Литературная Газета 6411 ( № 15 2013)

Полемизировать с Ивантером по поводу его заметки - даже по одному названию глупой и бестактной – о поэзии классика современной отечественной литературы Алексея Цветкова я считаю делом абсолютно бессмысленным, к тому же уже высказанные читателями, принявшими эту писанину за чистую монету, мнения, в том числе и опубликованные в "Литературке", исчерпывают весь возможный спектр представлений о предмете. Цветков – фигура в последние годы настолько публичная и масштаб его личности и творчества настолько очевиден, что единственное, чего бы я хотел добиться написанием этого комментария, – так это попытаться объяснить подлинные мотивации автора заметки тем читателям, у которых вдруг до стихов Алексея Петровича ещё руки не дошли, а вера в газетное слово сохранилась.

В лучших традициях советской литературоведческой школы Ивантер 42 раза повторяет слова «русский» и «Россия». Уже от одного этого шаманского причитания можно было бы лишиться дара речи. Основной пафос направлен против цветковского как бы антипатриотизма и чуть ли не измены родине. В действительности всем, кто знаком с творчеством Цветкова и хоть чуть-­чуть знает его самого, трогательной доброты и редкой деликатности гуманиста-­философа, очевидно, что трудно выбрать для критики в подобном ракурсе более неудачный объект.

Автор – это тот самый Ивантер, в котором 30 лет назад ещё ничего не предвещает нынешнюю обласканность газетой «Завтра», Станиславом Куняевым, покойным Ревичем, ненавидимым Куняевым Евгением Евтушенко и прочими «Серебряными Дельвигами». Ивантер, который в начале 80-­х общается с мудрым В. Барласом – переводчиком и литературоведом; не читает – пьёт запоем! – стихи Бродского; дружит с Лёвой Волохонским и другими диссидентами-­отказниками; поддерживает крепко сидящую в лагере киевскую поэтессу Иру Ратушинскую; собирает тёплые вещи для отправки полит­заключённым в Мордовию; не признаёт над собой ничьей чужой воли – ни родителей, ни государства – и пишет действительно очень недурные стихи. Но режим как­-то довольно быстро пал, политзэки вернулись по домам, и правозащитная деятельность, потеряв романтический ореол, вдруг стала неактуальной.

[?]Увяли и давно не являются «народными трибунами» литературные газеты, поменяли цвет и стали памятниками самим себе «толстые» литературные журналы, хотя теперь, говорят, там иногда печатают хороших поэтов... Всё лучшее, однако, доступно в Сети задолго до этих публикаций, и для кого они – остаётся загадкой. Такие арт­объекты для тактильных ощущений, дань традиции. Почему бы и нет?

Но когда в одной из этих вполне почтенных мумий – «Литгазете», которую я последний раз в бумажном виде держал в руках лет 25 назад, вдруг всплывает… такое... в казалось бы, навсегда уже забытых кожиновско-­куняевских интонациях и терминах – молчание действительно становится разрушительным.

...Якобы купившись-­поведшись на вполне постмодернистское – т.е. заведомо провокационное (в хорошем смысле – для понимающих!) – интервью самого Цветкова «Новой газете», наш герой сворачивает и разворачивает диалектические спирали, объясняя нам, убогим, «с чего начинается Р-р-родина». Прямо-­таки с комсомольским задором лягает «космополита-­отщепенца» за атеистическое мировоззрение, сетует (цитируя) на соседство в одной «довольно разношёрстной компании»... Бродского, Сопровского, Проффера и самого автора... Выглядит это натужно, убого и как-­то удивительно провинциально, особенно когда не к месту приправляет он свою речь малоиспользуемыми старорусскими словечками и оборотцами: «духмяный», «слёзный дар», «малую толику»...

В якобы страстной филиппике Ивантера о Цветкове нет абсолютно ничего, на что следовало бы обратить хоть какое-­то внимание. А наблюдаемая нами устойчивая искажённая интерпретация смысловых образов, когда автор говорит о поэзии Цветкова, – это своего рода диагноз – головы или совести, утверждать не берусь, но факт не подлежит сомнению: если не душевная болезнь, то зависть к более талантливому современнику движет его как бы «вдохновенным» пером. В любом случае не о достоинстве и чести русского народа печётся наш герой, спуская с цепи своего внутреннего ротвейлера. Не исключено, что он просто не понимает в поэзии.

Я не сумасшедший, чтобы доказывать читателям «Литературки», что русская поэзия ХХ–ХХI вв., да и литература вообще не делится на «отъехавших» и «оставшихся». Что Ходасевич, Иванов, Адамович, Набоков­поэт и Бунин­поэт, Цветаева, Эйснер, Рафальский, Елагин, Несмелов, Кленовский, Нарциссов так же принадлежат нашему языку и культуре, как оставшиеся и Мандельштам (угробленный Сталиным), и Пастернак (угробленный Хрущёвым), и недоугробленная обоими Ахматова, и противопоставлять их по «территориальному» признаку не только неэтично, но и методологически некорректно. «Мы не в изгнании – мы в послании!» – вслед за Гиппиус повторила Берберова. И Ивантер прекрасно сам об этом знает – у него мама заслуженная учительница русского и литературы. Зачем он пишет этот, мягко говоря, «с запашком» текст? Зачем затеивает не просто пустую, но и опасную полемику на тему «русской духовности», возбуждающую кликуш от православия?

Цель, которую преследует автор заметки о Цветкове, одна: он хочет быть заметен – это его главная страсть. Мы сейчас не будем спорить, хорош ли Ивантер как поэт, это тема отдельной дискуссии. Но я хочу отметить его действительно феноменальный нюх на тренд. Нюх, надо сказать, особый. Во что бы он ни начинал играть – в самолётики, в кубики, в солдатики – всё незамедлительно проваливалось в тартарары! Как только внутренний голос – не чужой злобный дядя, заметьте! – говорит ему «иди туда-­то, делай то­-то», как вот в данном конкретном случае говорит: «Иди гвозди Цветкова!» – это означает, уважаемый читатель, что вот-­вот во всё «такое народное и исконно русское-­духовное» для поддержания «стабильности» из кремлёвского общака хлынут такие бабки, что светильника русской веры Алексея Ильича Ивантера к их дележу не подпустят и на пушечный выстрел. И сейчас, хоть в предчувствии повышенного спроса на патриотизм, автор заметки уже готов примерить на себя тогу главного глашатая народной правды и призывает к любви ко всему «исконному, посконному, суконному­-деревянному», шансы у него – нулевые. Тем очевиднее, что выбор бескомпромиссной фигуры Цветкова для проявления большого верноподданнического чувства только подтверждает, что поэт Алексей Петрович Цветков – действительно выдающийся. А с другой стороны, печально, потому что это же означает, что в самое ближайшее время нам не предстоит ничего хорошего: «Заговорили о патриотизме, стало быть, проворовались». При этом, повторюсь, заметка Ивантера как бы даже не о Цветкове. Это о том, что нам в качестве «национальной идеи» теперь уж непременно будет навязан квасной патриотизм в рогозинском стиле, возведённая в абсурдную степень всенародность а-­ля «Союз Михаила Архангела», плакаты «Россия для русских» – «Сибирь для сибирских», ряженые казачки на выставках современного искусства и прочая русофильская дребедень, где разуму и русскому гуманизму (Флоренский, Бердяев, Лосский), неотрывным от подлинной духовности, олицетворением чего и является сострадающая этой бедной родине поэзия Цветкова, места, увы, не найдётся. А Ивантер имеет – максимум! – шанс получить должностишку в судорожно формируемом идеологическом управлении, чтобы авторитетно определять, кто из поэтов войдёт в хрестоматию-­антологию, а кто нет, или формировать при Минобразе (или как его там) содержание школьных учебников по литературе, основными словами в которых будут нраУственность и духоУность.

Словом, ничего нового, дорогие товарищи.

Алексей СОСНА

КОММЕНТАРИЙ «ЛГ»: Может быть, после перепечатки нами статьи А. Голубковой с сайта Colta.ru (№ 14) кто-­то, в том числе и автор этой статьи, изменил мнение о «почтенной мумии» в лице «ЛГ». Может быть, все остались «при своих». Как бы там ни было, мы продолжаем последовательно предоставлять слово не только своим единомышленникам, но и самым яростным оппонентам. Не принимаем мы только доносительства, какой бы «благородной» яростью оно ни питалось. Поэтому из статьи убраны все инвективы в адрес А. Ивантера, которые к теме дискуссии никакого отношения не имеют. Этим мы хотим защитить честь и достоинство не только лауреата премии им. Дельвига, замечательного поэта, но и автора «отповеди». Тем более что статью А. Сосны – без изъятий – сам Ивантер в редакцию и передал. Насколько нам известно, Сосна сильно беспокоился о судьбе публикации. Такое внимание к «мумии» наводит на мысли о некромантии. В основе этой эзотерической практики лежит вера в то, что мёртвые обладают особым могуществом и способны оказывать покровительство живым. Чтобы это осуществить, маг, совершающий ритуал, входит в контакт со смертью и сам достигает состояния трупа. Засим он в полночь отправляется на могилу. Помощники мага с факелами в руках жгут смесь белены, болиголова, алоэ, шафрана, опиума и мандрагоры. Надеемся, А. Сосна в ожидании публикации не испытывал себя такими ритуалами и ароматами.

Горнило Слова

Рассказывают, что Виктор Астафьев, прочитав однажды книгу очень молодого поэта, чья жизнь трагически оборвалась, с глубокой горечью сказал: "Погиб настоящий поэт! Некоторые его стихотворения написаны с лермонтовской мощью[?]" Виктор Петрович говорил об Алексее Шадринове.

Белоголовый паренёк с Русского Севера, из города Белозёрска Вологодской области. Он родился в 1973 году и прожил на свете 19 лет. Окончил школу в родном городе, был призван в армию. И через год погиб - был убит какими-­то подонками в воинской части под Красноярском. Что он успел?

Успел доказать всем, кто способен его слышать:

Слова лежат в глубинах русских рек,

Они не умерли, они заснули.

Их разбудить лишь может человек,

И оживёт тотчас стозвонный улей...

Этот мальчик жил не только в Белозёрске, но – в мире и вечности. В одном миге он мог ощутить века:

На берегу смешались времена, –

Свились в клубок разорванные нити.

Алексей Шадринов остро чувствовал и ужас, и нежность мира. «Безумно красивый восход» мог цветом своим открыть ему всю вопиющую жестокость существования, когда даже «небо ножами распорото». А в другую минуту час перед рассветом мог наполнить его душу и, казалось, весь мир тихим, осторожным счастьем:

Мать спит, и сон её перед рассветом –

В безветрии застывший огонёк…

Алексей Шадринов был поэтом истинным. И как истинному поэту ему были даны сила и бремя прозрения. В 1990 – переломном, очистительном и трагическом – году Алексей, тогда ещё 17-­летний подросток, писал с лермонтовским бесстрашием и лермонтовской непостижимой глубиной:

Я отовсюду слышу ветер.

Я вижу серый небосвод.

Я знаю то, зачем на свете

Запущен дней круговорот.

Такие откровения даром не даются. За них надо платить. И только поэт знает этому настоящую цену. Недаром в стихотворении, которое Алексей посвятил своей школьной учительнице литературы Ирине Анатольевне Богомоловой, он, от всей души её благодаря, всё же пишет:

И благо, что от сердца не дано Вам

Сорвать покров, войти и заглянуть

В горнила, порождающие Слово.

Силы зла, силы тьмы, о которых он не раз писал и которым не сдавался, всё же одолели его. Но и он – сквозь трагедию, уже в вечности – одолел их духовным светом своего последнего стихотворения. Оно посвящено любимой:

Все дороги, как реки, где глубь бездонная.

Ни челна, ни плота у них не причалено.

Мне разлука с тобою, как ночь бессонная,

ночь глухая, беззвёздная, нескончаемая.

В последнем своём стихотворении Алексей поднялся на ту высоту, которая доступна только самому чистому сердцу, – на высоту прекрасной народной песни…

После смерти Алексея Шадринова вышло в свет несколько его книг: и в Вологде, и в Москве. Его стихи, поэмы, проза печатались в столичных и региональных журналах и альманахах. Статьи о его творчестве вошли в такие серьёзные издания, как биобиблиографический словарь в трёх томах под редакцией Н.Н. Скатова «Русская литература XX века. Прозаики, поэты, драматурги» (статья В.Н. Баракова), а также в книгу В.В. Огрызко «Изборник: Материалы к словарю русских писателей конца XX – начала XXI века». А книга для учителя «Литература. 11-­й класс: поурочные разработки» рекомендует говорить о поэзии Алексея Шадринова в школе. И всё же он пока ещё незаслуженно мало известен.

В Вологде и Белозёрске проходят вечера его памяти. А накануне 40-­летия со дня рождения Алексея литературный вечер, посвящённый его творчеству, состоялся в Ярославле, в Центральной городской библиотеке имени Лермонтова. Провела эту встречу Светлана Николаевна Левагина, сотрудник областной юношеской библиотеки имени А. Суркова. И надо было видеть, с каким напряжённым вниманием, с какими светлыми лицами слушали её люди! И как благодарны они были Светлане Николаевне за то, что она помогла своим землякам-­ярославцам в многоголосии и шуме современной литературы услышать чистый голос Алексея Шадринова…

Ирина ШИХВАРГЕР, ЯРОСЛАВЛЬ

: Empty data received from address

Empty data received from address [ url ].

Крыло дракона

О.Л. Фетисенко. Гептастилисты. Константин Леонтьев, его собеседники и ученики. - Санкт-Петербург: Издательство "Пушкинский Дом", 2012. – 808 с. – 1000 экз.

Константин Леонтьев, «пламенный реакционер» второй половины XIX века, в той или иной мере известен многим. В наши дни слово «охранитель» ассоциируется с недалёким отроком, подрабатывающим «троллингом» и «флудом» в блогосфере; в лучшем случае – с политологом, уныло рассуждающим о кознях Запада и призывающим сварить либеральную оппозицию в масле. Разумеется, даже сопоставлять Константина Леонтьева с этими персонажами было бы несерьёзно. Самобытный мыслитель восставал против европейского либерализма, так как считал, что тот убивает «цветущую сложность» мира. Его антизападничество – это «эстетический мятеж против обмещанившегося века». Да и сама жизнь Леонтьева – это иллюстрация его тезиса о «цветущей сложности». Участник Крымской войны, на которой он выполнял обязанности батальонного лекаря, небезызвестный в своё время писатель, публицист и цензор. Дипломат, отменно изучивший Балканы. Тайный монах Оптиной пустыни. И, наконец, философ, создатель учения о «гептастилизме», одновременно реакционного и революционного.

«Гептастилисты» Ольги Фетисенко – не развлекательное чтение и не «Леонтьев для чайников». Монография демонстрирует добротный фундаментальный подход, подзабытый нами в эпоху 140-знаковых откровений. В книге цитируются малоизвестные сочинения Леонтьева, многие из которых сохранились только в черновиках. Тщательному анализу, граничащему с вивисекцией, подвергается его художественная манера. Исследователь уделяет внимание родословной и биографии Леонтьева, извилистой эволюции его философских взглядов.

Так, в молодости он мечтает об «устройстве общества на прочных физиогномических началах» и «распределении занятий и труда[?] сообразно с натурой». Разочаровавшись в «утилитарных» взглядах, он приходит к славянофильству, но греко-болгарская распря, «отложение болгар от Вселенской Цареград­ской Церкви» заставляет его «колебаться в слепой и пламенной вере в славянство». Вершиной его философских и, как сказали бы сейчас, геополитических исканий и обобщений становится идея создания «С Россией во главе Великого Восточно-Православного Союза». Эта антитеза «среднего европейца» должна быть устроена на принципах «гептастилизма», или «семистолпничества».

Примечательно, что сам философ не сформулировал учение о «семи столпах» в целостном виде. Неспроста Ю.Н. Говоруха-Отрок определяет Леонтьева как «писателя… чрезвычайно разбросанного и хаотичного». Книга о семи столпах, о которой мечтал Леонтьев, в итоге так и не была написана. Исследователь реконструирует религиозную, политическую, юридическую, философскую, бытовую, художественную и экономическую составляющие гептастилизма на основании леонтьевских «Писем о Восточных делах».

Мыслитель представляет теократическое государство, где приверженность религии была бы выше национальной принадлежности («если русские, например, изменят православию, они погубят своё государство, но православие найдёт себе более достойных, твёрдых и пламенных сынов»). При этом он ратует за «особую пропаганду за утверждение самобытных вкусов». «Местное самоуправление с мужицким оттенком в уездах» должно сочетаться с «отеческим самоуправством наверху». В эпоху, когда во всём мире, и в России в том числе, стираются сословные барьеры, Леонтьев отстаивает незыблемость сословного неравенства, при этом заявляет, что «хорошо бы прикрепить и дворян к земле (личной собственности)».

Большая часть монографии посвящена «собеседникам и совопросникам» Леонтьева. От К.П. Победоносцева («умом робок» – жёстко припечатал его однажды Леонтьев) до «отставного нигилиста» Л.А. Тихомирова. Подробно рассказывается о полемике философа с Достоевским и «бедным рыцарем славянофиль­ства» Сергеем Шараповым.

Исследователь, как и многие биографы Константина Леонтьева, отмечает «умственное одиночество» философа. Он полушутя говорил о своём «иезуитском ордене», но «этот план остался у нас в зародыше, заглавием ненаписанного романа», цитирует Фетисенко упомянутого выше Тихомирова. Большинство последователей Леонтьева никак себя не проявили, и, если бы не их принадлежность к обществу «гептастилистов», они бы канули в безвестности.

Казалось бы, при чём здесь дракон? Будучи по образованию естественником, философ подвергает серьёзному научному анализу это мифическое создание. Подробно расписав, почему дракон не мог существовать в том виде, как его представляли древние, и иметь те крылья, которые ему приписывали, Леонтьев отмечает, что «баснословный дракон» отчасти напоминает ископаемого птеродактиля и современных ящериц рода Draco, способных к планирующему полёту на перепонках. «Нет ничего в уме человеческом, чего бы не было прежде или не будет после в природе вещей. Таково… и моё новое учение Эптастилизма… Оно не бред фантазии… а нечто действительно возможное», – приводит Фетисенко выдержку из черновика Леонтьева.

Учение это, как мы отметили выше, не приобрело законченного вида, сохранившись до наших дней разбросанным по письмам и черновикам. Может быть, однажды оно выйдет за пределы научных монографий: самые невероятные социальные утопии иногда получают путёвку в жизнь. А может быть, так и останется предметом исследований историков и филологов, избравших областью научных изысканий наследие Константина Леонтьева.

Владимир ТИТОВ

Пыль Творения

Все взрослые сначала были детьми, только мало кто из них об этом помнит.

                                                                                 Антуан де Сент-Экзюпери

Мне иногда кажется, что всех людей можно разделить на тех, в ком живёт их детство, и на тех, кто забыл о нём. К первой категории относятся художники кисти и пера, учёные и вообще все хорошие люди. Ко второй - политики, чиновники, карьеристы всех мастей[?] Думаю, что преступники – это те, у кого не было детства.

Человек, о котором пойдёт речь, написал две повести о детстве: "Начальник связи" и «Смеяться и свистеть». Имя его – Юрий Нечипоренко. Он биофизик. Он преподаватель МГУ. Он писатель. И… он помнит своё детство. И эта память определяет его жизненный путь, его поступки, пристрастия и, наконец, литературный жанр. Книги Юрия Нечипоренко выпускает московское издательство с весёлым названием «ЖУК», что расшифровывается как «живая умная книга».

Параллельно со взрослой жизнью учёного и преподавателя живёт в душе автора мальчик, озорной, вдумчивый – герой его повести, он сам. Он создал запоминающийся образ отца, лётчика, «начальника связи». Но главное в его повестях – это способность автора одухотворять всё, что встречается на пути. Он помнит Вербу (так и пишет с прописной буквы, словно это женские имя) – огромное старое дерево в густонаселённом дворе детства. Как собирались под её кроной и стар, и мал. И как все любили Вербу, и Верба любила их. И как взрослый мальчик, покинувший этот дом и двор, приехал сюда однажды и увидел, что Верба срублена под корень. Новые жильцы, как видно, были из той породы людей, которые не помнят своего родства, своего детства.

Память о детстве животворна. Она способна одухотворить даже… пыль, даже предметы из железа. Взрослый мальчик Юрий Нечипоренко так пишет о газике, словно это не машина, а живое, милое, наивное существо со своим характером. Оно может радоваться, ощущать поэзию природы, даже ликовать от счастья, мчась по летней ночной днепровской степи: этот газик хлопает в ладо[?]и, «аплодируя всей этой пыльце, ночи и своей силе». Автор никогда не писал стихов, но его проза – это проза поэта: «Эта ласковая пыль состоит из цветочной пыльцы… Пыль занята размножением всего цветущего – это семена жизни». Ну кто ещё так опоэтизировал пыль! Разве только автор этого опуса в своей повести о детстве «Зелёный велосипед на зелёной лужайке»: «Пыль была такая нежная, что даже пух не мог сравниться с нею. Я шла и думала: и почему люди так плохо относятся к пыли?» Юрий Нечипоренко пошёл дальше. У него пыль участвует в сотворении жизни.

Предвижу, что кто-то, прочитав эту статью, вознегодует: и о чём только пишет этот рецензент и чем восхищается, вместо того чтобы уделить больше внимания живым людям: отцу, матери и вообще серьёзным проблемам детства?! И тогда в своё оправдание я приведу опять-таки слова Экзюпери, вложенные в уста Маленького принца: «Я знаю одну планету, там живёт такой господин с багровым лицом. Он за всю свою жизнь ни разу не понюхал цветка. Ни разу не поглядел на звезду. Он никогда никого не любил. И никогда ничего не делал. Он занят только одним: он складывает цифры. И с утра до ночи твердит одно: «Я человек серьёзный!»... А на самом деле он не человек. Он гриб».

Книги о детстве учат читателя видеть звёзды, наслаждаться ароматом цветка, ощущать боль дерева так же чутко, как и боль человека. Не потому ли детская литература важна не только детям, но и взрослым, сохранившим в себе ребёнка. Недаром Юрий Нечипоренко ведёт проект «Для тех, кому за 10» в издательстве «ЖУК»…

ПЯТИКНИЖИЕ № 15 (2013 г.)

Детская литература

Анника Тор и Пер Тор. Маяк и звёзды. - М.: Самокат, 2013. – 184 с. – 5000 экз.

Анника Тор – плодовитая шведская писательница, сочиняющая книги для детей и подростков. Охарактеризовать их можно так: если вам нравятся "Серебряные коньки" Мери Мейп Джодж, скорее всего, и книги Анники Тор придутся по душе. Она пишет сдержанно, увлекательно, просто. Сентиментально, но без описательных длиннот и откровенных поучений, хотя в её книгах всегда понятно, кому сочувствовать. «Маяк и звёзды» – хороший образец творчества Анники. Это незамысловатый рассказ о честной бедности работящей шведской семьи, о давней семейное обиде, о хороших детях, помогающих взрослым, даже когда те не очень внимательны к ним. Действие происходит в 1917 году, но здесь, в скандинав­ском захолустье, никто и не слыхал о революции в России, а от войны в Европе доносятся еле слышные раскаты. Зато на маяке, указывающем кораблям путь во мраке среди волн, творится своя локальная история, и, конечно, без детей ничего бы не получилось[?]

Биография

Михаил Фёдоров. Человек Чернозёма. – Воронеж: ГУП ВО «Воронежская областная типография – издательство им. Е.А. Болховитинова», 2012. – 992 с. – 1000 экз.

В книге рассказывается о судьбе бла­гочинного Николая Троепольского и его сына, писателя Гавриила Троепольского, которые всею жизнью были связаны с Чернозёмным краем. Отец Николай был обвинён органами ОГПУ в контрреволюционной работе и расстрелян в 1931 году. Сын впитал от своего отца любовь к Отчизне, сменил учительство на агрономию, написал много повестей, вошедших в сокровищницу русской литературы, и в первую очередь, конечно, «Белый Бим, Чёрное ухо». Троепольский вошёл в литературу через Твардовского и его «Новый мир». Земляки потом спохватились: как это проглядели такого писателя. Он прожил большую, тяжёлую, честную, полную любви к людям жизнь. «Традиционно литература служила поводырём в русской жизни, а русские писатели занимали место духовных авторитетов, без малого – пророков. Таким человеком стал для начинающего писателя Михаила Фёдорова наш воронежский классик Гавриил Николаевич Троепольский» – это строки из рецензии В. Лиходзиевского.

Литературоведение

Наталья Шубникова-Гусева. Объединяет звуком русской песни…: Есенин и мировая литература. – М.: ИМЛИ РАН, 2012. – 528 с. – 800 экз.

Глубокая академическая работа док­тора филологических наук, ведущего сотрудника ИМЛИ Натальи Шубниковой-Гусевой объединяет исследование жизни и множества текстологических источников и аспектов творчества С.А. Есенина, истории и специфики переводов, а кроме того, выводит читателя в ещё более широкое культурное пространство – драматическое разноголосье русской эмиграции, которая немало раскрылась через своё отношение к поэту. Жизнь Есенина была текстом, который он писал произвольно, но Шубникова-Гусева с замечательной убедительностью показала, насколько сложен и продуман был этот текст. Русский самородок, с лёгкостью цитировавший Шекспира, Флобера и «Калевалу», он более всех любил Пушкина, и поэтому тоже был русским самородком в превосходной степени, живым примером всемирной отзывчивости и национального своеобразия. В приложение включены редкие и впервые публикуемые работы зарубежных авторов о Есенине. Можно лишь пожалеть, что тираж книги более чем скромен.

Поэзия

Виктор Кирюшин. Неизбежная неж­ность. – М.: Вече, 2012. – 255 с. – 1000 экз.

Поэт, публицист, переводчик Вик­тор Кирюшин – лауреат всероссийских и международных литературных премий и конкурсов. Корреспондент многотиражной газеты «Машиностроитель» Брянского машиностроительного завода, главный редактор областной молодёжной газеты, главный редактор книжного издательства «Молодая гвардия», главный редактор журнала «Очаг», с 2005 года – главный редактор журнала «Сельская новь». Его лирика позволяет говорить о безупречном вкусе и абсолютном поэтическом слухе автора. Его стихи рождаются, как пишет критик В. Серков, «при погружении… в гармонию природы затем, чтобы, переплавив в своей душе переживания, образы, мысли, чувства, да просто предощущения, настроить свой организм на приём диктуемых небесами строк, с виду незамысловатых, но всегда с философским подтекстом»:

...Вселенная без края и конца

Вселяла б ужас до последней клетки,

Когда б не трепыхался у лица

Листок зелёный с муравьём на ветке.

Поэзия Виктора Кирюшина негромкая и на удивление интеллигентная.

Проза

Эрнест Хемингуэй. Проблеск истины / Перевод Н. Красникова. – М.: Астрель, 2013. – 384 с. – 12 500 экз.

Книга нобелевского лауреата, выдающегося американского писателя XX века впервые вышла на русском языке. Американские литературные издания уже наградили её эпитетами в превосходной степени: «Проблеск истины» – великое событие в мире литературы!» (Newsweek); «Провокационная, жёсткая, затягивающая проза!» (Booklist). Это история о последнем африканском сафари Хемингуэя и его жены. 1953 год. Эпоха знаменитых «белых охотников» в Африке уходит в прошлое, Чёрный континент раздирают восстания и гражданские войны. Однако Хемингуэй в последний раз пытается вернуть ушедшее. И, продолжая тему «Льва мисс Мэри», он вместе с женой отправляется в Африку… Автобиографические мотивы тесно переплетаются здесь с вымыслом, публицистические мотивы – с литературными. «Ты никогда не отчаиваешься, Эрни?» – спросил друг у Хемингуэя. Ответом на этот вопрос стала книга «Проблеск истины». К сожалению, великий американский писатель не успел её закончить, и к печати рукопись подготовил его сын Патрик.

За что воевала Россия в 1813 году?

Эту войну, которую Россия вела 200 лет назад в Европе, можно назвать "незнаменитой". В народной памяти она осталась в тени «грозы 1812 года».