Помоги проекту - поделись книгой:
но только с последним дыханьем.
Была прежде арфа — и арфу я скорбно
повесил на иве прибрежной,
и горько заплакал, и слезы ту арфу
умчали волною мятежной.
Ой, арфа, певица напевов Егуды!
Теперь эти струны разбиты —
а некогда пели псалмы Адонаю[9]
и гимны красе Шуламмиты[10]...
Угасли цари — песнопевцы Сиона;
ни трона, ни струнного звона...
Свирель моя скорбной голубкой тоскует
на чуждых реках Вавилона.
Но были в изгнаньи певцы и герои —
герои народного духа,
и отзвуки арфы звенели в их сердце
и в памяти чуткого слуха;
и вникли те люди в народную душу
пытливостью вещего взгляда,
и дивные звуки умолкнувшей арфы
спасли — и родилась Аггада!
И в дни морей скорби — как струн, я касаюсь,
страниц обветшалых рукою —
поплачу над ними о горе народном
и сердце мое успокою;
и вижу тогда я величье народа,
с главой выше горних туманов,
и чую душою, что черви воспрянут
и — верь! — победят великанов.
В ПОЛЕ
Не птицею, вольно и гордо раскинувшей смелые крылья,
Не львом, раздробившим затворы в стремленьи к пустыням и
воле, —
Собакой, побитой собакой, стыдясь своего же бессилья,
Бежал я сегодня далеко в широкое чистое поле.
И полем иду я и внемлю беседе меж Богом и нивой,
И слышу под ласками ветра шуршанье высокого стебля,
И шорох ползущего гада, и лепет потока ленивый,
И то, что рокочут колосья, тяжелые космы колебля.
Уйду я глубоко и скроюсь, зароюсь в рокочущий колос,
Сольюсь и отдамся в истоме волненью могучего жита:
В далеком молчании леса учую загадочный голос,
И станет великая тайна и мне на мгновенье открыта,
И кинусь на влажную землю, прильну и приникну, рыдая,
И стану пытать я печально у лона праматери вечной:
Скажи мне, о мать и царица, скажи мне, родная, святая,
Зачем и меня не вскормила ты грудью живительно-млечной?..
Все тихо. На западе солнце склонилося к горному краю,
И стебли меня, как родного, как будто бы с ними же рос я,
Укутали нежною тенью, и в ней я неслышно ступаю —
И небо вверху надо мною, а справа и слева колосья.
И тучки по синему небу плывут-расплываются, тая,
И крадутся тени по ниве, исполнены медленной лени;
Но миг — и рассеется тучка, и нива блестит золотая,
И дремлет под ласками ветра, и грезит в игре светотени...
Вдруг повеяло вихрем, пронеслася прохлада,
Встрепенулись колосья, поклонились глубоко
И, шумя побежали, словно робкое стадо,
Побежали далеко-далеко.
Побежали в долину, прокатились как волны,
Рокоча докатились до зеленого бора,
И разлился невнятно, светлой радости полный,
Бодрый шум золотого простора.
Что бежите, колосья, и куда, золотые?
Саранчей что шумите в беззаботном разгуле?
Отчего засверкали ваши брови густые,
Мотыльков легкокрылых спугнули?
Не вдогонку ль несетесь пробегающей тени,
В синий край, где раздолье, ширь и вольная воля?
Или мчитесь в отчизну сонных грез и видений,
О, колосья широкого поля?
Но вихрь улетел, и колосья забыли минуту испуга,
И замер взволнованный ропот тревожно-веселого гула,
Но в сердце моем зашумела другая жестокая вьюга,
Уснувшую боль разбудила, угасшее пламя раздула.
Как нищий стою перед нивой, могучей, веселой, богатой,
И мучусь своей нищетою, и сердце так шепчет упорно:
Поделиться книгой: