Снежное дыхание любви

Хотела. Но только услышать. Чтобы знать, она — как все. Во всем, кроме пятна на лице.

Но не обсуждать, не делать… Потому что у нее свои собственные представления о том, что нужно ей и когда…

Наконец, чайно-лилейные букеты перестали колыхаться в сосуде, зелень топорщилась, словно ее никогда не укрывала вода.

— Заверните нам эти цветы, — попросил Дима, когда официантка подошла к столу и протянула руку к прозрачному чайнику.

— Два букета, пожалуйста, — добавила Нина.

Восточное лицо девушки не дрогнуло, она медленно кивнула.

— Одну минуту. — Чайник уплыл вместе с ней за ширму, расписанную драконами.

Дима подмигнул Нине:

— Видишь, все только так, как ты хочешь.

— Да, — сказала она, — я… — так хочу. — Но в голосе не было намека на то, что имел в виду Дима. Нина заметила, как скривились его губы.

Из-за ширмы, быстрее, чем через минуту, выскользнула девушка. Она держала перед собой прозрачный пакет, внутри которого, как только что в чайнике, лежали два букета.

— Ох, — не удержалась Нина. — Как здорово.

Дима взял пакет и отдал Нине.

— Дели, — сказал он. — Какой тебе, какой мне.

— Вот, — Нина пошуршала бумагой, вынула один. — Это тебе. А вот этот — мне.

Дима засунул букет в нагрудный карман флисовой рубашки. Нина заметила небрежность жеста, отвернулась к стеклянной двери. Он накинул куртку ей на плечи, помог надеть.

За высокими домами отгорал один из последних солнечных дней сентября, так похожий на летний. В общем-то, с печалью подумала Нина, может, даже не день отгорал, а их общее с Димой прошлое?

Она уткнулась носом в букет. Никакого запаха. Он перешел в чай, который они выпили.

2. В сердце только боль

Нина забралась в кресло с ногами, укрылась синим пледом до самого подбородка и смотрела на книжную полку. Там, на фоне разноцветных корешков, стояла узкая керамическая миска, в которой плавал чайно-лилейный букет. Вот уж символ так символ, подумала Нина, и ее губы дрогнули.

Не пришлось долго ждать, чтобы узнать — от их с Димой прошлого тоже не осталось никакого запаха, как у ее букета. Свой он наверняка выбросил, едва они расстались возле школы. Она как раз на половине пути между их домами, голубая школа, к которой в это лето пристроили кирпичный корпус для малышей. В новом облике она стала чужой. Как они с Димой в новой жизни.

Нинины плечи опустились, руки метнулись к лицу, чтобы опередить слезы. Плотина, которую она выстраивала в последние дни с таким тщанием, не выдержала напора.

Нина рыдала, громко, отчаянно. За серым окном сеял свои мелкие капли осенний дождь, а они, эти капли, как самые настоящие семена, всходили, из них вызревали большие лужи.

Раньше она любила такую погоду. Под дождик хорошо читать, думать, наблюдать за морской свинкой, кормить рыбок, которым уютно и тепло в большом аквариуме с теплым светом.

Но сейчас ей хотелось умереть. Если она умрет, закончатся все мучения, все несчастья жизни, причина которых одна — ее лицо.

Нина резко отбросила плед, спрыгнула с кресла, кинулась к зеркалу. Рывком убрала с лица волосы. Снова, в тысячный, нет, многотысячный раз, она видела родимое пятно во всю щеку, багрово-синее, похожее на не проходящий кровоподтек. Когда-то ей хотелось подсчитать точно — перемножить прожитые годы на дни. Но какой смысл в этом сейчас? Она всегда будет жить с пятном на лице. Один на один с ним.

Поток слез замер, словно сильная рука всадила длинную иглу и что-то глубоко внутри нее заморозила. Как она могла? Неужели вот с таким лицом она думала, что…

Нине хотелось немедленно опустить волосы, не видеть пятна. «Не-ет, смотри, смотри, — безжалостно говорила она себе. — Дима всегда видел его. Все-гда… А ты — только когда смотрелась в зеркало. Как могло прийти в голову, что к ее лицу кто-то может привыкнуть? Кроме мамы, папы, бабушки?»

Глазами, полными ужаса, Нина смотрела на свою правую щеку, она упивалась этим зрелищем. Она не знала, сколько бы простояла еще, но часы на стене ударили по тишине и прорвали оцепенение.

Раз-два-три-четыре… Она считала по привычке. Бой и счет требовали вернуться в настоящее, в котором у Нины были обязанности. Она пока не умерла, значит, в четыре пятнадцать должна выбежать из дома, чтобы не опоздать на практическое занятие. Сегодня их группа должна препарировать грибницу шампиньонов. Нина выбрала своей специальностью микологию — науку о грибах.

Но она не шевелилась. Часы отбили свое и умолкли. В этой тишине Нина снова услышала голоса Димы и его однокурсницы в библиотечной курилке:

— Говорят, у каждого мужчины есть свой, — девушка по имени Майя, с которой они встретились на вечеринке у новых Диминых друзей в начале сентября, на миг умолкла, потом продолжила с особенной интонацией: — любимый, — подчеркнула она, — тип женщины?

— Правда? — спросил Дима с таким восторгом в голосе, будто услышал нечто особенное, а не простую банальность.

Майя захихикала, отвела волосы с лица, открывая безупречно чистые щеки.

— Говорят, я похожа на твою подругу Нину. Ты тоже думаешь, что она похожа на меня? Я о твоей подруге детства? — Майя засмеялась, помяла пальцами тонкую коричневую сигарету. — А еще говорят, ты поклялся всю жизнь быть при ней, до последнего вздоха?

— Вздоха? Ха-ха-ха, — Нина похолодела. — Разве ты не знаешь, что мужчины любят слушать вздохи и стоны… только в одном случае? — Дима засмеялся громче.

— Все так серьезно, да? — Майя тоже засмеялась.

Но Дима продолжал:

— Ты рассмотрела, что у нее на лице? — в его голосе Нина уловила не насмешку, а что-то, похожее на возмущение. — Тогда о чем ты?

Они не видели Нину, которая стояла возле таксофона. Она крепко стиснула трубку, со страхом ожидая, что еще скажет самый близкий друг.

— Детство кончилось, моя милая Майя… А вместе с ним — детская любовь, детские клятвы. Понимаешь, да? Все мы уже свободны от заморочек милого прошлого.

В тот момент Нина увидела себя со стороны — ей показалось, что по всему лицу разлился сине-багровый цвет родимого пятна.

Он прав, детство кончилось. Теперь не спастись, как раньше, под маской для фехтования, под маскарадной маской или под какой-то еще… Ей так все это нравилось…

В замочной скважине заскрипел ключ. Это мама.

Нина быстро прошлась пальцами по глазам, вытирая последние слезы, привычно занавесилась волосами, отступила в темный угол. Незачем показывать заплаканное лицо.

Но Марии Андреевне не надо смотреть на дочь, чтобы догадаться. Она слышала ее стесненное дыхание, казалось, даже уловила запах влаги от слез.

— Привет, — сказала она. — Что-то случилось?

Нина не собиралась рассказывать, что случилось на самом деле. Зачем? Мама расстроится, что хорошего? Переложить груз на другого — не значит освободить себя от него. Нина знала, что с самого рождения мама только о том и думает, как сделать ей операцию на лице.

Но внезапно, вопреки собственной воле, она призналась:

— Да, мама. Случилось. Ты сама знаешь, это должно было случиться. — Голос Нины звучал хрипло.

Мария Андреевна бросила ключи на галошницу. Кивнула.

— Я знала, такое может случиться. Со страхом ждала. Как жаль… Неужели с Димой? — Она настороженно смотрела на дочь.

— С кем же еще? — Нина чувствовала, как снова мокнут глаза. Она заставила себя перевести взгляд на окно, но и там дождь, теперь со снегом.

— По-моему, у тебя сегодня практические занятия, — мама переменила тему. — Ты не опоздаешь? Успеешь?

Нина поморщилась. Ехать в университет? В разобранных чувствах? Снова ловить в метро сочувственные, удивленные, насмешливые взгляды? С тех пор, как они с Димой расстались, она замечала их на себе всегда. Они мучили ее. Нина понимала, на нее всегда смотрели люди, но окруженная теми, кто не замечал, она не обращала на эти взгляды внимания.

Мамины слова, произнесенные спокойно, удивили Нину. Она догадалась? Это мамина проницательность или… или то, что случилось, обычное дело? Тогда почему она должна сидеть дома и реветь?

Часы снова подали голос. Нина прислушалась, медные молоточки отбили четверть часа.

— Все равно успею, — сказала она, повернулась и быстро пошла к себе в комнату.

Мама печально смотрела ей вслед.

Нина надела серые брюки, серый свитер с высоким воротом, провела щеткой по волосам, они заблестели в свете настольной лампы под оранжевым абажуром. Она встала перед зеркалом. Зеленовато-серый глаз, все еще влажный от слез, смотрел спокойно, а другой едва выглядывал из-под волос. Нина прошлась по ресницам коричневой тушью, потом бледной губной помадой по губам.

Привычные действия успокоили. В прихожей, надев черные ботинки и черную пуховую курточку, утянутую в талии кожаным поясом, она снова посмотрела на себя в зеркало. Ничего ужасного, ничего нового. Такой она видела себя всегда.

Нацепив ремешок черного рюкзачка на плечо, Нина сказала:

— Пока, мам. Вернусь, как обычно.

3. Где тот, кто ей поможет?

Когда за Ниной захлопнулась дверь, Мария Андреевна вздохнула. Сердце заныло. «Как обычно», — сказала Нина. Но ничего больше не будет, как обычно. Только по-другому.

Она прошла в гостиную, включила свет, села на диван и, не думая, включила телевизор. Она нажимала кнопку за кнопкой, мелькали лица, открывали рот, но она не слышала слов.

Почему? За что? Все восемнадцать Нининых лет Мария Андреевна повторяла вопрос, на который никто не мог дать ей ответ. А если нет ответа, зачем его задавать? Надо оставить один и искать ответ на него. Главный: как избавить дочь от несчастья?

Когда Нина была маленькая, Мария Андреевна учила дочь жить с тем, от чего нельзя избавиться. Она вполне может быть собой довольна, это удалось. Дима очень помог — дружба с мальчиком ограждала Нину от многих неприятностей. Но Мария Андреевна знала — может наступить такой день, как сегодня… Конечно, Нина сильная девочка, но ей так больно…

Она пододвинула к себе телефон, набрала номер своей матери.

— Ах, дорогая моя, — говорила Александра Михайловна. — Неужели ты думала, что будет иначе?

— Но Нина с Димой так хорошо дружили. С детства… Я не думала, что…

— Поменялась среда, Мария. Должна сказать тебе, все мужчины по своей сути — хищники. Стоит им попасть в другие угодья, они начинают охоту на новую дичь. Поверь мне, я занимаюсь хищниками много лет.

Мария Андреевна рассмеялась. На самом деле ее мать, Александра Михайловна Серегина — ученый-зоолог, специалист по хищным зверям.

— Кроме того, до конца дней не перестану отстаивать свою точку зрения: не может быть дружбы между молодым человеком и девушкой. Как не может ее быть между тигром и ланью.

— Ма-ам, эти твои параллели из хищной жизни… не слишком успокаивают. Скажи что-то из человеческой.

— Изволь, если сама не понимаешь. Биологические часы твоей дочери и ее друга отбивают новое время. Время любви, причем плотской, если угодно. Оно требует другого взгляда на недавнюю подружку. Этот взгляд в таком возрасте стандартный.

— Понимаю. Нина не проходит по стандартам, — быстро ответила матери Мария Андреевна.

— Именно так. Она не проходит по тем параметрам, которые устанавливают для девушек восемнадцатилетние юноши. Ты об этом подумала? Поэтому наш молодой человек, не получив то, что ему сейчас хочется больше всего, отыскал бы в ней множество недостатков, если бы не было врожденного.

Мария вздохнула.

— Мама, но…

— Прошу прощения, я не закончила.

— Ты уже и так сказала много приятного, — прохрипела дочь в трубку.

— Теперь я скажу тебе кое-что на самом деле обнадеживающее. Наблюдая за животными, и за людьми тоже, отмечу, что с возрастом у мужчин меняются стандарты. Мужчина социально зрелый, а сейчас это происходит лет в двадцать шесть, увидит Нину иной. Ему неважно, что у нее на лице родимое пятно. Его интересует иное — нет ли пятен на ее душе. Потому что ему нужна не просто женщина, а партнер для счастливой жизни. Понимаешь?

Мария Андреевна вздохнула:

— Я-то понимаю…

— Если мужчина состоялся профессионально и социально, если он хорошо зарабатывает, — продолжала Александра Михайловна, — он отвезет девушку в Германию или Австрию, где навсегда избавят ее от видимого недостатка.

Мария хмыкнула, но в своем голосе она услышала некоторое облегчение.

— Уж не призываешь ли ты меня искать для Нины партнера среди…

— Нет, ни в коем случае. Нина сама справится. Тебе никого не надо искать. Ее найдут, поверь мне. Потому что таких, как моя внучка, поискать.

— Как бы я хотела, чтобы твои слова попали в уши тому, кто готов их услышать!

— Все, что ты можешь сделать, это прислать Нину ко мне на выходные.

Мария Андреевна положила трубку с некоторым облегчением в душе. Она не была похожа на мать ничем — ни той энергии, ни той смелости ей не передалось. Александра Михайловна считала, что сама она пошла в итальянских предков по матери, а Мария продолжает другую ветвь — русскую, своего деда.

Мария Андреевна не слишком верила в правдивость родового предания. К тому же существовало две теории. По одной — их предки явились из Рима в Подмосковье строить православные храмы, это произошло в семнадцатом веке. Потом они осели здесь. А по другой они — потомки авантюриста, заезжего итальянца, который служил при Иване Третьем монетным мастером, но соглашался на любые поручения. Ему хватило наглости не отказаться от роли посла, чтобы оказать личную услугу Ивану Третьему, когда тот сватался к Софье Палеолог. Этот итальянец, которого для простоты называли Иван, а всех итальянцев — фрязями, и фамилия его была Фрязин, выдал себя в Риме за католика. Он позволил себе на время забыть, что в Москве принял православие. Но, надо отдать должное, авантюрист много чего папе наобещал, уладил дело, за которым его прислали. Иван Третий женился на Софье Палеолог.

Из Рима он возвращался на белом коне в прямом и переносном смысле. Принимал почести, которые не полагались ему, не отказывался от подарков. Более того, взял с собой венецианского посла, который жаждал попасть к хану в Орду. Этот итальянец понимал, что рискует, но вера в удачу туманила разум.

Туман рассеялся в Москве, когда герой и его подопечный оказались за решеткой. Но ему и венецианскому послу повезло — их отпустили.

Мать Марии Андреевны считала своим предком именно этого итальянца. Может быть, его гены подтолкнули и ее к авантюре — в тридцать четыре года она решительно поменяла свою жизнь. Бросила работу, как она говорила, «на Красной площади» — в Историческом музее, закончила зоотехнический факультет Тимирязевской академии и отправилась чистить клетки с тиграми в Московский зоопарк. Она не рассталась с этим занятием до сих пор. Более того, Александра Михайловна защитила диссертацию по хищникам в неволе.

Было время, когда Нина тоже хотела работать в зоопарке. Но потом поняла, что растения ей интересней, чем животные. Может быть, иногда думала Мария Андреевна, потому, что в лесу нет чужих глаз? Но принимала ее выбор, особенно теперь, когда она без всякой помощи поступила на биофак МГУ.

К этому времени Мария Андреевна побывала с Ниной и без нее у всех докторов Москвы. Они качали головой — такие операции делают за границей. Быстро, привычно перечисляли города и страны. Потом говорили, сколько стоит такая операция. Таких денег нет ни у самих Никифоровых, ни у бабушки.

Отчаявшись, Мария Андреевна обращалась в благотворительные организации. Ей сочувственно кивали, потом объясняли, что их долг — помогать тем, кто на грани жизни и смерти. А ее дочь здорова и хороша собой. Никаких изъянов, кроме пятна на щеке.

Мария Андреевна думала сейчас, что в чем-то позиция ее матери сходится с точкой зрения мужа. Он считает, что беспокоиться не о чем. Если их дочь поступила в университет на бюджетное отделение, значит, у нее все в порядке с тем, что под пятном. А оно — чепуха. Когда мужчина влюбляется по-настоящему, он видит все в ином свете.