Помоги проекту - поделись книгой:
Исторические бусы
Режиссеру фильма «Подкидыш» Татьяне Лукашевич приходилось мириться с капризами гениальной актрисы. Как рассказывала Вероника Лебедева, однажды, когда Раневская была сильно не в духе, Лукашевич даже обратилась за помощью к маме девочки, постоянно сопровождавшей ее на съемках. «Подойдите, пожалуйста, к Фаине Георгиевне и скажите, что она сегодня хорошо выглядит! Иначе Раневская точно сорвет мне съемки», — взмолилась кинорежиссер. Добрая женщина подошла к великой актрисе и сделала ей комплимент. Как всегда расстроенная чем-то, Раневская в ответ лишь снисходительно кивнула ей: «Спасибо, милочка, мне очень приятно». И тут Фаина Георгиевна случайно заметила у женщины на шее бусы — это была обыкновенная стекляшка, бижутерия, красная цена которой в воскресенье на базаре — три рубля. Однако Раневской вещица так понравилась, что она непременно захотела ее заполучить. Актриса заявила не терпящим возражения тоном: «Б-буду сниматься только в этих бусах!»
Ну, что тут было поделать? Капризов Раневской на съемочной площадке боялись как чумы. Мама Вероники, не раздумывая, сняла с шеи бусы и отдала их великой актрисе. И теперь Леля в фильме щеголяла только в них. Так эти обыкновенные бусы вошли в историю.
Спекулянтка Муля
Летом 1941 года Раневская вместе с семьей Павлы Вульф уехала в эвакуацию в Ташкент. Они поселились в частном доме. Жилось в Ташкенте трудно и голодно, несмотря на то, что актерам полагались продуктовые пайки. Фаина Георгиевна снималась в массовке в кино — пыталась хоть что-то заработать. Но денег все равно катастрофически не хватало. Однажды, когда они с Павлой Леонтьевной остались совсем без средств, Раневская решила продать чего-нибудь из одежды и понесла вещи в комиссионный магазин. Ей бы отправиться на барахолку, где обычно и сбывали такой товар, но Раневская хотела, чтобы все было по закону. Однако у входа в комиссионку к ней подскочила бойкая «перекупщица», предложившая приобрести вещи по более выгодной цене, чем дадут в магазине. И Раневская в «приступе предприимчивости» согласилась. Но едва она достала товар из сумки, как рядом с ней сейчас же материализовался страж порядка: молодой узбек-милиционер. И «спекулянтку» на глазах многочисленных зевак повели в отделение. Сгорая от стыда, Раневская изо всех сил старалась делать вид, что они со служителем порядка просто идут куда-то вместе и при этом непринужденно по-дружески общаются.
— Он идет решительной, быстрой походкой, — рассказывала Раневская, — а я стараюсь поспеть за ним, попасть ему в ногу и делаю вид для собравшейся публики, что это просто мой хороший знакомый… Но вот беда: ничего не получается, — он не очень-то меня понимает, да и мне не о чем с ним говорить. И я стала оживленно, весело произносить тексты из прежних моих ролей, жестикулируя и пытаясь сыграть непринужденную приятельскую беседу…
Но несносная толпа детишек бежала за ней следом по тротуару и в упоении кричала: «Мулю повели! Смотрите, нашу Мулю ведут в милицию!» «Представляете, они радовались, они смеялись, — с негодованием восклицала Раневская. — Я поняла: они меня ненавидят!»
И заканчивала рассказ со свойственной ей гиперболизацией и трагическим изломом бровей:
— Это ужасно! Народ меня ненавидит!
Правда, благодаря такой народной «ненависти», милиционер тут же отпустил ее восвояси.
У каждого свой Муля
Именно здесь, в Ташкенте, во время войны Фаина Георгиевна познакомилась с великой Ахматовой. Впоследствии их с Анной Андреевной связали долгие годы преданной и нежной дружбы.
Раневская относилась к великой поэтессе с большим почтением и любовью. Называла ее «Раббе» или «Раббенька» (от слова «раввин») — за мудрость, понимание, отзывчивость. В своем дневнике Фаина Георгиевна писала: «Любила, восхищалась Ахматовой. Стихи ее смолоду вошли в состав моей крови». Биограф Анны Андреевны Анатолий Найман писал: «Почтение Раневской к Ахматовой было демонстративное, но не наигранное…» Она говорила своим «рыдающим басом с характерным очаровательным заиканием, что больше всех на свете чтит двух людей: «А-ханночку Андреевну» и «А-хантона Павловича», обоих боготворит, оба гении…»
Как-то об Ахматовой Раневская сказала с жалостью: «Анна Андреевна была бездомной, как собака».
…Ахматова часто приглашала Раневскую погулять вместе по Ташкенту, они бродили по рынку, по старому городу, подолгу беседовали. Но как-то их философское уединение нарушили несносные дети. Узнав Раневскую, они бросились за ней следом и хором стали громко выкрикивать опостылевшую ей фразу: «Муля, не нервируй меня!» Фаина Георгиевна вышла из себя — она была уверена, что в забытом Богом Ташкенте никто уж точно не нарушит ее покой. «Это очень мешало мне слушать Анну Андреевну. Я остро ненавидела роль, которая принесла мне популярность», — рассказывала Раневская. Но Анна Андреевна успокоила ее: «Не огорчайтесь. У каждого из нас есть свой «Муля». Фаина Георгиевна поинтересовалась: «А что у вас «Муля»?».
— Это мои «Мули», — сказала Анна Андреевна и произнесла знаменитые строки:
Дуэль нашего времени
«В Ташкенте Ахматова рассказала Раневской свою версию лермонтовской дуэли. По-видимому, Лермонтов где-то непозволительным образом отозвался о сестре Мартынова, та была не замужем, отец умер. По дуэльному кодексу того времени (Ахматова его досконально знала из-за Пушкина) за ее честь вступался брат.
«Фаина, повторите, как вы тогда придумали», — обратилась она к Раневской. «Если вы будете за Лермонтова», — согласилась та. — Сейчас бы эта ссора выглядела по-другому… Мартынов подошел бы к нему и спросил: «Ты говорил, — она заговорила грубым голосом, почему-то с украинским «г», — за мою сестру, что она б…» Слово было произнесено со смаком. «Ну, — в смысле «да, говорил», — откликнулась Ахматова за Лермонтова, — б…» — «Дай закурить, — сказал бы Мартынов. — Разве такие вещи говорят в больших компаниях? Такие вещи говорят барышне наедине… Теперь без профсоюзного собрания не обойтись…» (А. Найман)
Агент Дантеса
Фаина Георгиевна вспоминала: «Ахматова не любила двух женщин. Когда о них заходил разговор, она негодовала. Это Наталья Николаевна Пушкина и Любовь Дмитриевна Блок. Про Пушкину она даже говорила, что та — агент Дантеса.
Когда мы начинали с Анной Андреевной говорить о Пушкине, я от волнения начинала заикаться. А она вся делалась другая: воздушная, неземная. Я у нее все расспрашивала о Пушкине… Анна Андреевна говорила про пушкинский памятник: «Пушкин так не стоял».
…Мне думается, что так, как А. А. любила Пушкина, она не любила никого. Я об этом подумала, когда она, показав мне в каком-то старом журнале изображение Дантеса, сказала: «Нет, Вы только посмотрите на это!» Журнал с Дантесом она держала, отстранив от себя, точно от журнала исходило зловоние. Таким гневным было ее лицо, такие злые глаза… Мне подумалось, что так она никого в жизни не могла ненавидеть.
Ненавидела она и Наталью Гончарову. Часто мне говорила это. И с такой интонацией, точно преступление было совершено только сейчас, сию минуту».
С Пушкиным на дружеской ноге
Раневская любила пересказывать случай, о котором поведала ей Анна Ахматова:
— В Пушкинский дом пришел бедно одетый старик и просил ему помочь, жаловался на нужду, а между тем он имеет прямое отношение к Пушкину.
Сотрудники Пушкинского дома в экстазе кинулись к старику с вопросами, каким образом он связан с Александром Сергеевичем?
Старик гордо объявил:
— Я являюсь праправнуком самого Фаддея Булгарина.[1]
Прополка сорняков в поэзии
Однажды Анна Андреевна Ахматова рассказала Раневской о том, как в январе 1940 года ей с огромным трудом удалось опубликовать позже ставшее хрестоматийным стихотворение:
В том же сороковом году стихотворение Ахматовой должны были прочитать по радио. Но, казалось бы, невинные строки вызвали негодование советских цензоров и послужили основанием к запрету эфира. Секретарь Ленинградского обкома по пропаганде товарищ Бедин написал на экземпляре стихотворения Ахматовой свою краткую резолюцию: «Надо писать о полезных злаках, о ржи, о пшенице, а не о сорняках».
А тем более не о вредоносной плесени.
Всенародная бабушка
Раневская дружила с великолепной актрисой Татьяной Пельтцер, во многом похожей на нее: такой же одинокой, безмужней и бездетной, волей судьбы и режиссеров ставшей «вечной бабушкой экрана», и такой же остро-злой на язык.
Раневская также почти всю жизнь, лет с двадцати, играла старух. Но своим ампула комической бабули, в отличие от Пельтцер, очень тяготилась, все время доказывая, что она серьезная драматическая актриса.
А познакомились две «всенародные старухи» так.
Однажды вдова Михаила Булгакова Елена Сергеевна решила устроить у себя на квартире новогодний карнавал. В числе других знаменитостей пригласила и Раневскую, предупредив, что вход без маскарадных костюмов строго воспрещен.
Фаина Георгиевна, не напрягаясь по этому поводу, пришла на карнавал в своем повседневном сереньком клетчатом пиджачке и юбке, что, впрочем, не сильно расстроило хозяйку. Пожурив Раневскую для проформы, Елена Сергеевна тут же выдала актрисе наряд какой-то сказочной колдуньи: накидку со звездами, пышную шляпу… И другие гости тоже щеголяли в ярких карнавальных костюмах. Здорово напугали всех, опоздавшие на праздник, Славы — Рихтер и Ростропович. Они медленно вползли в комнату в обличье крокодилов — по блату в кукольном театре Сергея Образцова им смастерили бесподобные костюмы злобных рептилий с зеленой пупырчатой кожей и с когтистыми лапами.
Фаина Георгиевна рассказывала, что особенно всех восхитило явление перед полуночью актрисы, всю жизнь играющей старух. Все лежали от смеха, увидев ее. Она пришла в невообразимом костюме под названием «Урожай»: колосья торчали из венка во все стороны, платье было увешано баранками разного размера и цвета. Баранки-бусы украшали шею, баранки-серьги были в ушах, и даже одна болталась на носу…
— Я только что с сельскохозяйственной выставки. Первое место во всесоюзном конкурсе мое! — закричала старуха.
Раневская вспоминала: «Я тогда подумала: «Пельтцер — гениальна!» А это, конечно, была она — другой такой старухи у нас нет.
Тогда было голодное послевоенное время — еще не отменили хлебные карточки, и Татьяну хотелось тут же начать обкусывать. Насмеялись мы на целый год».
Гениальная отсебятина
Раневская до обидного мало сыграла в кино. Всего 23 роли на экране — и почти все эпизоды. Не имея выбора, великая актриса вынуждена была соглашаться на далеко не самые выгодные предложения режиссеров. Фаина Георгиевна выходила даже в камео (маленькая постановочная роль звезды, которая зачастую изображает в фильме саму себя. —
«Пропищала — и только», — писала Раневская о своем творческом пути в кино. Глубоко драматическая по сути актриса играла лишь комедийные, характерные, второстепенные роли. Но каждая из этих ролей, каждая реплика персонажей Раневской, чаще всего придуманная самой Фаиной Георгиевной, запоминается надолго.
В сценариях некоторых фильмов роль для великой актрисы Раневской вообще отсутствовала. Поэтому ей приходилось с нуля «лепить» образ своей героини и самой сочинять для нее текст. Так было в 1937 году на съемках фильма «Дума про казака Голоту» по мотивам повести Аркадия Гайдара «Р. В. С.». Режиссер Игорь Савченко честно признался: «Фаина Георгиевна, должен извиниться, но роли, собственно, для вас нет. Однако очень хочется видеть вас в моем фильме. В сценарии есть поп, но если вы согласитесь сниматься, могу сделать из него попадью». Актриса с готовностью ответила: «Ну, если вам не жаль вашего попа, можете его оскопить. Я, конечно, согласна».
Единственное, на чем Фаина Георгиевна настояла — ее героиня попадья не должна быть бессловесной. Режиссер согласился. Если бы знала Раневская, что на экране ей придется разговаривать только с птичками и свинками!
На следующий день ранним утром актриса была уже в павильоне, готовая для кинопроб. Игорь Савченко попросил Фаину Георгиевну постараться придать ее персонажу какие-то гротескные черты. Грим и костюм попадьи, которых Раневская немало сыграла в молодости в провинциальных театрах, по просьбе актрисы дополнили потрепанным ридикюлем, который она непрестанно теребила, то открывая, то закрывая.
Игорь Андреевич поставил перед актрисой клетку с канарейками и сказал: «Ну, а теперь говорите с ними, говорите все, что вам придет в голову, импровизируйте». Обернувшись к осветителям, режиссер распорядился: «Дайте свет!»
Пока ставили аппаратуру, Фаина Георгиевна мгновенно придумала текст. Она сунула палец в клетку и обратилась к птичкам со словами: «Рыбы мои дорогие, вы все прыгаете, прыгаете, покоя себе не даете». А тем временем оператор снимал весь этот монолог на пленку…
Потом режиссер подвел актрису к закутку, где стояли свинья и поросята, и попросил: «Ну, а теперь побеседуйте с хрюшками». И Раневская произнесла тут же выдуманный текст: «Ну, детки, детки вы мои родные, кушайте на здоровье!..» Поросята довольно захрюкали. А вся киногруппа схватилась за животы от смеха. Савченко крикнул: «Стоп!»
Это был редчайший случай в истории кинематографа, когда первая кинопроба так и вошла без изменений в фильм.
Личная жизнь Раневской была во многом похожа на жизнь ее героини из фильма «Весна» (1947) — забавной «городской сумасшедшей», домработницы Маргариты Львовны. Наверное, именно поэтому этот персонаж Фаины Георгиевны получился наиболее ярким и запоминающимся во всей картине. И самым смешным тоже.
Когда режиссер Григорий Александров пригласил Фаину Георгиевну сниматься в «Весне», то в сценарии ее Маргарите Львовне отводился лишь один эпизод: экстравагантная домработница подавала завтрак своей племяннице в исполнении Любови Орловой.
— Можете сделать себе роль, — разрешил Раневской Александров.
Так родился пресмешной разговор по телефону, придуманный Фаиной Георгиевной:
— Скорую помощь! Помощь скорую! Кто больной? Я больной! Лев Маргаритович. Маргарит Львович…
Премьера «Весны» не принесла того успеха, которого ожидали создатели: фильм иногда казался длинным, утомительным, а временами и откровенно скучным. Восторг зрителей вызвали, пожалуй, только фразы домработницы Маргариты Львовны: «Я возьму с собой «Идиота», чтобы не скучать в троллейбусе!», «Красота — это страшная сила!» Кстати, последняя фраза, которую ошибочно тоже часто приписывают Раневской, в действительности является цитатой из стихотворения «Дурнушка» (1883) Семена Яковлевича Надсона.
Возможно, и фильм «Золушка» (1947) не стал бы таким культовым, если бы в нем замечательно не сыграла Фаина Раневская. Ее знаменитая Мачеха очаровывает зрителей даже при всей своей злобе и коварстве. Как можно забыть ее легендарную фразу: «Жаль, королевство маловато! Разгуляться негде. Ну ничего! Я поссорюсь с соседями! Это я умею!»
Автор сценария фильма, великолепный драматург Евгений Львович Шварц никогда не допускал ни малейших изменений в тексте своих пьес и сценариев, не признавал никакой словесной импровизации актеров на съемочной площадке. Только Фаине Раневской он позволил что-то добавить от себя. Евгений Львович посмотрел, что актриса насочиняла от имени своей Мачехи, захохотал и, поцеловав ей руку, благословил: «Дерзайте!»
Так в фильме появилась целая сцена, придуманная актрисой. Мачеха, готовясь к балу, всхлипывая, садится к зеркалу, а Золушка подает ей диковинные павлиньи перья, которые «старуха с большими связями» кокетливо прикладывает к своей голове:
— Я работаю, как лошадь. Бегаю (прикладывает перо), хлопочу (перо), требую (перо), добываю и добиваюсь (перо), очаровываю (тощее павлинье перо)…
Можно только пожалеть, что режиссер «Золушки» Надежда Кошеверова вырезала из фильма один из эпизодов с участием актрисы, где Фаина Георгиевна давала волю своей импровизации. Когда хрустальный башмачок приходился по ноге дочери Мачехи, Раневская громко командовала капралу: «За мной!» И тут же запевала: «Эх ты, ворон, эх ты, ворон, пташечка! Канареечка жалобно поет!» — и маршировала во дворец. Кошеверова решила, что эта сцена лишняя и убрала ее на монтаже. А Фаина Раневская неистовствовала: «Как же так? Можно подумать, что мне приходилось в кино часто петь!»
В фильме по чеховскому «Человеку в футляре» (1939) знаменитую фразу, также ставшую афоризмом: «Я никогда не была красива, но я всегда была чертовски мила!» — Раневская также придумала сама и вписала в текст. Потом испугалась собственной наглости и позвонила вдове великого писателя Ольге Леонардовне Книппер-Чеховой с извинениями, но та одобрила эту по изяществу совершенно чеховскую фразу. И классика стало немного больше.
В «Свадьбе» (1944) фразы Мамаши в исполнении Раневской тоже стали крылатыми: «Ты, сударь, говори, да не заговаривайся!», «Хочут свою образованность показать».
В инсценировке рассказа Антона Павловича «Драма» (1960) Раневская произносит в три раза больше текста, чем написано у великого автора. Блистательную пародию на графоманство она придумала сама, безупречно стилизуя свои фантазии под чеховскую манеру. Режиссер и сценарист Александр Белинский писал: «Фаина Георгиевна «дописала» Чехова, вернее, само графоманское сочинение вздорной Мурышкиной (главной героини. —
В фильме «Сегодня новый аттракцион» (1966) Раневской досталась роль потрясенной бесконечными революциями питерской аристократки. «Стоит мне выйти на улицу, как начинается революция», — жалуется она.
Героиня Фаины Георгиевны обращается к пассажирам трамвая:
— Господа, господа, потрясающая новость! По городу летает аэроплан. В аэроплане сидят большевики и кидают сверху записки. В записках сказано: «Помогите, не знаем, что делать!»
Эпизод в трамвае, как и прелестную фразу про революцию, придумала сама Раневская. Однако сценарист фильма настоял, чтобы эту «отсебятину» из его сценария убрали. И эпизод в трамвае, к сожалению, в окончательный вариант монтажа не вошел.
Но случай с «Аттракционом», пожалуй, исключение. Большинство режиссеров считали невероятной удачей, если Раневская дополняла их фильмы своими искрометными фразами.
Независимо от качества фильма, это почти гарантировало ему зрительский успех.
Диалектика или смерть!
Хотя Раневская вечно сетовала на свою неудачную киносудьбу («деньги съедены, а позор остался»), ей все-таки удалось сыграть одну большую и, наверное, главную для себя роль на экране. Ее Роза Скороход в фильме Михаила Ромма «Мечта» (1941), — несомненный мировой актерский шедевр. Фаине Георгиевне удалось создать объемный образ, сотканный из противоречий, рассчитанный, подобно скульптуре, на круговой обзор. Она с большой силой и убедительностью сыграла роль грубой, алчной хозяйки захудалого пансиона «Мечта», несчастной в безмерной любви к своему сыну — подлецу и пустышке, теряющей в своей жизни одну иллюзию задругой. Раневская создала образ, вызывающий то отторжение, то сострадание, заставляющий то плакать, то смеяться. Зрители всей душой полюбили эту суматошную и властную женщину, на полном серьезе спрашивающую маленькую гимназистку: «Деточка, что тебе больше хочется — на дачу, или чтобы тебе оторвали голову?» Виртуозно передает Раневская всегда непредсказуемые и всегда органичные смены настроений, мимики и интонаций голоса мадам Розы.
Президент США Франклин Делано Рузвельт, посмотрев фильм «Мечта», написал в журнале «Look»: «На мой взгляд, это один из самых великих фильмов земного шара. Раневская очень талантлива. Это блестящая трагическая актриса».
Ролей, сопоставимых по масштабу и драматизму с ролью Розы Скороход, на экране у Фаины Георгиевны еще не было. И актриса предчувствовала, что никогда больше не будет. Понятно, как разъяренная львица, она защищалась от нападок чинуш от культуры и всяких киноначальников, стремившихся как-то урезать, принизить, отредактировать роль «классово-чуждой» мадам Скороход. Такие попытки не раз предпринимались. Особенно постарался тогдашний председатель Государственного комитета по кинематографии Иван Григорьевич Большаков. К кино и творчеству этот чиновник имел, мягко говоря, далекое отношение. В молодости Большаков трудился станочником и табельщиком на Тульском оружейном заводе, затем окончил Плехановский институт народного хозяйства, был инструктором Союза металлистов. Потом вдруг по зову партии был брошен на «важнейшее для нас искусство» — кино.
Как-то после поездки в Москву расстроенный Михаил Ильич Ромм сообщил Раневской, что теперь «Мечта» кажется Ивану Григорьевичу Большакову слишком длинной, и он потребовал изъять из картины замечательную по драматургии сцену в тюрьме — свидание Розы Скороход со своим негодным сыном. На взгляд высокопоставленного «эксперта», эпизод этот «тормозил» действие фильма, ничего не прибавляя ему ни эмоционально, ни интеллектуально.
Как рассказывает сама Раневская, услышав это, она окаменела: «Как! Выбросить мою лучшую сцену! Мне казалось, меня прострелили насквозь».
Фаина Георгиевна тут же отправилась в Москву и записалась к главному начальнику кино на прием. Нервы у нее были на пределе. По словам Раневской, в приемной, ожидая аудиенции, она стояла вся напряженная как струна, не обращая внимания на любезное приглашение сесть. Ей казалось, что прошла целая вечность, пока ее наконец попросили пройти в кабинет.
Только переступив порог, Раневская сразу же ринулась в атаку:
— Товарищ Большаков, Ромм сказал мне, что вы выбросили из «Мечты» мой эпизод, самый важный для всей моей роли.
— Да, но, понимаете, — замялся большой чиновник, — эта ваша героиня-мадам — отрицательный образ, а тут вдруг зрителям становится ее жалко. Это лишнее, это не педагогично. Это уводит, уводит советского зрителя…
Раневская приблизилась к начальнику кино почти вплотную:
— Вы же коммунист и наверняка знаете, что такое диалектика?
Большаков попытался перевести разговор в шутку, но смешок застрял у него в горле, когда он увидел дикие глаза актрисы.
— Если вы, Иван Григорьевич, — начала она, раздельно выговаривая слова, почти тихо, — не вернете в фильм эту сцену, я застрелю вас. Меня никто и ничто не остановит.
«О, вы не представляете, как я ему это сказала! — восклицала Фаина Георгиевна. — Как я умею, когда надо, сказать! Во мне была вся ненависть мира!»
И Большаков сцену свидания в тюрьме восстановил…
Яркие семитские черты
Осенью 1942 года Сергей Эйзенштейн просил утвердить Раневскую на роль княгини Ефросиньи Старицкой в фильме «Иван Грозный». По словам режиссера, он писал образ тетки царя как раз под Фаину Георгиевну. Из Алма-Аты, куда во время войны переехал «Мосфильм», Эйзенштейн прислал Раневской сценарий. Позже актриса приехала к режиссеру из Ташкента, они долго беседовали, обсуждая роль.
В свое время именно Сергей Эйзенштейн дал скромной, не уверенной в себе, заикающейся дебютантке, только засветившейся на «Мосфильме», совет, который оказал серьезное влияние на ее жизнь.
— Фаина, — сказал Эйзенштейн, — ты погибнешь, если не научишься требовать к себе внимания, заставлять людей подчиняться твоей воле. Ты погибнешь, и актриса из тебя не получится!
Вскоре Раневская продемонстрировала наставнику, что у него чему-то научилась.
Но, несмотря на все старания режиссера, Фаина Георгиевна не была утверждена на роль Ефросиньи Старицкой. Запрет шел с самого верха. По словам председателя Государственного комитета по кинематографии Ивана Большакова, на кинопробе «семитские черты Раневской очень ярко проступали, особенно на крупных планах».
Поделиться книгой: