Помоги проекту - поделись книгой:
Мы с Джози обсудили заказ. Конечно, хотелось прямиком отправиться к Синди с Роджером, но, строго говоря, после двух недель еще несколько часов разницы не составят. А вот деньги да и расположение субпрефекта нам пригодятся.
На рынке мы закупили керосин в старых пластиковых бутылках из-под пальмового масла, с красным осадком на дне. Любой нефтепродукт здесь процеживали через ткань, чтобы удалить пыль, но помогало слабо. Однако это важно для мотора, а для наших целей все равно. Зомби и в грязном керосине хорошо горят.
Всех подозрительных — и зараженных и живых — заблокировали в доме внутри квартала, и семь дней никто оттуда не выходил. Работа выдалась несложная: подожгли, понаблюдали, как горит, потом рубили и сжигали пытавшихся удрать зомби. Вышла одна неувязка, когда из горящего дома выскочила женщина с ребенком на руках. Мы чуть ее не зарубили, но оба вовремя закричали.
Зомби не способны разговаривать, да и вообще подавать голос. Они лишь издают особое кряхтение, когда выдыхаемый воздух шевелит голосовые связки.
Женщину и ребенка мы обтерли джином — это мой личный излюбленный способ справиться с заразой, поэтому я всегда таскаю с собой бутылочку, — после чего объявили очищенными. Местные мусульмане от такого бывали не в восторге, но, поскольку в процессе омовения пациент не пьянел, мирились с этим ради необходимости истребить вирус. После этого мать и ребенок снова получили право числиться в живых, и их увели кормить и отмывать по-настоящему.
Таким образом, свои деньги, полученные вперед, мы честно отработали. Сорок тысяч местных франков — чепуха, меньше сотни долларов США. Но поскольку здесь не прежние США, это приличные деньги. Уже поэтому мы могли бы вернуться в Маруа с чувством глубокого удовлетворения, если бы не пропавшие друзья.
Субпрефект вместе с парой жандармов лично проводил нас до места. Поскольку речь шла о нассара, он не решался сам взяться за дело, но догадывался о причине нашего приезда.
— Если там работа, плачу обычную цену, — пообещал он.
Чертовски щедрое предложение, однако в этот раз он платить вперед не стал, а поспешил убраться вместе с жандармами.
Субпрефекта можно понять, но нам, увы, придется обходиться без поддержки. Правда, если предстоит работа, без оплаты она не останется: выжженный дом стоит немало, ведь бетонные стены и железная крыша почти не пострадают.
Замок на воротах мы открыли при помощи мачете, потом осторожно двинулись внутрь, держа оружие наготове. Стояла подозрительная тишина. Убедившись, что во дворе никого, мы расставили вдоль дорожки от ворот к бетонному крыльцу бутылки с керосином, рядом положили спички. Способ действий мы давно уже отработали. Это как в компьютерной игре: заранее раскладываешь рабочие материалы на пути отступления, по которому, скорее всего, будешь пятиться, вопя и отчаянно стараясь избежать хватающих рук и клацающих зубов. Зомби медлительны и тупы, да и двигательной их активности хватает где-то на полгода. Но если уж они тебя заметили и выбрали в качестве цели, то не отстанут, пока ты не сожжешь их, не пригвоздишь к месту или хотя бы не собьешь со своего следа.
Для двоих этот дом слишком велик — им было там и неуютно и небезопасно. У начальства Корпуса вообще странные представления о безопасности, но сейчас это не важно. Да и раньше, пожалуй, никто об этом особо не волновался, и еще во время обучения я понял, что заботиться о себе надо самому. По сути, мы с Джози и сблизились на почве общих взглядов, довольно циничных, на деятельность нашего руководства.
Не поверите, но перед началом эпидемии мы числились в отделе общественного развития. Помогали местному обществу идти по тернистому пути цивилизации. А теперь вот неплохо управляемся с мачете.
В дом мы проникли, держа наготове клинки и спички и думая, что ничем нас не удивить.
Однако мы ошиблись.
Размеры здания позволяли дикой февральской жаре развернуться во всю мощь. В центре располагалась огромная гостиная, в которую выходили двери трех просторных спален, а четвертая дверь вела на заднее крыльцо, где стояли большие горшки из красной глины.
Посреди гостиной валялись обломки деревянной кушетки, а рядом — зомби, пригвожденный к полу железным прутом, проткнувшим грудь. Должно быть, в пол его вбивали кувалдой. Чтобы освободиться, зомби пришлось бы разорваться пополам, поэтому он только вяло скреб ногтями цементный пол и подергивался.
Я смотрел на него с минуту, но не мог узнать Роджера. Лицо чудовищно распухло от жары и перекосилось, кишки вылезли из лопнувшего живота. Наверняка он все две недели пребывал в этом состоянии. Узнал я его только по тенниске — наша учебная группа сама придумала украшавшую ее эмблему. Кроме тенниски, на зомби Роджере была обычная рабочая одежда Корпуса мира: джинсы и туристские ботинки. Многие миротворцы переключились на местный стиль: стали носить просторные хлопковые рубахи и сандалии, но Роджер этой моде не поддавался.
— О Санта Мария, Матерь Божья! — воскликнула Джози, опознавшая Роджера одновременно со мной.
Она переменилась в лице, будто ей стало дурно. Оно и понятно: во время учебы Джози целую неделю встречалась с Роджером, пока не выяснила, что это за тип. На учебе интрижки возникали быстро и так же быстро сходили на нет.
— Да уж точно, — согласился я, искоса на нее поглядывая.
Похоже, обойдется. Джози без лишних сантиментов способна поджечь бывшего дружка-урода, особенно если он стал зомби.
Тишина в доме вдруг показалась мне неестественной, будто кто-то прячется в засаде, затаив дыхание. Синди? Но если она тоже заразилась, то чего ждет, почему не нападает?
Среди гладких бетонных поверхностей звуки разносятся отлично. Поэтому я на цыпочках подошел к Джози и прошептал на ухо:
— Кажется, Синди где-то рядом.
— Думаешь, нужно обыскать дом? — так же спросила Джози.
Синди ее не любила — не могла забыть ту неделю на учебе. А Джози все не могла отделаться от чувства вины за эту самую неделю. Но мы оба — профи. Если Синди превратилась в зомби, Джози поступит с ней так же, как с любым другим из их компании. В этом я не сомневался.
— Конечно, — согласился я.
Всегда полагается проверять, не осталось ли этих тварей в очищаемом месте. Если пропустим — денег не видать. Да и кто-то ведь должен был пригвоздить Роджера к полу — кто-то, не желавший становиться его жертвой. Возможно, это была Синди, но это отнюдь не значит, что она еще человек.
На цыпочках мы прокрались к дверям в спальню: я впереди, Джози за мной, прикрывая спину. Привилегия мужчины — идти первым, хочешь ты того или нет. К тому времени мачете стали нашим любимым оружием: в умелых руках эти длинные тяжелые ножи весьма эффективны. Но у них есть недостаток: приходится сближаться с врагом вплотную. Если не соблюдать осторожность, можно попасть под брызги разных биологических жидкостей или заработать укус. А я не хочу подцепить инфекцию и окончить, как Роджер. Или тот жандарм на дороге из Нгаондере.
Вдруг ухо мое различает некий шум, и я замираю. Джози утыкается мне в спину.
— Что за черт? — шепчу я.
Джози почти прижимается к моей спине. Звук доносится снова. Это плач, тихий сдавленный плач, и идет он с другой стороны зала.
Прокрадываемся в комнату. Плач раздается из чулана: там кто-то прячется.
Становимся возле косяков, занеся мачете. Затем по сигналу Джози я распахиваю дверь.
Слава богу, что я не стоял в проеме. Ибо в ту же секунду кто-то вылетел из чулана, размахивая здоровенным копьем. Мы едва не зарубили его просто от неожиданности, но я вовремя узнал Синди. Я окликнул ее, она остановилась, обернулась, узнала нас и тут же принялась крыть на чем свет стоит.
— Эй! — крикнул я, пятясь, чтобы не попасть под копье. — Синди, потише! Это мы, Брюс и Джози!
Но она будто не слышала, так что нам с Джози пришлось скакать по комнате и увертываться от копья, пока я, изловчившись, не перерубил древко. Джози стукнула Синди рукояткой мачете по голове, та застыла, а мы тут же навалились и начали ее вязать. Тогда уж она поняла, что мы не зомби, — те жертву не связывают, а просто едят живьем. Синди залилась слезами, и мы перестали опутывать ее веревками. Вывели из дома, проверили задний двор и перед уходом подожгли все способное гореть. Забрали только альбом с фотографиями и связку писем, хотя не знаю, чьи они были.
В конце концов мы сожгли и Роджера. Вернее, это сделал я, а Джози в это время на крыльце возилась с Синди, пытаясь успокоить, а главное, не пустить в гостиную поглядеть, как я расправлюсь с тварью, недавно бывшей ее дружком.
— Роджер, ты уж прости, — сказал я.
Какой бы сволочью он ни был при жизни, но такого конца не заслужил. Никто из людей не заслужил. Я облил его керосином, кашляя от дыма, который уже валил из комнат. Бывший Роджер кряхтел и пытался укусить меня за палец. Поджечь его удалось лишь с пятой или шестой попытки. Даже когда его уже охватило пламя, он все так же негромко покряхтывал и бессмысленно дергался, потом наконец что-то важное лопнуло или вскипело в гниющем мозгу — и зомби застыл. Только потрескивал немного, догорая. Так Роджер умер второй раз, уже насовсем. По крайней мере, я на это надеялся. После этого я вышел на крыльцо, оставив двери открытыми, чтобы сквозняк раздул пламя поярче. Видит бог, не думал я, что моя работа в Корпусе мира приведет к подобному!
Синди мы обтерли спиртом, потом втроем вернулись к таксопарку, получили деньги от субпрефекта и взяли такси на обратный путь, только для нас троих. Ехать без попутчиков стоило дороже, но уж больно не хотелось сидеть в давке. Жара позднего утра выжимала из нас новый пот, проступавший поверх уже засохшего, а у Синди начался приступ клаустрофобии. Правда, на полпути домой она более или менее пришла в себя и не переставала нас благодарить. Лучше бы она держала свои чувства при себе, хотя бы до конца поездки, а тут принялась рассказывать, как Роджера укусила зомби-крыса, как он через пару дней изменился и как после этого две недели зомби-любовник гонялся за ней по всему дому. А уйти на улицу она боялась: вдруг снаружи другие зомби? Да уж, несладко ей пришлось. Немногим лучше, чем Роджеру.
По пути назад водитель завернул к себе домой забрать какое-то барахло, поэтому мы оказались на той же дороге, по какой недавно ехали со станции Нгаондере. Останки жандарма, сбитого такси, еще валялись, разбросанные по дороге. Даже слабо шевелились.
Внезапно мне до боли захотелось выпить, но джин мы весь извели на дезинфекцию. Придется домой добираться с пересохшим горлом.
— Аррете! — заорал я. — Останови, останови машину!
Водитель подумал, что я свихнулся, но машину остановил. Мы с ним еще не расплатились, потому вряд ли он удерет, оставив нас на шоссе.
— Что это ты придумал? — спросила Джози, выбираясь из машины следом за мной.
Синди не вышла, она сжалась в комок на заднем сиденье.
— Не оставлять же этого несчастного вонючку на дороге. — Я достал керосин и спички.
— А-а-а, — произнесла Джози, глядя на дергающиеся руки и ноги.
Собирать разбросанные части, рискуя подцепить заразу, мы не стали, просто каждую в отдельности облили керосином и подожгли. Хочется думать, теперь бедняге-жандарму легче будет упокоиться с миром. Если мне не повезет, даст бог, кто-нибудь окажет эту же услугу и мне. Только вот надеюсь, мне не придется проделывать этого с Джози.
Адам-Трой Кастро
В ПРЕДДВЕРИИ АДА
Твой убийца и спаситель, знавший тебя в настоящей жизни, плачет, исполняя свой долг. Прикосновение ствола винтовки ко лбу кажется нежным, как прощальный поцелуй. Твой убийца просит прощения, зовет тебя по имени, говорит, что ему очень жаль. Но ты не понимаешь слов, не узнаешь своего имени, не испытываешь благодарности за то, что он кладет конец твоему жалкому и страшному существованию. Он для тебя лишь преграда на пути; остатки инстинктов, которые только и руководят тобой, толкают твое гниющее тело к человеку, готовому окончательно умертвить тебя. Ты не пытаешься уклониться от пули, ибо просто не понимаешь, что это такое. Ты только страдаешь оттого, что не можешь добраться до цели, и стонешь от горя. Затем спаситель давит на спуск, мир наполняется огнем, и твоя голова разлетается осколками костей, брызгами мозга и крови. Со стены позади стекает все хорошее, чем ты был при жизни, и все гнусное и грязное, чем ты стал после первой смерти.
Твой бывший близкий друг утешает себя, говоря, что сейчас ты в лучшем мире. И здесь мы оставим его, пожелав всего доброго: если и не жить долго и счастливо, то хотя бы умереть не от этой же заразы. В его истории нет ничего необычного, таких историй тысячи. Но твоя еще не окончена.
Да и будет ли у нее конец? Ты просыпаешься в невообразимой дали под сумеречным небом, грязно-серым, будто засаленная, измызганная, давно не стиранная простыня. Ты наг, и от холода по твоей коже бегут мурашки. Ты мерзнешь, а значит, живешь. Ты голоден, но не тем тупым необоримым голодом, каким одержимы превращенные болезнью в тварей, не живых и не мертвых. Этот голод вполне человеческий, в нем есть ощущение пропущенных обедов и ужинов, от него в теле рождается дрожь. Его можно терпеть, он не доводит до отчаяния. Он неприятен, но все же намного лучше, чем голод живого мертвеца, грызущая, болезненная пустота, ужасный, могучий голод, способный поднять на ноги даже изувеченный труп.
Вокруг холодно, будто в пещере. Земля, на которой ты лежишь лицом вверх, кажется сухой и твердой, как бетон. В ней нет тепла. Такое впечатление, что ее никогда не касалось солнце, в ней не прорастала трава.
Но не жесткость этого ложа заставляет твое лицо исказиться от боли. Тебя захлестывает поток воспоминаний о том, кем ты был раньше, когда мир еще не превратился в кромешный ад, а потом сменяется воспоминаниями о каждом твоем шаге после того, как ты превратился в нежить. Ты вспоминаешь прежних знакомых, в которых потом видел лишь ходячее мясо, помнишь крики раненых. А ты при этом чувствовал лишь голод. Ты вспоминаешь, как раздирал пальцами рану на животе, истекающую горячей кровью, вспоминаешь, как твоя несчастная жертва умоляла прикончить ее, а ты все запихивал ее горячие внутренности в свой жадный нелепый рот. Ты вспоминаешь в точности, сколько кошмарных минут она прожила, а ты не видел в ней ничего, кроме мяса, даже когда она назвала тебя папой. Когда ее сердце остановилось, ты потерял к ней интерес и сидел рядом лишь потому, что не чуял поблизости другой живой добычи. Затем она встала, воскресла к не-жизни ходячего мертвеца с распотрошенными телом и душой. А ты ушел прочь. Ты видел, что она пытается следовать за тобой, однако отстает с каждым шагом, но не придавал этому значения.
Когда ты был шагающим трупом, питающимся теплой живой плотью, воспоминания тебя не мучили. Но чем бы ты ни стал сейчас, они догнали тебя, и теперь от них не спастись. Как и в прежние годы, ты уже не забудешь то время, когда у твоей жены рос живот и с ним росло обещание новой чудесной жизни. Не забудешь, как впервые взял на руки прекрасный теплый комочек, как впервые взглянул на крошечное личико дочери и ощутил, что тебя с нежданной силой захлестывает волна любви. Как изумился ее первой улыбке — она улыбнулась тебе, узнала тебя! Как счастлив ты был, когда дочь смеялась, бегая вокруг. Ее смех был лучше любой музыки. Затем мир стал адом, с небес посыпалась зола, все вокруг наполнилось чудовищной, бессмысленной жестокостью. Ты хотел спасти ее и себя. Жена умерла от обычной лихорадки, и после такой смерти ничто не тревожит покой усопшего. Измученная дочь заснула, а ты смотрел на нее и слушал, как четыре гнусные немертвые твари копошатся за хлипкой стенкой. Ты шептал тихонько, чтобы не разбудить, обещания уберечь ее от зла, не позволить ей превратиться в одного из них и самому таким не стать. А потом были долгие недели отчаянной борьбы за выживание. Твоя дочь после смерти матери все время молчала — до того дня, когда удача отвернулась и ты все-таки стал одним из них. И тогда твоя дочь сказала тебе «папа», перед тем как умереть от твоих рук и зубов.
Ты плачешь, пока усталость не лишит тебя сил даже плакать.
И лишь умолкнув, слышишь такие же рыдания, доносящиеся со всех сторон.
Стоять больно. Земля покрыта тонким слоем крупного колючего песка, прилипающего к подошвам, разъедающего кожу. Ты стряхиваешь его ладонью, но с каждым шагом он налипает снова. Ступня с противным хрустом вдавливается в злой песок. Тело не успевает возмещать тепло, высосанное колючей грязью через ноги. Кажется, в стоячем положении будет не так холодно, но воздух леденит еще сильнее земли. Он застоялый, разреженный, безвкусный, не насыщающий легкие.
Вокруг везде одно и то же — тусклая и холодная пустота. Серая голая равнина тянется до горизонта, а он кажется очень далеким, гораздо дальше, чем это возможно на земле. И не видно черты между землей и небом, ничто не ограничивает давящей пустоты. Нет ни возвышенностей, ни холмов — ничего, что помогло бы выбрать какое-то определенное направление. Хотя, если уж выбирать, кажется, будто с одной стороны виден приглушенный свет, и потому ты называешь ее восточной. Но возможно, это лишь обман зрения: взгляду отчаянно хочется уцепиться за что-нибудь.
В этом чистилище ты отнюдь не одинок. Насколько хватает взгляда, равнина заполнена многими тысячами людей: лежащих, сидящих в разных позах. Вероятно, они прибыли оттуда же, откуда и ты. Их забросили на равные расстояния друг от друга, в нескольких сотнях шагов, и каждый остается в одиночестве, не желая тратить силы на то, чтобы подняться и к кому-нибудь подойти. Многие плачут либо кричат, но большинство молчит, не решаясь подать голос среди ада, разверзшегося в голове.
К тебе приходит еще одно воспоминание — о человеке с разбитым пулей коленом. Его бесполезная нога, вывернутая под нелепым углом, была похожа на сломанную ветвь. Опираясь на винтовку, человек едва тащился по улице, усеянной трупами и мусором. Отчего-то лишь ты из всех тебе подобных еще мог идти, это сулило много приятного, и ты проворно ковылял, возвещая о себе протяжным стоном. Обреченный старался двигаться быстрее. Когда вас разделяло шагов двадцать, он оглядывался через каждый ярд, который умудрялся проползти. Когда осталось десять шагов, он стал выкрикивать непристойности и бессмысленные угрозы, обзывать тебя вонючим ублюдком. За пять шагов он начал отмахиваться сломанной винтовкой, словно дубиной, но это тебя не остановило. Приблизившись, ты получил прикладом в живот и повалился на спину. А человек закричал со свирепой радостью неандертальца, сумевшего вогнать копье в напавшего тигра.
Пока ты вставал, он прополз еще пять ярдов, но затем поник в изнеможении, тяжело дыша. Снова удар винтовкой, и ты снова падаешь, но на этот раз он успел проползти едва пару ярдов. Слишком поздно догадался сделать то, что следовало сделать с самого начала, — разбить тебе череп, чтобы разрушить мозг и тот страшный механизм, позволяющий мертвому двигаться. А теперь у него не хватает сил. Он лишь расквасил тебе нос, и твоя кровь, стекая на губы, смешалась с запекшейся на них кровью жертв. Ты снова упал и снова встал. А человек успел проползти не больше фута.
Новый взмах винтовкой, но сбить тебя наземь уже не получилось, ты лишь отступил на шаг или два. Совсем чуть-чуть.
Он уже не в силах был кричать, только шептал: «Мать твою!» Бросил винтовку, которой уже не мог размахивать. Пытался отбиваться голыми руками.
Невероятно, но ему удалось продержаться почти час. Выносливый человек, обреченный на жуткую смерть, упорно боролся за жизнь. Дрался отчаянно, и тебя, мертвеца, стало немного меньше. Но раны и увечья тебя не остановили, и усилия человека пропали напрасно. Зря он не сохранил последнюю пулю для себя.
Затем ты славно покормился. Начал с его лица. Он немного покричал, потом затих.
Вспоминая все, ты желаешь, чтобы в желудке оказалось хоть что-нибудь и тебя не тошнило бы пустотой. Теперь ты наконец понимаешь, отчего люди вокруг не торопятся приближаться друг к другу. Они терзаются воспоминаниями о тех, кого убили, чью плоть ели, воспоминаниями о любимых, доживших до страшного дня, когда близкий им человек сделался замогильной тварью, желающей утащить все живое в смердящую тьму.
С таким грузом на совести кто захочет смотреть в глаза другим?
Как и прочие, ты желаешь лишь сжаться в комок, остаться наедине с самим собой, погрузиться в ощущение собственного ничтожества и гнусности.
Но в конце концов одиночество становится нестерпимым и ты направляешься к ближайшему товарищу по серой холодной тюрьме — к бледной горе жира, сидящей в ста шагах. Она смотрит в твою сторону, видит тебя, идущего к ней, пересекающего пропасть шириной в сто шагов, но отворачивается и опять опускает взор в колючую грязь. Приблизившись, ты видишь: кожа ее столь же тускла и бесцветна, как небо, кроме тех мест, где паразитами прицепились комочки песка. Складка жира висит у нее на животе, словно она надела на талию громадный пончик. На руке старая татуировка, расплывшаяся в лиловое пятно, рисунка уже не разобрать.
Ты останавливаешься подле нее, она поднимает голову и смотрит на тебя глазами измученного существа. Ее тоской и отчаянием можно заполнить весь мир.
— Чего вы хотите?
— Что это за место?
— Ты что, новоприбывший? — Она издевательски смеется.
— Это ад? — спрашиваешь ты.
Она слегка меняет позу, и жирные складки колышутся сами по себе, словно живут отдельной от хозяйки жизнью. Наконец сила тяжести успокаивает их и они укладываются на место, словно трупы в штабель. Ты понимаешь, что она ждет твоего ухода, но какой смысл уходить: от перемены места здесь ничто не изменится.
— Я была медсестрой, — вдруг бормочет она.
— Что?
— Я была старшей медсестрой в доме престарелых, заведовала отделением, где содержались больные старческим маразмом. Там была их последняя остановка в жизни. Они уже прошли и стадию забывчивости, и стадию растерянности и неспособности справиться с простейшими делами. Прошли и не очень известную здоровым стадию агрессии, опасный период, когда неспособность понять мир и удержать под контролем хотя бы малую его часть вызывает вспышки злобы. Ко мне эти пациенты попадали уже забывшими, кем были и что потеряли. Большинство — совсем слабые, прикованные к кроватям, неспособные двигаться. Но всегда, всегда в моем отделении бывали люди шестидесяти и даже пятидесяти лет, достаточно энергичные, чтобы ходить. Иногда попадались и сорокалетние. Однажды поступил профессор, женатый на девушке лет на двадцать моложе, бывшей своей студентке. Ей пришлось наблюдать, как сильный и крепкий мужчина средних лет всего через два года после свадьбы превратился в старика. Физически он мог бы хоть каждый день бегать марафон. Мы позволили ему ходить по коридору туда и обратно, туда и обратно, туда и обратно. Всякий раз, проходя мимо, он так тепло и дружелюбно здоровался, но пока шел до конца коридора, забывал, что уже нас видел. Поймите, мы отдавали себе отчет, в каком он ужасном состоянии, и понимали, что он не заслужил такого. Но все-таки было приятно видеть его дружелюбную улыбку. Он же не был несчастлив. Он не догадывался, что находится в приюте, в отделении деменции. Считал, что это гостиница и ему нужно только отыскать дверь своего номера. Я всегда думала: если мне вдруг доведется умирать в этом отделении, пусть будет как с ним. Ведь это неплохо, когда единственная забота — найти свою дверь…
Зачем она все это рассказывает? Ведь ты спрашивал совсем о другом. Медсестра останавливается перевести дух, и ты уже хочешь заговорить, но она продолжает:
— Со временем ему стало хуже. Улыбка исчезла. Он забыл все, кроме потребности ходить по коридору из конца в конец, кожа на лице стала дряблой, обвисла, будто драпировка на кресле. Он больше ничего не искал, и в глазах не отражалось ничего, кроме желания сделать еще шаг. Потом его перевели в другое учреждение, и дальнейшая судьба этого человека мне неизвестна. А когда мертвые восстали и двинулись на нас, выражение их лиц было мне знакомо. Именно это выражение я видела у больных моего отделения. Потом мне случалось столкнуться с разными людьми. Они звали восставших «эти твари» или «ублюдки», но я всегда помнила о стариках из моего отделения, которые тоже все забыли. Они ведь не виноваты, что стали такими. Они просто искали то, чего у них больше нет и никогда не будет.
Вдруг она с трудом поднимает голову и заставляет себя взглянуть тебе в глаза.
— Может, кто-то из нас и был злобным ублюдком. Но в совершенном нами после заражения виновата зараза, а не мы. И если Бог не совсем уж псих, Он не покарает нас и не отправит в ад. И это не ад. Я в ад всегда верила и теперь верю. Я очень долго думала и пришла к выводу: это место вовсе не столь ужасно, как ад. Здесь нет и тени адских мук.
— Но тогда… Простите, я не понимаю, — бормочешь ты.
Она опускает палец в песок и одним сердитым движением очерчивает круг. Но промахивается: не может соединить начало и конец линии. Стирает борозду, чертит снова, и снова неудачно. И ты понимаешь: она уже давно пытается начертить правильный круг, что бы это «давно» ни значило в здешнем мире, но ей это не удается.
— После всего, что мы сделали… разве сможет небо принять нас? Те, кто там, вряд ли нам обрадуются.
— Но это же несправедливо! — невольно кричишь ты.
Она равнодушно кивает, затем снова принимается чертить.
— И того, что случилось раньше, мы тоже не заслужили.
Забыв поблагодарить женщину за рассказ, ты двигаешься прочь, шатаешься на ходу, ничего не видишь от ужаса и отчаяния. Все дальше и дальше, мимо объятых таким же отчаянием людей. Кто-то смотрит на тебя, кто-то нет. Некоторые выглядят полубезумными, некоторые подражают им. Безумие — логичный ответ на нелепую иррациональность этого места, на застывший здесь вечный сумрак разума и духа. Тебе хочется закричать на людей, поднять их, собрать армию и повести к свету на востоке, к раю, куда тебя никогда не пустят. Но ты понимаешь: никого ты никуда не поведешь. Ты даже никого не заставишь встать. Здесь все знают: они не чисты и не прокляты, но стоят на пороге проклятия, в преддверии ада.
Поделиться книгой: