россию, и в числе первых кандидатов в усмиряемые стояли большевики. А что делать, когда ты не хочешь, чтобы тебя усмиряли? Естественно, захватить кнут в собственные руки.
Да и в конце концов, чем они рисковали? Не получится – можно ведь вернуться в Женеву и начать все сначала… Да, скажете вы, но чтоб рискнуть на такую авантюру, надо было не иметь никакого чувства ответственности за последствия. Но большевики и не были обременены этим чувством ни тогда, когда кидались во главе рабочих толп под казацкие нагайки, ни когда грабили почту, ни теперь… ни потом! Поэтому-то у них все и получилось, что они были безответственны и потому бесстрашны.
Накануне восстания произошел еще один инцидент, который ни на что, правда, не повлиял, но сам по себе весьма показателен. 16 октября была принята резолюция о подготовке вооруженного восстания. 19 членов ЦК проголосовали за, четверо воздержались и двое выступили против – Зиновьев и Каменев. Должно быть, планы ЦК привели этих двоих «умеренных» в панический ужас, потому что они пошли на совершенно беспрецедентный шаг. Вчистую проиграв голосование, Зиновьев с Каменевым опубликовали в газете «Новая жизнь» Открытое письмо к ЦК, а фактически – печатный донос, из текста которого было совершенно ясно, что готовят большевики.
Разъяренный Ленин назвал их поступок «безмерной подлостью» и потребовал исключить обоих из партии. И тут внезапно для всех на защиту «штрейкбрехеров» стал Сталин. Он опубликовал в «Правде» небольшое заявление от редакции. «Мы, в свою очередь, выражаем надежду, что сделанным заявлением т. Зиновьева вопрос можно считать исчерпанным. Резкость тона статьи т. Ленина не меняет того, что в основном мы остаемся единомышленниками». Более того, Сталин дал возможность Зиновьеву опубликовать свой материал, направленный против Ленина, в газете «Рабочий путь», как тогда называлась в очередной раз, после множества запретов, переименованная «Правда».
Тогда в первый раз, но далеко не в последний, он открыто продемонстрировал, что единство партии – даже, точнее, не единство партии, а солидарность старых товарищей – ставит превыше любой политики. А когда возмущенный ЦК обрушился на него за это, заявил, что выходит из редакции «Правды»: мол, если я такой, какой есть, вам не гожусь, то никто и не заставляет меня терпеть. Ну как могли отпустить Сталина из «Правды», тем более в такой момент? (Об этом инциденте позднее рассказал Троцкий, которому казалось, что он этим стр-р-рашно компрометирует Сталина.) Этому своему принципу – солидарность товарищей по борьбе – он был верен и потом, до тех пор, пока это было хоть как-то возможно.
…А события шли своим чередом. 16 октября был сформирован Военно-революционный центр, задачей которого стала техническая подготовка восстания. Ленин в него не вошел. Членами Центра стали Бубнов, Дзержинский, Свердлов, Сталин, Урицкий – все сильные организаторы-практики, и ни одного теоретика.
Временное правительство также пыталось принимать какие-то меры. В Петроград были вызваны войска с фронта, по улицам разъезжали патрули. Существовал даже план: за день до открытия II съезда Советов атаковать и занять Смольный, руководящий центр большевиков. Но планы большевиков спас случай. На заседании Петросовета Троцкий, ораторствуя, проговорился о конкретном сроке восстания, в результате чего начало выступления перенесли на день вперед. Так что все у них получилось.
Всю ночь с 24 на 25 октября к Смольному подтягивались революционные солдаты, матросы, красногвардейцы. 25 октября (7 ноября) были заняты вокзалы, почта, телеграф, министерства, государственный банк. В тот же день опубликовано обращение большевиков «К гражданам России», в котором говорилось, что Временное правительство низложено и государственная власть перешла в руки Советов. Так что к тому моменту, когда был взят Зимний дворец, власть уже фактически находилась в руках большевиков. Пролетарская революция, о необходимости которой так много говорили большевики, совершилась! Меньшевики, бундовцы и правые эсеры сами отказались претендовать на участие в такой власти, заклеймив события как «военный переворот», чем большевики были чрезвычайно довольны – они оказались единственной претендующей на власть силой, и съезд тут же узаконил их право на управление страной.
Так прошли для нашего героя дни великой российской смуты, ставшие кульминацией его творчества как политика и организатора. Сделанного им до октября 1917 года уже с лихвой бы хватило для того, чтобы быть записанным в книгу истории – по крайней мере, Марат и Робеспьер в подобной ситуации обессмертили свои имена. Но для Иосифа Джугашвили это был конец лишь первого тома его невероятной жизни. Второй будет куда фантастичнее…
II Все выше и выше
Эпоха упорядочивания
Есть в Штатах такая ковбойская забава – усидеть верхом на диком быке. Побеждает в ней не тот, кто сможет подчинить животное, а тот, кто продержится на нем максимально долгий срок. Потому что изначально определено, что удержаться на спине взбешенного животного невозможно. И ни у кого никаких сомнений на этот счет нет. Точно так же ни у кого не было никаких сомнений, что большевики недолго удержатся на холке взбесившейся страны. Падение их власти – лишь вопрос времени.
Сами большевики не очень-то задавались вопросом, когда это произойдет. Они получили луну с неба, им в руки упала власть – сама упала, ее, строго говоря, даже брать не надо было, лишь не побояться схватить, – теперь надо удержать ее как можно дольше. Как именно? Ну… как-нибудь. Некоторые теоретические представления о государственном управлении у большевиков имелись, прочие задачи они намеревались решать по мере их возникновения.
А компания пришла к власти совершенно невероятная, действительно «отмороженная». Что она собой представляла, очень хорошо показывает история с заключением мира. Естественно, как и было обещано, одним из первых декретов новой власти стал Декрет о мире, принятый Съездом Советов сразу же по взятии Зимнего. Главнокомандующему генералу Духонину были отправлены соответствующие директивы. Он в ответ послал Совнарком с его инициативами подальше, заявив, что эту власть не признает, выполнять ее приказы не намерен и договариваться с немцами не будет. Реакция главкома была вполне естественной и предсказуемой, ибо как может серьезный генерал воспринимать в качестве правительства какой-то сброд только потому, что он, этот сброд, уселся в министерские кресла? Впрочем, проблема была несколько серьезнее, чем простое неповиновение: а ну как главнокомандующему придет в голову двинуть войска на Петроград, чтобы навести здесь порядок?
Однако Ленин тут же нашел выход из положения. Совнарком сместил Духонина с поста главнокомандующего, назначив на его место первого, кто подвернулся под руку, – а под руку в тот момент подвернулся прапорщик Крыленко. А затем через головы всех и всяческих командиров Ленин обратился прямо к солдатам с призывом «взять дело мира в собственные руки», то есть явочным порядком прекратить войну – декрет-то принят! Те остатки армии, которые по каким-то причинам еще не дезертировали, восприняли политику нового правительства «на ура» и отправились брататься с немцами, которым война точно так же надоела. Попытавшийся противостоять стихийному замирению Духонин был убит собственными солдатами. Правда, армия после этого фактически перестала существовать, но раз она не существует, значит, и на Петроград не пойдет, не так ли?
Итак, проблема армии была решена кардинально. Теперь надо спешно заключать обещанный мир. И тут мирные инициативы большевиков получили второй удар – на сей раз в спину, из недр собственной партии. Дело в том, что сплоченная с виду партия внутри была неоднородна, и различные ее группы по любому поводу мгновенно вступали между собой в дискуссии. И вопрос о мире не стал исключением.
Состояла партия большевиков в основном из совершенно «отмороженных» «мировых революционеров»-теоретиков с небольшими включениями людей относительно разумных. Концентрация разумных людей в правительстве была, естественно, выше, чем в партии, но подавляющего большинства они не составляли.
И вот, когда пришла пора договариваться с немцами, «левые коммунисты» из партийных верхов – была там в то время такая фракция – внезапно родили идею «революционной войны». Идея была совершенно бредовая, но чрезвычайно завлекательная для неокрепших умов. А главное, она не требовала мыслительных усилий – в случае ее торжества ни думать, ни делать что-либо такое, чего не делали раньше, совершенно не требовалось. Заключалась эта идея в том, чтобы вместо замирения начать «революционную войну» с немцами, с целью продвижения «мировой революции» туда, где ей быть надлежит, то есть на Запад. А поскольку при имеющемся состоянии армии выиграть какую бы то ни было войну Россия никак не могла, то расклад событий предполагался следующим: начнется немецкая оккупация, дальше, согласно теоретическим разработкам левых, последует мужицкая партизанская война, в ходе которой страны-захватчики понесут такой урон, что их население возмутится и совершит наконец мировую революцию. Критиковать эту теорию не имело ни малейшего смысла, такие теоретические построения критике просто не поддаются, тем более что главный аргумент в подобных спорах был: «О Марксе, он не верит в мировую революцию!» Беда была не в существовании этой теории, а в том, что она была чрезвычайно популярна, в том числе и в ЦК, а вопросы в ЦК решались голосованием. Трудно сказать, чем бы все эти теоретические баталии закончились, если бы первый нарком иностранных дел Советской России Троцкий не выдвинул «срединную» идею: войну прекратить, но мира не заключать. По сравнению с «революционной войной» это было почти здравомыслие. Троцкого отправили на переговоры – это позволяло выиграть время и подумать, что делать дальше.
…И вот с такими кадрами надо было как-то ухитряться управлять государством – как в 1917 году, так и в 20-е, и в 30-е годы, ибо советская государственная верхушка в значительной своей части состояла все из тех же деятелей 1917 года, умевших сделать балаган из любой работы.
В Совнаркоме балаган начался сразу же после избрания. Сначала часть партийной верхушки во главе все с теми же Зиновьевым и Каменевым потребовала включения в состав правительства представителей от меньшевиков и эсеров. Когда их вместе с их предложениями послали подальше, припомнив все нюансы взаимоотношений с оными партиями, то они, обиженные, вышли из состава ЦК, а восемь их сторонников гордо удалились из Совнаркома. Вместо ушедших в Совнарком вошли четверо левых эсеров – тоже не легче… Правда, опыт руководства все имели примерно одинаковый, то есть никакого, так что замена была вполне адекватной, но если в верхах начнется такая свистопляска, то никто никакого опыта и не приобретет…
Очень быстро стало ясно, что управлять государством рожденные революцией властные структуры не могут, что надо искать людей хотя бы с более-менее конструктивным мышлением и опираться на них, по возможности, выводя из зоны действия партийной демократии. Уже 29 ноября ЦК создал бюро для решения самых важных, не терпящих отлагательства вопросов, – партия стала над властью. Реально страной правили, независимо от постов, те, кто вошел в это бюро, так называемую «четверку». Это были Ленин, Свердлов, Троцкий, Сталин.
Так Иосиф вступил во вторую половину своей жизни, и эта новая жизнь была совсем другой и требовала от него иных качеств, чем раньше. До сих пор он был Кобой – мстителем, борцом, а теперь, можно сказать, на новом уровне реализовалась его ранняя, детская мечта стать волостным начальником. И вот он стал одним из начальников всей России и теперь может строить то царство справедливости, о котором мечтал. Правда, пока что было не до справедливости – сперва надо хотя бы отбиться от врагов, накормить и защитить от бандитов население, как-то обеспечить выживание столиц, поскольку до провинции все равно не дотянуться. А там видно будет…
Будучи одним из первых людей в государстве, в новом правительстве Сталин получил смешной пост наркома по делам национальностей. Существование оного министерства никакой насущной государственной необходимостью не вызывалось, это было в чистом виде дитя теории и личных амбиций. У Ленина имелся пунктик по поводу «великорусского шовинизма», а в партии присутствовало множество национально озабоченных, особенно поляков и латышей (самые озабоченные были именно они, а не евреи, как можно бы подумать). Ну и решили наркомат создать. А поскольку Сталин был признанным специалистом по национальному вопросу, то кому же и становиться наркомом, как не ему?
Впрочем, получив назначение, Сталин палец о палец не ударил, чтобы как-то поставить работу, и новая структура так и осталась бы чисто бумажным построением, если бы в начале ноября ему не дали помощника, некоего Пестковского. Товарищ успел уже за столь мизерный срок поработать в ВРК, Наркоминделе и Наркомфине и, по-видимому, был столь «ценным» кадром, что все ведомства от него избавлялись. И вот теперь, после всех странствий по ведомствам, он попал к Сталину, которому для его наркомата годился кто угодно.
Пестковский нашел наркома где-то в смольнинских лабиринтах.
– Товарищ Сталин, – спросил он. – Вы народный комиссар по делам национальностей?
– Я.
– А комиссариат у вас есть?
– Нет.
– Ну, так я вам сделаю комиссариат.
Сталин согласился, выдал Пестковскому мандат и снова исчез в дебрях Смольного. Его новоиспеченный заместитель, взяв себе, в свою очередь, в помощники старого приятеля, отыскал где-то столик, поставил его в комнате, где уже было два таких стола, написал на большом листе бумаги название наркомата и пошел звать шефа.
– Товарищ Сталин, идите смотреть ваш комиссариат.
Сталин пришел, взглянул на «учреждение», издал какой-то неопределенный звук и вернулся в кабинет Ленина.
Поскольку никакой особой работы никто от Пестковского не требовал, то структура оказалась на удивление устойчивой. Вскоре наркомат стал разрастаться, появились комиссии по отдельным национальностям, которые жили своей загадочной жизнью, Пестковский их как-то координировал, время от времени нарком уделял своей структуре некоторое внимание в промежутках между другими делами, и в таком виде она и жила, аккумулируя в себе некоторое количество болтунов – что было, безусловно, благом.
Зато другие дела навалились сразу, и не из игрушечной области межнациональных отношений, а настоящие, серьезные и жизненно важные. Чем только он ни занимался в качестве члена «четверки» в жестокую зиму 1917 года! О его положении в стране говорит тот факт, что когда Ленин в декабре 1917 года решил уйти в краткосрочный отпуск, то вместо себя оставил Сталина, а не Свердлова, хотя Свердлова он больше любил и больше ему доверял.
Как Иосиф чувствовал себя во власти? Вот один нюанс: вспоминают, что по вопросу о мире Сталин четкого мнения не высказывал, а поскольку по этому вопросу невозможно было не иметь четкого мнения, то из этого можно заключить, что сначала он несколько растерялся. Не от нового статуса и не от обилия дел, а как бывает растерян нормальный человек, попавший в сумасшедший дом и вынужденный постигать его логику. В самом деле, как можно себя чувствовать во властной структуре, большинство которой исповедует теорию «революционной войны»!
Впрочем, он на удивление быстро оправился и нашел для себя в новой жизни весьма специфичную экологическую нишу. Деятельность Сталина в первые годы советской власти можно определить как наведение порядка – везде, где бы он ни появлялся, он занимался именно этим. Не загадывая далеко, не теоретизируя по поводу мировой революции, как другие, он так же упорно, как делал это всю жизнь, оценивал текущий момент, ставил задачи, решал их, потом снова оценивал текущий момент и т. д.
Теперь Иосиф отнюдь не был весел, как весной. Прочие руководители долго еще пребывали в состоянии какой-то хронической эйфории от той захватывающей фантастической истории, в которую они попали. Иосиф свою эйфорию пережил в феврале, а сейчас он был мрачным и замкнутым. Пожалуй, он первым понял, насколько тяжелым грузом ложится на плечи власть – должно быть, потому, что в его характере не было ни малейшей склонности к авантюрам, зато, как оказалось, весьма развито чувство ответственности. И как в 1907 году он с редким мужеством принял поражение революции, так теперь с не меньшим мужеством принял ее победу – может быть, это был единственный человек с таким отношением к этой победе во всей правящей верхушке партии большевиков.
…Поначалу он в военные дела не вмешивался – это было ведомство Троцкого, а спорить со Львом Давидовичем избегал даже Ленин. Но в конце весны 1918 года это пришлось сделать поневоле. Весной в центре России положение с продовольствием стало критическим. Крестьяне не продавали хлеба, поскольку правительству нечем было его оплачивать, а то, что удалось собрать, не получалось вывезти по причине невероятной неразберихи в железнодорожном хозяйстве. Юные умолномоченные с наганами делу не помогали, а лишь пугали людей. И в мае в Царицын, важный железнодорожный узел на Волге, послали Сталина – как всегда, наводить порядок. 29 мая 1918 года он был назначен общим руководителем продовольственного дела на юге России с неограниченными правами. 6 июня он прибыл в Царицын. Первая телеграмма в Москву была датирована 7 июня.
«…В Царицыне, Астрахани, в Саратове монополия и твердые цены отменены Советами, идут вакханалия и спекуляция. Добился введения карточной системы и твердых цен в Царицыне. Того же надо добиться в Астрахани и Саратове, иначе через эти клапаны спекуляции утечет весь хлеб. Пусть ЦИК и Совнарком в свою очередь требуют от этих Советов отказа от спекуляции. Железнодорожный транспорт совершенно разрушен стараниями множества коллегий и ревкомов. Я принужден поставить специальных комиссаров, которые уже вводят порядок, несмотря на протесты коллегий. Комиссары открывают кучу паровозов в местах, о существовании которых коллегии не подозревают… Сейчас занят накоплением поездов в Царицыне. Через неделю объявим «Хлебную неделю» и пустим сразу около миллиона пудов со специальными сопровождающими из железнодорожников…» И все это было проделано за один день!
Вскоре в деле доставки хлеба был наведен относительный порядок, и Сталин собрался с той же целью отправиться на Северный Кавказ, но тут вплотную подступила другая опасность: к Царицыну продвигались восставшие казаки атамана Краснова и Добровольческая армия Деникина. И вот тут, разбираясь с обороной города, Сталину пришлось вторгнуться в дела ведомства наркомвоена Троцкого – и тем нажить себе врага на всю оставшуюся жизнь, ибо амбициозный нарком ревностно охранял свои владения и свой авторитет, а прямолинейный Сталин ни с тем, ни с другим не церемонился.
Воинских частей в Царицыне почти не было, а в тех, что были, не наблюдалось даже подобия порядка. По счастью, в начале июля из Донбасса прорвалась с боями 5-я армия во главе со старым знакомым Сталина – Ворошиловым. Порядка там было ненамного больше, но по крайней мере теперь рядом находился надежный человек. Дальше они работали уже вдвоем.
В начале июля Сталин пишет Ленину: «Если Троцкий будет, не задумываясь, раздавать направо и налево мандаты… то можно с уверенностью сказать, что через месяц у нас все развалится на Северном Кавказе и этот край окончательно потеряем… Вдолбите ему в голову, что без ведома местных людей назначений делать не следует, что иначе получится скандал для Советской власти…» На следующий день он телеграфирует: «Штаб Северо-Кавказского военного округа оказался совершенно неприспособленным к условиям борьбы с контрреволюцией. Дело не только в том, что наши «специалисты» психологически неспособны к решительной войне с контрреволюцией, но также в том, что они, как «штабные» работники, умеющие лишь «чертить чертежи» и давать планы переформировки, абсолютно равнодушны к оперативным действиям… и вообще чувствуют себя как посторонние люди, гости».
Троцкий любил и защищал военспецов, и был прав: без них и их знаний Красной Армии было не обойтись. Сталин их не любил, придирался, снимал с постов и обвинял в саботаже, и был прав: народ этот оказался в высшей степени ненадежный, к белым они переходили чуть ли не через одного. (Забегая вперед, можно сказать, что проблема военспецов на всем протяжении Гражданской войны так и не была окончательно решена.) На этой-то почве они с Троцким и схлестнулись. Каждое распоряжение Сталина вызывало взрыв возмущения наркомвоена, в их постоянных конфликтах приходилось разбираться Ленину, которому это очень скоро надоело. Их спор он решил по-своему: когда была создана система контроля за военачальниками, включавшая комиссаров разных уровней и Военные Советы, Сталин стал председателем Военного Совета Северо-Кавказского военного округа, получив, таким образом, военные полномочия. А 20 июля он стал во главе всего военного и гражданского управления краем. Как нетрудно догадаться, отношений с Троцким это не улучшило, но теперь они были по крайней мере в одной весовой категории.
В начале августа Сталин сообщал Ленину: «Военсовет получил совершенно расстроенное наследство, расстроенное отчасти благодаря инертности бывшего военрука, отчасти заговором привлеченных военруком лиц в разные отделы военного округа». (И действительно, в штабе существовал заговор, одним из руководителей которого был протеже Троцкого, начальник штаба округа полковник Носович.) Сталин пока не знал о заговоре, это выяснилось потом, однако саботаж в штабе был настолько очевиден, что он приказал арестовать все артиллерийское и часть штабного управления. (Отсюда пошла, кстати, легенда о царицынской барже – о том, что в Царицыне всех бывших офицеров погрузили на баржу и утопили в Волге. На самом деле их действительно отправили на старую баржу, где ЧК в то время решил устроить тюрьму, только и всего.) Сам штаб расформировали, организовав оперативный отдел при Военном Совете. Возмущенный Троцкий тут же прислал телеграмму, требуя, чтобы штаб оставили работать на прежних условиях, Сталин же написал на телеграмме: «Не принимать во внимание» – и продолжал гнуть свою линию, благо нарком был в Москве, а он в Царицыне. Единственно, чего смог добиться наркомвоен, так это освобождения с баржи своего протеже Носовича, которого пришлось отпустить, поскольку доказательств его участия в заговоре на тот момент не было. Освобожденный Носович не замедлил перебежать к белым.
Троцкий в своих записках всегда уверяет, что и сделал он куда больше Сталина, и авторитет у него был больший. Однако в ноябре 1918 года, когда был создан Совет рабочей и крестьянской обороны, Сталин был назначен заместителем председателя Совета, а Троцкий, несмотря на свой пост наркомвоена, – всего лишь рядовым членом.
Так Иосиф и делил свое время между штабным вагоном на каком-либо из фронтов и московским кабинетом одного из двух наркоматов – в марте 1919 года к его должностям прибавилась еще и должность наркома государственного контроля. Это был не игрушечный наркомат национальностей, госконтроль был любимой идеей Сталина, который все время пытался противопоставить что-либо всепоглощающей неразберихе новой советской жизни, и занимался он этим делом с интересом. Работал он без отдыха. Первый отпуск после возвращения из ссылки Сталин получил в августе 1920 года.
Надежда
…Не только Иосиф все чаще думал о Наде Аллилуевой с того августовского утра 1917 года, но и Надежда не забыла, как открылась дверь и она словно впервые увидела Иосифа, такого старого друга их семьи, что она, казалось, знала его всю жизнь. Может быть, новый костюм сыграл свою роль? Невысокий, ладный, веселый – даже усы торчат в стороны как-то по-особому задорно. Поражала воображение и его жизнь, полная опасностей и лишений, жизнь одного из капитанов революции. И Надя сделала тот же выбор, что и шекспировская Дездемона.
В марте 1918 года они вступили, как тогда говорилось, в гражданский брак, так что Иосиф взял с собой Надежду в Царицын уже как свою жену. Зарегистрировали они брак 24 марта 1919 года, когда ей исполнилось 18 лет.
Нельзя сказать, что родители Нади были в восторге от ее выбора – друг-то, конечно, друг, но если принять во внимание житейскую прозу… И дело не только в возрасте: сколько они знали Иосифа, у него никогда не было ни дома, ни денег, а Надя привыкла жить с удобствами и в достатке. Это мы знаем, кем станет в будущем ее муж, а они, как нетрудно догадаться, знать этого не могли и прогнозировали будущее дочери совсем по-другому. Мать прямо называла дочь дурой и как привыкла с самого начала считать ее семейную жизнь несчастливой, так и продолжала считать, хотя это было и не так. Впрочем, сама она выходила замуж еще круче – Ольга Евгеньевна, когда ей было 14 лет, просто-напросто удрала как-то ночью к любимому человеку, и ее родители тоже были недовольны… но об этом она предпочитала не вспоминать.
Проблемы начались сразу. Характер у Надежды оказался нелегкий и своенравный, а Иосиф был на двадцать лет старше и на двадцать лет умнее жены, да и сам мягкотелостью не отличался, так что нашла коса на камень. Первая серьезная размолвка произошла из-за сущей мелочи: Надя по старой привычке упорно называла его на «вы», а он не желал, чтобы дома его так называли.
Иосиф вообще был противником «выканья». Еще в Баиловской тюрьме он настаивал, чтобы политзаключенные говорили друг другу «ты». «На «вы», – говорил он, – обращаются к нам царские слуги». И пока это было возможно, пока он не стал главой государства и не подчинился соответствующей этике, он пытался создавать вокруг себя обстановку товарищества. А тут дома такие церемонии…
Надежда упорствовала, и тогда Иосиф – не ругаясь, не устраивая сцен – просто перестал отзываться. Месяц они не разговаривали друг с другом, пока жена не сдалась.
Если их семейная жизнь и была непростой, то она была непростой для обоих. Почему-то «все знают», что в семье Иосиф был грубым, и по этому поводу каких только не придумано умопостроений из области семейной психологии. Впрочем, трудно представить его себе в роли семейного деспота, не такой это был человек, он всегда и со всеми старался быть мягким и внимательным, стальными клещами иной раз сдерживая горячую и страстную свою натуру.
При рассмотрении вопроса о «грубости» ниточка ведет к секретарю Ленина Лидии Фотиевой, которая употребила в свое время это слово, рассказывая о семейной жизни Надежды писателю Александру Беку. (После переезда в Москву Надежда работала в секретариате Ленина вместе с Фотиевой, и та была невольной поверенной семейных проблем своей младшей подруги.) Бек не понял. «Что значит «груб»? Как именно? «Убирайся вон? Пошла к черту?» – попытался выяснить простодушный писатель. «Нет, – ответила та. – Это не грубость. Между прочим, Сталин всегда говорил тихо». Но в чем заключалась грубость, так и не объяснила. А может, это была грубость камня по отношению к косе?
А поспорить им было о чем, на многое они имели совершенно разные взгляды. Надо сказать, что в то время «передовые» женщины были буквально помешаны на эмансипации, на равенстве с мужчинами. Если им в этом мешала семья, кухня, дети – долой все: семью, кухню, детей. Дошло до того, что в Москве существовал специальный детский дом для детей ответственных работников, куда матери сдавали малышей, чтобы те не отвлекали их от работы. Из этого детского дома Сталин, кстати, извлек своего приемного сына, отцу которого, легендарному большевику Артему, в свое время обещал в случае его смерти позаботиться о ребенке. Мальчик вырос в его семье, пока мать поднимала здравоохранение где-то на просторах Страны Советов.
Чем была недовольна Надежда, на что она жаловалась старшей подруге? Оказывается, Сталин хотел, чтобы она вела дом, принимала гостей, воспитывала сына. А поскольку у жены не хватало на все времени, то он предложил ей уйти с работы. Надя кинулась искать защиты от «деспота-мужа» у Фотиевой, та пошла к Ленину. Ильич сказал:
– Если завтра не выйдет на работу, сообщите мне, я с ним поговорю.
Все-таки Надежда отстояла свое право стучать на машинке в секретариате. Когда Фотиева доложила Ленину о ее победе, тот произнес только одно слово: «Азиат».
Боюсь, что нынешние женщины, наевшиеся эмансипации по горло и выше, по-иному расценят сталинский «деспотизм». А учитывая, что у Надежды в то время был грудной ребенок – сын Василий родился в 1921 году, – ее мужа очень даже можно понять, не так ли?
На этом неприятности молодой женщины не закончились. В том же 1921 году Надежду исключили из РКП(б) «как балласт, не интересующийся партийной работой», – все-таки на все у нее времени не хватало! За нее вступился Ленин, но тщетно. Сталин в этот конфликт не вмешивался. Это одна из его характерных черт – он никогда не путал служебные и личные дела, никогда ни за кого не просил в обход существующих порядков, проявляя в этом вопросе исключительную щепетильность. Этого упорно не хотят понимать истолкователи «сталинизма», выросшие в эпоху «телефонного права». Как это так: мог приказать, по одному его слову было бы сделано что угодно – и не приказал. А вот так! Он лишь иногда пользовался своим культом с горькой усмешкой над человеческой природой – и только… Как в известной истории с поступлением его дочери Светланы в университет.
В партии Надежду восстановили лишь в 1924 году. Кстати, к тому времени даже члены большевистского правительства несколько изменили взгляды на прислугу, и в семье появилась кухарка, а потом и няня для Василия и родившейся в 1926 году Светланы.
…А вообще-то это была обычная семья, где муж и жена любили друг друга, но и время от времени ссорились. Когда Светлане было несколько месяцев, Иосиф, уехав в отпуск на юг, заболел – и Надежда тут же, бросив грудного ребенка на няню, помчалась к нему. А совсем скоро, осенью, после очередной ссоры, забрала детей и уехала к отцу в Ленинград – что-то муж ей не так сказал. Через некоторое время Иосиф позвонил из Москвы, сообщил, что едет мириться. «Зачем тебе ехать, это будет слишком дорого стоить государству!» – зло ответила Надежда и вернулась сама. Через некоторое время она повторила тот же маневр с уходом, но на сей раз муж не пошел первым на примирение, и она… вернулась! Иосиф же повел себя совсем не так, как большинство мужей в подобной ситуации: он не сказал ни слова упрека, вел себя так, словно ничего не произошло. Право, не такой уж она была мученицей, бывает в семейной жизни куда хуже.
Межнациональные браки вообще дело сложное. Тем более брак между передовой русской девушкой-интеллигенткой и восточным человеком – у них и сейчас-то патриархальные взгляды на женщину, а уж тогда – тем более. Сталин ни в коей мере не был «передовым» там, где мог позволить себе быть «отсталым». Он был во много раз и умнее, и мудрее своей жены, он знал жизнь и людей. Конечно, Екатерина подходила ему больше, но Екатерина умерла. Конечно, лучше бы он и во второй раз полюбил грузинку, но с грузинками в Петербурге было сложно, и он полюбил русскую. Конечно, уж коль скоро русскую, то лучше бы с традиционным воспитанием, но ему досталась «передовая» женщина. Что тут поделаешь?
«Женившись… на Надежде Аллилуевой, – пишет внучка Сталина Галина, – дед столкнулся с характером крепким и своенравным. Новая жена имела свои пристрастия (казавшиеся ему женской ерундой) и упорно отстаивала их в открытом бою, пренебрегая тем, на чем держится семейное благополучие и ради чего многие женщины идут на сложнейшие обходные маневры, а именно умением манипулировать «владыкой» без ущерба для его самолюбия…» Есть и такая точка зрения на их семейную жизнь.
Но все-таки семья была счастливой, супруги любили друг друга, несмотря на все ссоры. Иосифу удалось в конце концов сделать так, чтобы главным для Надежды стал он. Но это было уже потом. А пока к многочисленным партийным и государственным проблемам прибавились еще и семейные.
Ленин и Сталин
В начале 20-х годов хроническое переутомление, многолетняя работа сверх всяких сил сказались – Иосиф опять едва не умер. Приступ аппендицита, к которому он отнесся легкомысленно, окончился перитонитом. Это и сегодня тяжелое заболевание, а при тогдашнем развитии здравоохранения и подорванном здоровье больного опасность для жизни была очень серьезная. Дошло до того, что врачи боялись давать общий наркоз из-за слабости пациента, но в конце концов пришлось дать. После операции на него было страшно смотреть – лежит человек совершенно белый, восковой, жизнь едва теплится. Только через пять дней стало ясно, что опасность миновала. Ленин в эти дни звонил в больницу по два раза в день – в то время у них со Сталиным были еще хорошие отношения, трещина в них возникла потом.
…И снова смерть пролетела мимо, лишь крылом задев Иосифа. Все-таки удивительно – как этот человек, далеко не богатырь от природы, не наделенный крепким здоровьем, выносил такие колоссальные нагрузки, какие выпали на его долю. Не иначе, как многолетняя привычка закалила его – он всю жизнь работал сверх всяких сил, не давая себе поблажки. Работа стала его образом жизни, самой жизнью. Ленин, куда более крепкий и куда более себя щадивший, выдержал всего пять лет такого напряжения сил, а Сталин – пять лет при Ленине да тридцать потом, при том что реальность Страны Советов не давала лидеру государства передышки.
Едва оправившись, Иосиф снова принялся за работу. Вскоре Ильич нашел для него новое дело, которым давно уже следовало заняться, но никто толком не знал, как его поднять. На сей раз надо было привести в порядок партию. В этом был смысл новой должности, которую Ленин изобрел специально «под Сталина», – должности генерального секретаря.
Поделиться книгой: