Помоги проекту - поделись книгой:
А когда Хоттабычу показалось, что один из друзей Вольки может причинить ему неприятность, он взял да и продал его в рабство – в весьма далекие страны... « – То есть, как это – в рабство? – спросил потрясенный Волька.
Старик понял, что опять получилось не так, как надо, и его лицо сразу приняло кислое выражение.
– Очень просто, обыкновенно, как всегда продают в рабство! – нервно огрызнулся он. – Взял и продал в рабство. Чтобы не трепался».
Ну и, конечно, приходится за несчастным рабом лететь. Разумеется, на ковре-самолете. «Не на птицах же нам лететь», – ехидничает старик в ответ на Волькин вопрос – на чем? Он произнес соответствующее заклинание, «ковер выпрямился, стал плоским и твердым, как лестничная площадка, и стремительно рванулся вверх, увлекая на себе улыбавшегося Хоттабыча и Вольку, у которого голова кружилась не то от восторга, не то от чувства высоты». Летят себе летят; несмотря на сильный холод, Волька засыпает, а потом его будит «тихий мелодичный звон, походивший на звон ламповых хрустальных подвесков. Это звенели сосульки на бороде Хоттабыча и обледеневшие кисти ковра».
А уж как юный невольник попал домой – вы прочтете сами.
2
Но любимое многими место в этой книге – это как ее герой попал на футбол и что из этого вышло. « – Не сочтешь ли ты, о Волька, возможным объяснить твоему недостойному слуге, что будут делать с мячом эти двадцать два столь симпатичных мне молодых человека? – почтительно осведомился Хоттабыч, но Волька в ответ только нетерпеливо отмахнулся: сейчас все сам поймешь».
И понятливый Хоттабыч по-своему разобрался в сути игры. А спутники-то его расслабились – и не отреагировали на следующий вопрос:
« – Неужели этим двадцати двум приятным молодым людям придется бегать по этому обширному полю, терять силы, падать и толкать друг друга только для того, чтобы иметь возможность несколько мгновений погонять этот невзрачный кожаный мячик? – недовольно спросил Хоттабыч через несколько минут».
И тут-то, пока Волька с приятелями напряженно следили за игрой, «откуда-то сверху, с неба, звеня, упали и покатились по полю двадцать два ярко раскрашенных во все цвета радуги мяча, изготовленные из превосходного сафьяна.
– Это безобразие! Неслыханное хулиганство! Вывести со стадиона того, кто позволяет такие возмутительные шутки! – возбужденно кричали на трибунах».
Но только четыре человека из восьмидесяти с лишним тысяч зрителей знали, кто это сделал.
3
Читать «Старика Хоттабыча» надо именно в первой редакции 1940 года, а не в безнадежно испорченных огромными вставками на темы международной политики Советского Союза (делать эти вставки автора, писателя Лазаря Лагина, буквально заставляли – то есть угрожали иначе не переиздавать любимую подростками книжку) изданиях 1957, 1973 и других годов. Только после конца советской власти – и после смерти писателя – его дочери удалось переиздать книгу в том самом виде, в котором вышла она когда-то из-под пера автора. Надо искать поэтому такие издания конца 90-х – начала 2000-х годов, где будет указано, что печатается по изданию 1940 года, а не по какому-либо более позднему.
В общем, добывайте книжку и читайте про старика Хоттабыча. Там, конечно, много примет давнего советского времени. Волька говорит, например, о «политической безграмотности» старика, который не понимает, что принцы да короли с точки зрения советского человека – вовсе не «знать»; там встречаются советские слова «лишенец», «стахановец» и так далее. Но значение этих давно исчезнувших слов легко узнать, заглянув, скажем, в «Толковый словарь языка Совдепии» или какой-нибудь другой. А книжка все равно получилась у автора очень увлекательная, и надо успеть прочитать ее вовремя.О Старике Хоттабыче и Воланде
1
Вернемся еще раз к повести «Старик Хоттабыч» – уже с особой целью.
Когда Волька оказался с Хоттабычем в цирке, тот недолго вытерпел роль зрителя и быстренько оказался на арене.
« – Разве это чудеса? Ха-ха!
Он отодвинул оторопевшего фокусника в сторону и для начала изверг из своего рта один за другим пятнадцать огромных разноцветных языков пламени, да таких, что по цирку сразу пронесся явственный запах серы». После серии превращений оторопевшего фокусника Хоттабыч возвращает его «в его обычное состояние, но только для того, чтобы тут же разодрать его пополам вдоль туловища».
Не напоминает ли это тем, кто читал «Мастера и Маргариту» Михаила Булгакова, как булгаковский кот на сеансе черной магии в Варьете пухлыми лапами «вцепился в жидкую шевелюру конферансье и, дико взвыв, в два поворота сорвал голову с полной шеи»?
В «Старике Хоттабыче» дальше ситуация развивается так: «Обе половинки немедля разошлись в разные стороны, смешно подскакивая каждая на своей единственной ноге. Когда, проделав полный круг по манежу, они послушно вернулись к Хоттабычу, он срастил их вместе и, схватив возрожденного Мей Лань-Чжи за локотки, подбросил его высоко, под самый купол цирка, где тот и пропал бесследно». Опять-таки похоже на действия кота Бегемота, который, «прицелившись поаккуратнее, нахлобучил голову на шею, и она точно села на свое место». А затем булгаковский Фагот хоть и не отправил конферансье под потолок, но, во всяком случае, «выпроводил со сцены со словами: – Катитесь отсюда! Без вас веселей».
А в книжке про Хоттабыча с публикой «творилось нечто невообразимое. Люди хлопали в ладоши, топали ногами, стучали палками, вопили истошными голосами "Браво!", "Бис!", "Замечательно!"»
Ну, тут, конечно, в действие вмешиваются двое молодых людей. «Один из них развязно подбежал к Хоттабычу и с возгласом: "Я, кажется, понимаю, в чем дело!" попытался залезть к нему под пиджак, но тут же бесследно исчез под гром аплодисментов ревевшей от восторга публики. Такая же бесславная участь постигла и второго развязного молодого человека».
И в романе Булгакова на уже упомянутом представлении в Варьете некие молодые люди тоже подают голос с галерки: « – Стара штука... этот в партере из той же компании». Ну и, конечно, тоже получают свое: «В таком случае, и вы в одной шайке с ними, потому что колода у вас в кармане!».
2
Хоттабыч вершит свой суд над жителями Москвы, наказывает жадных и злых. «Вы, смеющиеся над чужими несчастиями, подтрунивающие над косноязычными, находящие веселье в насмешках над горбатыми, разве достойны вы носить имя людей?
И он махнул руками.
Через полминуты из дверей парикмахерской выбежали, дробно цокая копытцами, девятнадцать громко блеющих баранов».
Парикмахер, видя, что произошло с его клиентами, хотел прошептать «Ой, мамочки, что же это такое?» – а изо рта у него «вылетели не членораздельные слова, а протяжное и пронзительное "мэ-э-э".
Он испуганно посмотрел в зеркало и вместо своей привычной физиономии увидел на редкость глупую баранью морду. Тогда он горько заплакал, встал на все свои новые четыре ноги и, цокая копытцами, выбежал вместе с остальными...»
А потом?
Потом, когда через несколько дней открыли хлев, куда всех их тогда же и поместили, то увидели, что бараны бесследно пропали!
«Вместо баранов в стойлах металось около двух десятков мужчин, прикованных за ноги к стене».
Ну, в конце концов человеческий облик им возвращается – как и в «Мастере и Маргариты» одного из персонажей возвращают в его костюм...
3
Когда Хоттабычу нужно было тайно побрить Вольку (бороду-то для прохода в кино, куда «до 16-ти» входа нет, ему Хоттабыч мгновенно вырастил, а как ее убрать – забыл!), он нашел в одном из домов бреющегося человека, собрал все бритвенные принадлежности, ухватил Степана Степановича за шиворот и, не говоря худого слова, «вылетел с ним через окошко в неизвестном направлении. Через несколько минут они через окошко же влетели в знакомую нам комнату...» Ну, там ему пришлось в насильственном порядке бороду у Вольки побрить.
Но, конечно, неожиданный вылет из собственного окошка и полет через весь город в Волькину комнату произвел на этого человека неизгладимое впечатление.
И автор «Старика Хоттабыча» пишет далее, что про Степана Степановича Пивораки «доподлинно известно, что он после описанных выше злоключений совершенно изменился.
Раньше болтливый, он стал скуп на слова и каждое из них тщательно взвешивает, перед тем, как произнести. Недавно еще большой любитель выпить, он решительно прекратил после этого потреблять алкогольные напитки и даже, если верить слухам, переменил фамилию Пивораки на более соответствующую его теперешнему настроению фамилию Ессентуки».
Но и тезка Степана Пивораки, один из персонажей «Мастера и Маргариты» – Степа Лиходеев – изменился не менее после того, как его вынесло из его квартиры (которую надо было освободить для Воланда и его свиты) неведомой силой и перенесло из Москвы в Ялту! «Ходят слухи, что он совершенно перестал пить портвейн и пьет только водку, настоянную на смородинных почках, отчего очень поздоровел. Говорят, что стал молчалив и сторонится женщин».
4
А откуда все-таки это сходство между персонажами таких разных книг совсем разных писателей – между Воландом «Мастера и Маргариты» и главным героем «Старика Хоттабыча»? Ведь авторы явно ничего не знали о работе друг друга, дописывая в конце 30-х годов, то есть в одно и то же время, свои произведения.Можно предположить, что дело, наверно, вот в чем. Фигура, стоявшая в тот год во главе нашей страны, – Сталин – давно уже воспринималась всеми ее жителями как воплощение всемогущества. Он держал в своих руках жизнь и смерть каждого человека. О том огромном зле, которое он приносил людям ежедневно (в середине 30-х годов в день расстреливали по его приказу тысячи невинных людей), разговоров вслух не было – это было смертельно опасно. А вот о неожиданных телефонных звонках кому-либо «сверху», прямо из Кремля, от «самого» Сталина, о его неожиданной помощи (убивал миллионы, а нескольким людям взял и помог – чтобы рождались легенды о «добром» Сталине) говорили все. Для этого он и звонил.
И поэтому совсем не удивительно, что изобразить некое всемогущее существо захотелось двум писателям одновременно, независимо друг от друга. Скорее можно удивляться, что таких сочинений не было гораздо больше.
5
Так случилось, что первым иллюстратором романа стала юная талантливая художница Надя Рушева (скоропостижно скончавшаяся в марте 1969 года, в неполных 17 лет).
Роман появился в свет – в искаженном виде, с огромными цензурными купюрами – в журнале «Москва»: первая часть в ноябрьском номере 1966 года, вторая в январском 1967-го. В руки Нади эти номера журнала, которые москвичи, да и жители разных городов давно рвали друг у друга из рук, попали в мае 1968 года. Два дня она читала Булгакова не отрываясь. И в июне начала серию своих рисунков к роману.
Известно, что во внешности «иностранца», в первой же главе романа появившегося на Патриарших прудах перед Берлиозом и Иваном Бездомным, немало от грима Мефистофеля в опере Гуно «Фауст». Юный Булгаков бегал слушать ее в Киеве бесчисленное количество раз.
А у юной художницы Рушевой был свой взгляд на Воланда. Рассматривая портрет Шаляпина в гриме Мефистофеля – работу знаменитого театрального художника А. Я. Головина, она «задумчиво сказала:
– А булгаковский Воланд... не таков (записи ее отца)».
В декабре 1968 года в фойе московского Центрального дома работников искусств развертывали ее однодневную выставку. И заместитель директора ЦДРИ потребовал изъять два стенда с «Мастером и Маргаритой»:
– Этот необычный, сомнительный булгаковский роман написан не для школьников!
За Надины рисунки к роману вступились известные люди, кинодраматурги, художники, говоря следующее (их слова, как и слова администратора, также записал отец Нади): «...Роман М. Булгакова – не сомнительный, а очень сложный и, во всяком случае, не запрещенный. Рушева – первой из художников его блестяще истолковала».
Сегодня уже никто не повторит слова советского администратора – «этот роман не для школьников!». И недаром художественное истолкование его школьницей оказалосьПро лилипутов, великанов, а также умных и добрых лошадей
1
На исходе XVII века, а именно 4 мая 1699 года из портового английского города Бристоля вышел в дальнее плавание корабль. Вышел он, как вы уже, конечно, поняли, под парусами, поскольку первый пароход был построен только столетие спустя.
Корабль держал курс на Индию. Но 5 ноября (то есть после полугодового пути!) ураганом их отнесло к Тасмании (не поленитесь взглянуть на карту мира и найти этот остров), а потом и вовсе понесло на скалу и разбило. Шестерым удалось спустить шлюпку. Потом и ее перевернуло. Один из путешественников долго плыл куда глаза глядят, подгоняемый ветром и течением. Наконец он почувствовал под ногами землю.
Буря стихала, но дно оказалось очень отлогим, и до берега он шел долго. Потом пошел по суше вглубь неведомой страны, но не встретил ни одного жителя. Наконец его сморило, он «лег на траву, очень низкую и мягкую, и заснул как никогда в жизни».
...Обратили ли вы внимания на странные слова «очень низкую»? Скоро они получат разгадку.
Лег он поздно вечером, а проснулся, когда было уже совсем светло. «Я попробовал встать, но не мог пошевелиться. Мои руки и ноги – а я лежал на спине – были прочно прикреплены к земле. Точно так же были притянуты к земле мои длинные и густые волосы. Вместе с тем я чувствовал, что все мое тело от подмышек до бедер перетянуто множеством тонких шнурков...
Вскоре я почувствовал, как что-то живое задвигалось у меня на левой ноге, осторожно пробралось мне на грудь и приблизилось к подбородку...»
Представляете себе?
Это же можно просто с ума сойти. Не знаю, как мальчики, а любая девочка, по-моему, окоченеет от страха, если, лежа связанной по рукам и ногам – и даже по волосам! – вдруг чувствуешь, что что-то живое и маленькое ползет к твоему подбородку. Я, во всяком случае, когда читала первый раз – в восемь или девять лет – книгу Джонатана Свифта «Приключения Гулливера», или, если называть ее полностью, – «Путешествия в некоторые отдаленные страны света Лемюэля Гулливера, сначала хирурга, а потом капитана нескольких кораблей», – то просто затряслась от испуга.
Кстати сказать, во времена моего детства никаких длинных волос, спутанных или любовно расчесанных, стянутых резинкой в хвост или распущенных до плеч и даже до пояса, у мальчиков, юношей и взрослых мужчин не было и быть не могло. Так что длинные волосы Гулливера, которыми сегодня никого не удивишь, были для меня приметой иного мира, иного времени.
«...Опустив глаза, я различил перед собой человека ростом не более шести дюймов, с луком и стрелой в руках и колчаном за спиной». Напомню, что дюйм (английская мера длины) – примерно 2,5 см. То есть человечек был ростом примерно 22 см.
А за ним карабкались на связанного Гулливера еще около сорока таких человечков!
«От изумления я так громко вскрикнул, что, соскакивая с меня на землю, некоторые из них получили ушибы. Однако они скоро вернулись. Один смельчак рискнул подойти так близко к моему лицу, что мог видеть его целиком. В знак изумления он поднял руки, закатил глаза и крикнул пронзительным, но четким голосом: "Гекинадегуль!" Другие несколько раз повторили эти слова, но тогда я еще не знал, что они значат».
И начинаются приключения Гулливера в стране лилипутов.
А слова «лилипут» до замечательной книги скромного настоятеля собора Святого Патрика в Дублине (Ирландия), изданной в 1726 году анонимно, как и другие его книги, – не существовало. Это Свифт его придумал и ввел посредством своей книги во все языки. Как, собственно, и имя
2
Гулливер взял с собой шесть крохотных коров, двух быков и столько же овец с баранами – «чтобы привезти их к себе на родину и заняться их разведением». В пути он встретил английское купеческое судно, возвращающееся из Японии. Капитан взял его на борт – но «когда я вкратце рассказал ему мои приключения, он подумал, что я заговариваюсь и что перенесенные несчастья помутили мой рассудок. Тогда я вынул из кармана коров и овец...»
В общем, Гулливер благополучно приезжает к себе домой и выпускает свое стадо пастись на травку, а впоследствии даже показывает за большие деньги «знатным лицам». Но дольше двух месяцев он дома с женой и детьми усидеть не мог – «мое ненасытное желание видеть чужие страны не давало мне покоя... Я попрощался с женой, дочерью и сыном, причем дело не обошлось без слез с обеих сторон, и сел на купеческий корабль...».
Ну, вы, конечно, догадались – снова буря, снова их уносит неведомо куда. Правда, на этот раз корабль не разбивает, а носит по волнам. Начинает беспокоить нехватка пресной воды. Наконец «дежуривший на мачте юнга увидел землю». И они подошли «к большому острову или континенту. Что именно это было, мы не знали». Бросили якорь, «капитан послал на берег баркас с десятком хорошо вооруженных людей. Они взяли с собой бочонки на случай, если найдется вода. Я попросил у капитана позволения присоединиться к ним». А Гулливер, как я понимаю, был на корабле судовым врачом.
И вот матросы разбрелись по побережью в поисках воды. А Гулливер походил-походил, но не нашел ничего любопытного – кругом была «бесплодная каменистая пустыня». Он направился обратно к бухте – и вдруг увидел, что матросы «погрузились в баркас и изо всей силы гребут к кораблю». А за ними гонится человек исполинского роста. «Вода едва доходила ему до колен; он делал огромные шаги».
Не дожидаясь, чем кончится погоня, Гулливер что есть силы припустил обратно – от бухты, вглубь этого неизвестного места...
3
Словом, он оказался теперь в стране великанов.
Они сначала принимали его за зверька – и даже задирали соломинкой полы его кафтана, думая, видно, что это такая шкурка.
Постепенно фермер, в руки к которому он попал, поверил, что перед ним – разумное существо. Закутал его в свой носовой платок, как в одеяло, принес домой, позвал жену – и показал ей. «Та завизжала и попятилась, точь-в-точь как английские дамы при виде жабы или паука. Но мое примерное поведение и полное повиновение всем знакам мужа очень скоро ее успокоили, и она стала обходиться со мной очень ласково».
Хорошо, что у Гулливера оказались с собой вилка и нож! И он смог за обедом продемонстрировать хозяевам хорошие манеры. А то пришлось бы есть руками. А пил он – за здоровье хозяйки – из их великанской ликерной рюмочки вместимостью около десяти литров...
«Затем в столовую вошла кормилица с годовалым ребенком на руках. Увидев меня, младенец, в согласии с правилами ораторского искусства детей, поднял такой вопль, что, случись это в Челси, его, наверно, услышали бы с Лондонского моста: он принял меня за игрушку. Хозяйка, руководствуясь чувством материнской нежности, взяла меня и поставила перед ребенком. Тот немедленно схватил меня за талию и засунул себе в рот мою голову. Я так отчаянно завопил, что ребенок в испуге выронил меня. К счастью, хозяйка успела подставить мне свой передник. Иначе я бы непременно разбился насмерть. Чтобы успокоить младенца, кормилица стала забавлять его погремушкой. Эта погремушка напоминала бочонок, наполненный камнями, и была привязана к поясу ребенка канатом. Унимая ребенка, кормилица присела на низенький табурет так близко от меня, что я мог подробно рассмотреть ее лицо. Признаюсь, это было неприятное зрелище. Вся кожа была испещрена какими-то буграми, рытвинами, пятнами и волосами. А между тем издали она показалась мне довольно миловидной. Это навело меня на некоторые размышления по поводу нежности и белизны кожи наших английских дам. Они кажутся нам такими красивыми только потому, что они одинакового роста с нами; мы не замечаем на их лицах мелких изъянов. Только лупа может нам показать, как, в сущности, груба, толста и скверно окрашена самая нежная и белая кожа.
Помню, во время моего пребывания в Лилипутии мне казалось, что нет в мире людей с таким прекрасным цветом лица, каким природа одарила эти крошечные создания...»
В общем, жутким историям там впоследствии не было конца. Один град чего стоил! Попав под градины величиной с теннисные мячи, он пролежал в постели десять дней.
Попал в зубы собаки... Хорошо, спаниэль был дрессированным – осторожно взял Гулливера в зубы и принес хозяину. Да еще вилял хвостом, чтоб его похвалили.
А каково было оказаться в лапах великанской обезьянки? Она, вскочив в окно, утащила Гулливера из дома (приняв его, конечно, за крохотного обезьяньего детеныша) и по водосточным трубам добралась до крыши соседнего дома. «Сотни людей сбежались во двор и глазели на обезьяну, усевшуюся на самом коньке крыши. Одной лапой она держала меня, как ребенка, а другой набивала мой рот яствами, которые вынимала из защечных мешков. Если я отказывался от этой пищи, она угощала меня тумаками. Стоявшая внизу челядь покатывалась со смеху, глядя на эту картину. Мне кажется, что этих людей нельзя очень осуждать за это. Зрелище бесспорно было очень забавным для всех, кроме меня».
Про все, что происходило с Гулливером в стране великанов, вы прочтете сами – и про то, как он покинул ее самым необыкновенным образом.
А когда вновь попал на английский корабль и приплыл домой – ему казалось, что он – великан, а вокруг него – лилипуты!
«Я с трудом узнавал знакомые места, и мне пришлось спрашивать дорогу к моему дому. Слуга отворил дверь. Переступая через порог, я низко нагнул голову (как гусь под воротами), чтобы не стукнуться о притолоку. Жена выбежала мне навстречу и хотела обнять меня. Но я склонился ниже ее колен, полагая, что иначе ей не дотянуться до моего лица. Дочь стала на колени, ожидая моего благословения. Но я так привык задирать голову, общаясь с великанами, что и не заметил ее. На слуг и двух или трех случившихся в доме друзей я смотрел сверху вниз, как смотрит великан на пигмеев. Я попенял жене, что она, видно, чересчур экономила, так как и она и дочь превратились в каких-то жалких заморышей. Словом, я вел себя так странно, что у моих близких зародилось подозрение, не сошел ли я с ума. Я упоминаю здесь только для того, чтобы показать, как велика сила привычки и предубеждения».
...Наверно, кто-то из вас невольно обратил внимание, каким прекрасным, богатым русским языком (значение слова «челядь» вы, надеюсь посмотрели по какому-нибудь словарю в вашем доме) излагается сочинение, написанное на английском языке начала XVIII века. Тот перевод Свифта, который я цитировала, сделал замечательный филолог Борис Михайлович Энгельгардт. Он скончался от голода во время ленинградской блокады.
4
А о том, как Гулливер побывал на летающем острове Лапута, как он попал в страну гуигнгнмов – разумных лошадей, которые сидят за трапезой в своих домах, не понимают, как люди могут врать, красть, воевать, убивать (то есть что может побудить или вынудить их к этому), имеют свой собственный язык, но в нем «нет слов для обозначения таких вещей, как власть, правительство, война, закон, наказание и тысяча других», – об этом, надеюсь, вы прочитаете сами.
Ведь просто нелепо вырасти, так и не прочитавши про необыкновенные путешествия Гулливера, про которые вот уже почти три века читает все просвещенное человечество.Марка страны Гонделупы
1
А вот книжка, которую лучше бы прочесть лет до десяти. В крайнем случае – до двенадцати, не позже. А лучше всего – в шесть или семь лет. Потому что в книге Софьи Могилевской «Марка страны Гонделупы» рассказывается о последнем лете перед школой – а потом о всяких историях, случающихся с первоклассниками.
Первое издание этой книжки было подписано в печать 10 мая 1941 года. Это значит, что в книжных магазинах отпечатанный тираж появился месяца через полтора.. . Накануне 22 июня 1941 года или через несколько дней.
Что это был за день – вы должны бы уже знать. В ночь на 22 июня фашистская Германия напала на нашу страну. Бомбы упали во многих приграничных городах одновременно. И если книжку успели купить – она поехала вместе со своим маленьким владельцем и с его семьей в эвакуацию, далеко на восток, ближе к Уралу или за Урал... И там, далеко от родного дома, в тесноте незнакомой комнаты ваши ровесники читали про уютную домашнюю жизнь мальчика Петрика.
Петрик – это главный ее герой.
Первая глава книги называется «Петрик и Опанас». Мне в детстве очень нравилось ее начало. Ничего вроде особенного, но приятно и интересно читать. И сейчас перечитывала с удовольствием.
«Они враждовали целое лето и с каждым днем все сильнее ненавидели друг друга.
Встречаясь, они шипели, словно два старых гусака, и бросали друг на друга злобные взгляды. Открыто и тайно они учиняли друг другу большие и маленькие неприятности.
А началось как будто с пустяков.
В один прекрасный день Опанас, усевшись верхом на забор, разделяющий их садики, от нечего делать показал Петрику язык и запел на все лады:
– Петрушечка, свиндирюшечка! Петру-ушка, свиндирю-ушка! Петру-уха, свиндирю-уха...
Петрик обиделся. Он терпеть не мог таких шуток.
– Уходи с нашего забора! – сердито, краснея, крикнул он.
– Не уйду! – весело ответил Опанас. – Забор не ваш, а наш...
– Вот еще! – крикнул Петрик. – Наш, а не ваш...
– Не ваш, а наш! Не ваш, а наш! – завопил Опанас...»
Вот они как возникают, соседские распри-то! А ведь эти соседи только еще собираются поступать в первый класс.
Дело доходит уже и до камней. «Опанас взревел страшным голосом, и Петрик приготовился торжествовать победу.
Но не тут-то было.
Совершенно внезапно на заборе появился брат Опанаса, третьеклассник Остап, длинноногий верзила в полосатой майке.
Он уселся на перекладину и в упор посмотрел на Петрика.
У Петрика чуточку екнуло сердце. Оба кулака разжались и сами собой опустились вниз.
Однако от забора он не отступил».
А тут еще появились два обожающих Опанаса его младших брата-близнеца – Ивась и Михась. «Они с трудом вскарабкались на забор и, выпучив круглые глазки, уставились на Петрика.
Ну, этих-то, во всяком случае, можно было не бояться. Подумаешь, четырехлетние клопы!»
Но атмосфера сгущается. «...В ту же минуту еще два брата, Тарас и Андрий, как по команде оседлали забор, прочно усевшись верхом.
Ох! У Петрика подогнулись коленки.
И вдруг забор застонал и пошатнулся. Казалось, огромные столбы, врытые в землю, согнутся и лягут набок вместе с досками. На него взгромоздились два самых старших Опанасовых братца – Петро и Грицко.
И вся компания в грозной тишине устремила глаза на Петрика.
Петрик мгновенно исчез из сада. Не вступать же в бой с восьмеркой братьев Чернопятко!»
2
Вообще же у Петрика очень уютная домашняя жизнь. Милая, добрая ко всем его приятелям мама, симпатичный отец.
Гораздо более печальная жизнь у новенького в их с Опанасом первом классе, у рыженького Кирилки, с которым никто не дружит. Отец его где-то далеко, а он пока живет у тетки, у которой шестилетний сын Генечка. И Кирилка живет там как настоящий сиротка. «Новые ботинки, которые ему отец перед отъездом купил, носит Генечка. И шапку-ушанку тетка тоже велела отдать Генечке...» И Кирилка этот все вздыхает и вздыхает. «Плохо жить на свете, когда совсем один, когда тетка на каждом шагу кричит, а дядя, хоть добрый, да слова не смеет сказать за Кирилку. Только иногда даст три копейки на ириску. А отец далеко на Севере и писем не шлет. А главное, плохо, когда нет товарища, плохо, плохо...»
Кирилку в этой книге вообще очень-очень жалко. Он такой трогательный, добрый ко всем людям. И так часто его вольно или невольно обижают.В те времена люди ходили в школу не с рюкзачками, а с портфелями. И при случае дрались своими набитыми учебниками портфелями. Даже я, должна признаться, дралась во втором классе портфелями со своей одноклассницей, розовощекой Тамаркой, жившей в соседнем с моим подъезде большого шестиэтажного дома. И то ли у нее, то ли у меня – уже не помню – отлетела от портфеля ручка...
Интересно поступали с портфелями в семье Опанаса. У него же было семь братьев. И пятеро из них учились в школе – Опанас стал шестым. И потому каждую осень их отец покупал один портфель, приносил домой и спрашивал:
« – А ну, хлопцы, кому тот портфель пойдет в дело?
И между хлопцами начинался дележ. Дележ бывал обычно справедливый. Вынимались все портфели и все сравнивались до последних подробностей. Новый портфель доставался тому, чей бывал истрепан до последней крайности».
В ту осень, которая описывается, новый портфель чуть было не достался Опанасу. Но в самый последний момент старший брат Петро запротестовал. «Он заявил, что последний год в школу довольно-таки позорно ходить с таким "задрипанным" портфелем. Первоклашка же еще успеет находиться со всякими портфелями. И, несмотря на отчаянный рев Опанаса», новый портфель достался Петро. Теперь попытайтесь представить, как выглядел проживший большую школьную жизнь портфель, перешедший к Опанасу!
А у рыженького Кирилки вообще не было никакого портфеля. Он носил учебники и тетради завернутыми в газету.
«И вдруг в одно прекрасное утро – для Кирилки это утро было особенно прекрасно – весь класс тихо ахнул: Кирилка явился с новым портфелем. Да с каким!
Мало того, что этот портфель был из роскошной темно-коричневой кожи и ростом почти с самого Кирилку, мало того, что он был с двумя замками, с двумя ключами и с двумя ремнями, – сверх того он мог складываться и раскладываться, в нем имелось по крайней мере двенадцать различных отделений...»
Откуда он взялся у Кирилки – об этом вы прочитаете в книжке. (Это очень интересная история!) А вот что произошло, когда кончились уроки и Кирилка, как всегда, поплелся домой один, вздыхая, «что и портфель ему не помог: Петрик не хочет с ним дружить». А Петрик, которого он просто обожал, шел в это время с Опанасом впереди, горячо обсуждая их общие дела. И вдруг...
«...Пронзительный крик, полный отчаяния и ужаса, раздался у них за спиной. Это крик зазвенел на всю улицу и резко оборвался.
– Кто это? – бледнея, воскликнул Петрик и бы-стро обернулся.
Кричал Кирилка.Какой-то верзила, сухопарый и длинный, с громким хохотом вцепился в Кирилкин портфель и тащил портфель вместе с Кирилкой в боковой переулок между домами. Кирилка упирался, скользил, падал, но крепко держал портфель и, кажется, готов был скорее умереть, чем отпустить кожаную ручку. При этом он норовил впиться зубами в руку своего мучителя.
Мальчики замерли, пораженные сценой, происходящей у них перед глазами.
Первым опомнился Опанас».
О том, что же происходило дальше, вы, надеюсь, прочитаете сами.
3
Скажу только, что в жизни Кирилки с того дня очень многое переменилось, и в лучшую сторону. Все трое по предложению мамы Петрика стали готовить уроки вместе, у Петрика дома. И это дало свои результаты. Наступил славный день.
« – Я рад! Я рад! Я рад! – кричал Петрик, прыгая вокруг мамы. Мальчики только что пришли домой...» И в четверти у Кирилки была пятерка (тогда вместо нее ставили «отлично») по арифметике, чего ни его друзья, ни уж тем более он сам никак не ожидали, и Опанас, «переполненный нежностью, шлепнул Кирилку по спине, отчего бедняга Кирилка едва устоял на ногах».
Но жизнь не может быть только безмятежной. Обязательно подстерегут серьезные трудности, из которых надо будет искать выход.
Вот и у Петрика так вышло. Он стал собирать марки – мирное, симпатичное занятие, не правда ли? Но он попадает в связи с этим в одну очень и очень сложную историю, с обманами, предательством и так далее. Пересказать это невозможно. Читаешь с очень большим волнением. Даже страшно, когда видишь, как хороший человек опускается прямо-таки в бездны равнодушия и холода. И под влиянием только одного человека, который сумел пересилить все-все добрые влияния.
Однажды, например, Петрик сидел над альбомом с марками, так глубоко погруженный в свои проблемы, что совсем не обращал внимания на Кирилку. А тот в страшенный мороз (-39, между прочим, градусов!) пришел к нему и принес уроки, поскольку Петрика из-за мороза родители в школу не пустили. «...Никто не заметил, как Кирилка вышел, как тихонько закрылась дверь и защелкнулся замок. И только на улице, где мороз крепко царапнул его за нос и щеки... (обратите внимание – даже мороз, и тот как будто против него! –
Пусть даже есть на свете такая страна, которую трудно найти на карте и где золото под каждым деревом, но даже из-за такой страны он никогда бы не забыл про Петрика и не позволил ему уходить на мороз... Слезы, скатываясь прямо на шарф, превращались в круглые ледяные бусины...»
Но и Петрику несладко. Он стал обманщиком, и от этого не может заснуть. «Слезы навертываются на глаза, и Петрик начинает жалобно всхлипывать. Он плачет в подушку, и понемногу весь угол становится мокрым от слез...»
Зато очень увлекательно читать, как Петрик выпутывается из этой ситуации – с помощью этих самых, покинутых им, но верных друзей.
А потом Кирилка пропадает. И его разыскивают не только его друзья, но и еще один человек, которому он очень-очень нужен.
А с Кирилкой вдруг оказывается в трудный момент его жизни – когда он движется прямиком на станцию, чтобы уехать к отцу на Север (более точного адреса он, к сожалению, не знал), еще один друг – это был Опанасов щенок Тяпа, прибежавший за ним в такую даль.
« – Тяпа! – воскликнул Кирилка, не веря собственным глазам, – это ты?
"Конечно, я! Разве ты не видишь? Я все время бежал за тобой следом, от самых школьных ворот. И вот теперь мы здесь вместе!"
...Тяпа восторженно крутил остатком хвостика, уже давно отрубленного Опанасом в надежде, что щенок будет породист. Но породы не получилось, а хвоста не осталось. Так Тяпа и рос самым простым бесхвостым дворняжкой...
По всему было видно, что Тяпа просто счастлив этой встречей.
Но и Кирилка был в восторге.
Какая удача! Иметь рядом друга, с которым в любой момент можно поделиться сомнениями, получить разумный совет – это ли не прекрасно?
А на Севере этого же друга можно запрячь в санки и явиться к отцу в своей собственной упряжке.
Опанасу можно послать телеграмму, чтобы он не волновался. А потом ему можно привезти живого медвежонка или тюленчика...
И Кирилка решил немедленно выяснить на этот счет мнение щенка».
В общем, доставайте книжку и читайте. Только обязательно в издании 1941 года. Потому что в позднем, через тридцать лет, советская цензура взяла да и убрала все украинизмы. Кому они помешали? Ведь ясно, что все герои повести живут где-то близко от Украины, что семья Чернопятко – украинцы, а семья Петрика – русская, хотя уменьшительное «Петрик» тоже напоминает об Украине. И так приятно было читать и перечитывать фразы, очень похожие на русские, но все же украинские: « – Мамо золотая, е для вас блюдо! – заорал Андрий, так что воробьи за окном вспорхнули и улетели». А имена Тарас и Андрий напоминали о Гоголе...И один в поле воин – если он всей душой хочет спасти других людей
1
Иногда мы задаем себе или другим вопрос:
– А этот человек – добрый?
И порою далеко не сразу находится ответ. Потому что некоторые «добрым» назовут человека, который всего лишь – не злой. Или такого, у которого доброе лицо, добрый голос, интонация, но не так-то легко вспомнить хоть один его добрый поступок.
Безо всяких размышлений можно назвать «добрым» лишь того, кто занят
Весь мир давно знает, что именно таким человеком был швед Рауль Валленберг. И вот уж точно – про него всем нужно знать с детства.
До последних лет это было трудно, а теперь – гораздо легче. Потому что переведена на русский язык книжка шведа Д. С. Аландера «Рауль Валленберг: Пропавший герой» (М.: Самокат, 2007). Это биография Валленберга, написанная как раз для детей, очень просто и очень ясно.
Когда эта книга была издана у нас, вокруг нее начались споры. Некоторые говорят: «Зачем рассказывать детям и подросткам такие ужасные вещи? Зачем их расстраивать и огорчать?» Но я, например, точно знаю – зачем. Затем, чтобы узнав об ужасных преступлениях в детстве – то есть именно тогда, когда человек совершенно верно, правильно реагирует на отвратительные поступки других людей, – юные читатели дали себе слово: никогда в жизни не участвовать ни в чем подобном. И по возможности препятствовать таким действиям других людей.
То есть – подобные книги вырабатывают иммунитет против участия в мерзостях. Лично я в этом уверена. И даже думаю, что те подростки, которые сегодня убивают других людей только за то, что они – не русские, – если бы они прочли эту книгу вовремя, то есть лет в двенадцать, они бы, может быть, что-то поняли. И отшатнулись бы через несколько лет от тех, кто станет подбивать: «Давай убьем эту маленькую девчонку!» – «За что?» – «Да она – таджичка!..»
2
Отец Рауля умер от рака еще до рождения сына, и мальчик в четыре года иногда плакал оттого, что у него нет папы. Но уже тогда у мальчика формировался твердый характер: « – Мы все равно не будем грустить, – говорил он через минуту, вытирая слезы.
На прогулках он собирал цветы, чтобы поставить их в вазу перед фотографией отца». Зато был дедушка, и он часто писал внуку – из Китая и Японии. «Это было чудесно: Рауль сидел у мамы на коленях, и она громко читала ему вслух – каждое письмо по два раза. В такие минуты мальчику казалось, что у него все-таки есть папа».
Рауль был правнуком очень известного крупного финансиста Андре Оскара Валленберга. Этот человек, во-первых, основал Стокгольмский банк (существующий и сегодня), а во-вторых – у него было двадцать детей... Правда, банковским делом интересовался только один из них – как раз дедушка Рауля Густав, заменивший ему отца.
« – Я хочу, чтобы ты учился в Америке, – решительно заявил дедушка Густав, когда Рауль закончил школу.
– Но разве нельзя сначала поучиться в Высшей технической школе в Стокгольме? – возразил Рауль.
– Теоретическое образование и здесь, конечно, замечательное, – ответил Густав. – Но в Америке ты научишься и кое-чему еще: вере в будущее, в то, что все зависит от тебя. Мой отец никогда бы не стал успешным банкиром, если бы не научился в Америке добиваться цели.
...В Швеции самое важное – кто у тебя родители. Все идет по проторенной дорожке, – продолжал Густав. – А в Америке важно то, что человек сам делает со своей жизнью».
Рауль вернулся в Стокгольм после завершения университета в 1935 году. Он говорил своему деду:
«Самое прекрасное в Америке то, что американцы – народ независтливый и немелочный. Подумать только, как много неприятностей доставляем мы, шведы, себе и другим своим пессимизмом, а надо быть оптимистами!»
Он стал работать в Голландском банке. Но был крайне недоволен своей службой. «Я не банкир, – писал он дедушке. – ...Думаю, мне больше подошло бы трудиться ради благой цели, нежели сидеть в конторе и говорить людям: "Нет!"».
Он сам не знал, что угадал свое недалекое будущее.
Быть оптимистом вскоре стало совсем трудно.
Плывя на пароходе по Средиземному морю, Рауль впервые встретил еврейских беженцев из Германии, где в 1933 году пришел к власти Гитлер.
«Он и его нацистская партия возложили на евреев вину за поражение страны в Первой мировой войне. Евреев обвинили в том, что они – причина того, что пять миллионов немцев стали безработными. Многие немецкие евреи были успешными предпринимателями, и зачастую ненависть к ним была вызвана завистью... В Германии не разрешалось нанимать евреев на государственную службу, а Гитлер запретил им вступать в брак с немцами. Банды молодых нацистов избивали евреев на улицах, и никто их не останавливал. В ресторанах и магазинах появились таблички: "Евреям вход запрещен!"
Наконец Гитлер лишил евреев немецкого гражданства. Их принудили носить на груди желтую звезду Давида с надписью "еврей". Теперь эти люди оказались вне закона, стали изгоями» – то есть людьми, лишенными всех прав.
Молодой Валленберг, с его чувством справедливости, ужасался, узнав обо всем этом. Он не знал, что главный ужас ждал его впереди.
3
1 сентября 1939 года гитлеровская Германия, а вслед за ней 17 сентября «и сталинский Советский Союз напали на Польшу.Началась Вторая мировая война. Два диктатора хотели разделить между собой всю Европу. Гитлер одерживал победу за победой: повержена Франция, оккупированы Дания, Норвегия, Голландия и Бельгия, содрогается от бомбежек Лондон. Сталин напал на Финляндию и Румынию, оккупировал Эстонию, Латвию и Литву.
Но Гитлер не желал делить власть со Сталиным. Он хотел быть единоличным правителем Европы. 22 июня 1941 года Германия начала войну против Советского Союза».
В странах, которые Гитлер оккупировал, все население испытывало притеснения. Но евреям, с незапамятных времен жившим в каждой европейской стране, в глаза глянула смерть. Гитлер перешел к тому, что он называл «окончательным решением» проблемы – к поголовному истреблению евреев. Их «стали в массовом порядке свозить в концлагеря на территории оккупированной Польши. Там нацисты оборудовали газовые камеры, где людей убивали газом. Один из таких лагерей назывался Освенцим.
...Никогда еще в истории никто не пытался стереть с лица земли целый народ.
Весной 1944 года стало очевидно, что немцы проигрывают войну. После Сталинградской битвы советская армия медленно, но уверенно вытесняла захватчиков со своей территории. 6 июня 1944 года американцы и англичане провели высадку своих войск в Нормандии во Франции».
Иными словами – открылся наконец долгожданный Второй фронт. Гитлера стали теснить и с Запада.
В это самое время он «приказал отправить в газовые камеры Освенцима восемьсот тысяч венгерских евреев. С этой целью в отеле "Мажестик" в Будапеште было открыто специальное ведомство под управлением Адольфа Эйхмана, одного из ближайших соратников Гитлера».
Мировая общественность наконец узнала о массовом истреблении целого народа. «Поначалу люди отказывались верить в столь чудовищные злодеяния. Но вскоре стало ясно, что необходимо принимать решительные меры». Несколько миллионов (!) евреев уже погибли в газовых камерах. Надо было попытаться спасти живых.
Чтобы помочь бежать от выродка тем, кто оставался под Гитлером, «президент США Рузвельт создал Управление по делам военных беженцев. Однако сами американцы не могли проникнуть в сердце оккупированной Европы (поясним: ведь они воевали с Германией, любого американца сразу бы схватили. –
Европейских государств, сумевших сохранить нейтралитет в охватившем Европу пламени мировой войны, было немного. Среди них была родина Рауля Валленберга.
Можно было бы сказать, не боясь торжественности, – перст Истории XX века указал на него.
На этот раз История не ошиблась в своем выборе.
4
«Американцы договорились со шведским правительством, что Рауль будет работать в посольстве Швеции в Будапеште. Он был назначен на должность секретаря посольства и получил дипломатический паспорт. Главным заданием Рауля стало спасение евреев от нацистов. Надо было постараться спасти как можно больше людей.
Шведское Министерство иностранных дел в работу Рауля не вмешивалось. Американское правительство оплачивало все расходы».
Готовясь к поездке, Рауль узнал ужасные вещи – Эйхман уже депортировал из Венгрии в газовые камеры Освенцима «триста восемьдесят тысяч евреев. Каждый день в Освенцим уходило пять-шесть поездов, вмещавших по четыре тысячи евреев. В каждый из пятидесяти вагонов такого поезда загоняли по сто человек. Люди проводили неделю в невыносимой жаре, без воды и туалета. А по прибытии на место их ждала смерть в газовой камере».
Перед отъездом его спросили:
« – Вы отдаете себе отчет, что, быть может, не вернетесь обратно живым?
Рауль кивнул.
– Да, понимаю, – ответил он серьезно. – Но я постараюсь спасти из когтей убийц столько людей, сколько будет в моих силах».
Он только не мог себе представить, что погибнет он совсем не от руки нацистов.
И дальше в книге Аландера – потрясающие подробности того, как
Он придумал специальный шведский охранный документ для евреев. Он был похож на шведский паспорт – на желтом фоне три голубые короны. Те, кто его получал, переставали носить звезду Давида, могли днем и ночью свободно перемещаться по городу, иметь радио и телефон, покупать товары в любых магазинах – все это евреям было запрещено. Но главное – немцы теперь не имели прав их умерщвлять: они были под охраной Шведского королевства.
...В тот самый вечер, когда Валленберг, готовый к неустанному деланью
« – С удовольствием докладываю, что последний поезд с евреями, согнанными из деревень, отправился вчера из Будапешта в Освенцим. ...За четыре месяца мы очистили от евреев всю венгерскую провинцию. Я горжусь вами! Четыреста тысяч евреев за три месяца были отправлены в газовые камеры. Это новый рекорд моего управления.
Ему одобрительно захлопали.
... – Но это не значит, что мы можем остановиться на достигнутом. Еще триста тысяч евреев остаются здесь, в Будапеште. Очистить от евреев целый город – очень сложная задача. Я знаю это по опыту других европейских городов. ...Времени остается мало. Мы должны любой ценой схватить евреев до того, как советская армия подойдет к Будапешту. Впервые в истории у нас есть шанс создать Европу, очищенную от евреев.
В конце своей речи он воскликнул:
– Это великая миссия, и мы должны выполнить ее. Зиг хайль!
Офицеры СС повскакали с мест и выбросили вперед руки в гитлеровском приветствии».
И вот такой целеустремленности Зла бесстрашно противостоял в одиночку молодой человек (в Будапеште ему исполнилось 32 года).
Как только Рауль узнавал, что поезд с евреями готовится к отправке в Освенцим, – он мчался на вокзал. Однажды он взобрался на крышу товарного вагона и просовывал охранные паспорта через решетку вентиляции. «Он перепрыгивал с вагона на вагон. Отовсюду тянулись руки за паспортами.
...Прозвучал выстрел, но пуля просвистела мимо.
– Я незамедлительно рапортую немецкому командованию об обстреле дипломатов из нейтральных стран! – закричал Рауль. – Вы будете наказаны!
Он спрыгнул на землю и, открыв двери вагона, освободил евреев с паспортами. Никто не осмелился помешать ему».
Рауль решил пригласить Эйхмана на обед – попытаться узнать его слабые места. Подъехал черный мерседес. «Неужели я и вправду решил пригласить Эйхмана? – в волнении думал он. – Ведь это все равно что позвать на обед самого дьявола!»
Стол был сервирован бело-голубым сервизом с тремя коронами. «Рауль произнес тост и завел было разговор о французском бургундском вине, но Эйхман резко оборвал его.
– Вы очень необычный дипломат, господин Валленберг, – сказал он и пристально посмотрел нам Рауля. – Чего вы, собственно, хотите здесь, в Будапеште?
– Давайте говорить откровенно, – спокойно ответил Рауль. – Я хочу спасти от смерти столько людей, сколько будет возможно. Это моя задача.
– Евреи – не люди, – ответил Эйхман и аккуратно отрезал кусочек ростбифа.
– По этому вопросу наши с вами взгляды расходятся, – кратко ответил Рауль».
Он прямо сказал Эйхману, что он здесь для того, чтобы помешать ему.
Тот ответил:
« – Вам это не удастся. ...У меня есть приказ уничтожить всех евреев Венгрии – каждого! Мне удалось уничтожить евреев во всех странах, которые оккупировала Германия. И здесь у меня тоже все получится.
– Но Германия уже проиграла войну, – резко сказал Рауль.
– Но не войну против евреев, – ответил Эйхман с ледяным спокойствием...»
Вскоре он попытался уничтожить Рауля. По случайности это не удалось. Рауль продолжал ездить по Будапешту, выхватывая людей из лап тех, кто вел их на смерть.
5
И вот наступил долгожданный день – в Будапешт вступили советские войска.
Валленберг был тут же задержан и отправлен в штаб советской армии.
«Советские офицеры вели себя вежливо, но, разумеется, его несколько раз допросили.
– Город наводнен людьми со шведскими охранными паспортами. Как такое может быть? – удивлялись русские.
"Чем на самом деле занимался этот человек? – спрашивали они себя. – Спасал евреев? Нет, это слишком глупо, чтобы оказаться правдой!"»
Почему же они так думали?
Во-первых, потому, что после победы, сталкиваясь уже не с вооруженным противником, а просто с
Во-вторых, потому что советская власть отучала от любых индивидуальных, личных действий. К ним относились с опаской. Такого человека сразу спрашивали: «А кто это вам разрешил?» или «А что – было
А тут еще не просто личное действие, а – направленное на спасание людей! То есть – определенно доброе действие, направленное на
Рауля Валленберга арестовали. «Сталин лично отдал соответствующий приказ. Он не сомневался: Рауль был американским шпионом». Америка была нашим союзником – но для Сталина «империалисты» оставались врагами.
В послесловии автор книги пишет, что за шесть месяцев пребывания в Будапеште, благодаря неустанным, днем и ночью не прекращающимся личным усилиям Валленберга «около ста тысяч евреев избежали смерти в нацистских газовых камерах». Сравнить эти усилия не с чем. Такого подвига не совершил больше никто.
Советская разведка – СМЕРШ («Смерть шпионам!») увезла Валленберга в Москву и бросила в камеру Лубянки.
Рауль, видимо, долго еще надеялся, что недоразумение разъяснится и его выпустят, он увидит мать. Он не знал, что Сталин ни одного иностранца старался не выпускать из своих тюрем. Ведь он умело скрывал от всего мира то, что творилось там по его воле. А тут человек, вернувшись на родину, непременно рассказал бы всем о пытках и издевательствах.
Многие из сидевших в советских тюрьмах и лагерях рассказывали, что встречали шведа с таким именем в разные годы. Следы его родственники и шведское правительство ищут до сих пор.Джейн Эйр, или как быть счастливой в любых обстоятельствах
1
Первый раз я прочитала роман Шарлотты Бронте «Джейн Эйр» в девятом классе. А в последующие годы, честно говоря, перечитывала. И не раз. И всякий раз радовалась, что первый-то раз я прочла ее вовремя!
Я бы сказала, что наилучшее время для первочтения этой книжки – двенадцать-тринадцать лет. Но и в старших классах школы читать ее особенно интересно!
И уж точно она вполне заменяет «COSMOPOLITAN», «ELLE» и другие так называемые
Кто же такая эта женщина-писательница? И почему до сих интересно читать о событиях жизни людей, которые жили так давно и совсем по-другому, чем мы?
Сегодня, например, любимая тема взрослых людей (да, пожалуй, и шестнадцатилетних барышень, а иногда – и юношей) – жалобы на тяжелое детство. «Ах, моя жизнь сложилась бы совсем иначе, если бы не безденежье в детстве... Если бы не тяжелый характер моих родителей... Бабушек, дедушек, тетушек, соседей... Я бы! Тогда бы!..»
Потом на сцену выходят новые виновники неудавшейся жизни – свекровь, теща, непослушные собственные дети, плохая неинтересная работа.... И так далее.
А когда читаешь про детство сестер Бронте, все в голове как-то встает на место. Начинаешь понимать, что все, решительно все зависит от самого человека. Для многих – не очень-то приятное понимание.
2
Поделиться книгой: