Мифы нового времени

Прощай, сдобная, мягкая Алкмена! Ничего не поделаешь такая судьба. Я мечтал разделить с тобой ложе, но у меня есть друг, для которого я пожертвую всем. И потому, ступай себе в дом законного мужа, моя драгоценная. И да сбудется назначенное мойрами. Против которых кто же возразит?

И он отнёс влюблено глядящую на него Алкмену на порог царского дворца в Фивах, где и нашёл её в ближайшее время Зевс в облике Амфитриона, и предначертанное сбылось.

И долго потом метели да вьюги заносили луга, обмётывали горные кряжи, а с небес обрушивалась такая хлёсткая крупа, какой не помнили ни деды, ни прадеды. Может, месяц. А то и год. Равнины поседели от снега, а люди забыли блеск звёзд на бархатах отца его Астрея. И только румяная Эос сумела раздвинуть, наконец, тучи и обнять буйную голову сына ласковыми руками, и тот, всхлипнув, уткнулся носом ей в розовые пальцы. И тогда взошло солнце и согрело выстуженный мир. И всё пошло своим чередом, как шло и доселе.

Такая вот история приключилась в древние времена, когда по земле ходили титаны, и зелёные дриады жили в деревьях, и солнце с вышины глядело на землю человеческими глазами….

Инна Нургалиева

Арахна

Я родилась в Лидии, в семье небогатого торговца тканями. Моя мать все свое время проводила в маленькой пристройке во дворе дома, дверь которой была постоянно распахнута настежь, пропуская скудный дневной свет, сочащийся с огороженного со всех сторон квадратного участка земли. Двор был вымощен каменными плитами, вечерами их обливали водой, сбивая пыль, и струя свежего воздуха врывалась в сонную духоту двора, словно высокая нота флейты в сумрачный гул хора. Тогда мать оставляла свой ткацкий станок, у которого проводила весь день и присаживалась на скамью, прилепившуюся к стене. Она выносила прялку, и до полной темноты пряла свою неоскудевающую пряжу, чтобы наутро превратить ее в тонкую льняную материю, украшенную скромным узором по краю, изображающим геометрические волны.

Это время суток я любила больше всего, потому что точно так же как и свою нить, мать тянула нескончаемые рассказы о прежних временах, рассказывала истории о богах и героях. Обычно я присаживалась прямо на камень у ее ног, и слушала, стараясь дышать как можно тише, чтобы не сбить рассказчицу, и только вздрагивала в самых страшных местах, вцепляясь ручонкой в край ее одежды. Иногда к нам присоединялся и отец, возвращавшийся из торговых рядов довольно поздно. Он приходил оттуда, где нам с матерью было запрещено появляться, ведь женщины издревле вели свою размеренную жизнь в гинекее, занимаясь своими женскими делами в пристройках во внутреннем дворике. Так жила моя мать, так жила ее мать, так буду жить и я, когда выйду замуж. Отец приносил другие истории, не похожие на сказки матери, но не менее интересные. По его рассказам я знакомилась с жизнью города, который совсем не знала, потому что город принадлежал мужчинам.

Мы не были бедными. Стены нашего небольшого дома были украшены фресками, написанными дядей – братом отца. Пусть они были наивными и неяркими, но придавали уют нашим комнатам, а я с самого раннего детства научилась узнавать богов, любовно выписанных не очень искусной рукой. Необыкновенные истории, рассказанные матерью, цветные картины в сумраке засыпающего дома, сказочным образом переплетались в голове, и тогда я видела сны. Яркие красивые сны, в которых жизнь расцвечивалась всеми красками, какие только мог представить себе ребенок, не избалованный яркими впечатлениями. Часто я оставалась во власти своих снов и после пробуждения, и тогда словно грезила наяву. Усевшись в каком-нибудь укромном уголке, я мысленно путешествовала по лесам и полям, становясь то дриадой, то музой в свите Аполлона. Иногда я сочиняла свои истории и рассказывала их кентавру с добрым лицом, изображенному на одной из стен моей комнаты. Я знала один секрет, что если смотреть на него очень долго и не моргать, то кентавр оживает, отделяется от стены и начинает двигаться. Я была уверена, что если смогу удерживать взгляд очень долго, то, в конце концов, он оживет полностью, обрастет плотью и станет другом, с которым я смогу играть в любые игры. Ведь у меня совсем не было друзей, не было даже братьев и сестер, только, вечно занятые, отец и мать.

В день, когда мне исполнилось шесть лет, отец подарил красную ленточку для волос, а мать маленькое веретено. И в тот же день, после праздничной трапезы, меня усадили в пристройке на низенькую скамейку. В просторной комнате до самого потолка громоздились деревянные полки, с уложенными на них мотками готовой пряжи разных цветов. Были здесь желтоватые из неокрашенного льна, отбеленные до синевы, голубые, выкрашенные составом из лепестков цикория. Были темно зеленые, которые красили соком мха, и даже драгоценные – шафрановые и пурпурные. Их было меньше всего. В дальнем углу притаились мотки серебряных и золотых ниток, которые вплетались в кайму самых дорогих тканей, предназначенных для богатейших жителей города. И среди всего этого великолепия сновала наша единственная рабыня – чернокожая Уарда, которую давным-давно мой отец привез из Египта. Она тоже проводила всю свою жизнь на женской половине дома, готовила еду, убирала, а здесь в мастерской перематывала готовую пряжу, отбеливала ее и красила. Передо мной на зубцах прялки клубилось облако расчесанного льна, и я потянула первую в своей жизни нить. Мне было обещано, что из первых своих ниток я сотку себе покрывало на голову – широкий длинный кусок ткани, моду на которые недавно завезли варвары.

Так я сидела, предаваясь мечтам, а руки делали свою работу. Никогда еще мне не было так легко и покойно, словно давно таившееся в моих пальцах умение, вдруг вырвалось на свободу. Мне казалось, что через пальцы проходит лунный луч гладкий и тонкий, как игла, и сам собой наматывается на веретено, которое крутится у моих ног с тихим жужжанием. Перед моими глазами проплывали картины, одна чудеснее другой, и скоро, убаюканная монотонным звуком веретена я впала в странное состояние полусна.

Очнулась я от крика Уарды:

– Госпожа! Боги наградили нашу маленькую Арахну небывалым даром! – кричала она, рассматривая нить, намотанную на веретено. – Мир не видел еще такой тонкой и ровной нити!

Веретено вздрагивало в ее руках, обмотанное, сияющей лунным светом, пряжей. Мать подошла ближе, чтобы рассмотреть мою работу, как вдруг упала на колени, закрыв голову руками, и запричитала:

– Афина накажет ее, вот увидишь. Не дозволено смертной прясть лучше богини.

До позднего вечера, успокаивал ее, вернувшийся из города отец. Говорил, что мое умение, это дар Афины, а никак не проклятие. И что божественная пряжа все равно была бы лучше моей, так что и волноваться не о чем. Но мать была неостановима в своем горе. Я слушала их приглушенные голоса, и не знала, радоваться или наоборот – рыдать. Но одно я знала наверняка – мой жизненный путь был отмечен самими богами.

Наутро я с радостью принялась за работу. А через две недели уже сидела у маленького ткацкого станка, создавая свою первую в жизни вещь – головное покрывало. Я решила выткать на нем гирлянды цветов, которые в изобилии росли в каменных вазах у парадных дверей дома. Это были маленькие разноцветные цветы с тонкими лепестками, заканчивающимися зубчатым краем и желтой серединкой. Из-под моих пальцев выходило необыкновенной красоты полотно, сотканное из тончайших нитей, полупрозрачное как туман, искрящееся всеми цветами, какие я только могла добыть с помощью наших, довольно скудных, красок. Уарда выкрасила мои нитки в голубой, зеленый и желтый цвета, так как эти красители были самыми дешевыми. Но я вымолила ее пожертвовать каплей пурпура для моего самого маленького клубка. Располагая такой бедной гаммой, я старалась сочетать цвета так, чтобы они оттеняли друг друга, усиливая яркость. Не то, чтобы я знала все эти тонкости, но стоило мне сесть за работу, как я впадала в какой-то транс и руки делали все сами, в то время как мысли бродили где-то далеко от нашего дома. Мать иногда подходила, смотрела на мою работу, но ничего не говорила, а лишь горестно качала головой, словно каждый ряд ткани добавлял лишнюю каплю в чашу ее страха. Когда моя работа была закончена, она сказала, что негоже маленькой бедной девочке носить такие роскошные вещи и, не обращая внимания на мои слезы, спрятала покрывало в сундук. Больше я его никогда не видела, но, думаю, что отец продал его кому-то за большие деньги, потому что жизнь нашей семьи начала улучшаться. В доме появились красивые вазы, у матери дорогие украшения. Мне же отец приносил целые блюда сластей и необыкновенные игрушки, с которыми у меня не было времени играть. Ткани одна красивее другой выходили из-под моих пальцев, и слава о необыкновенной мастерице достигла всех уголков Лидии, а потом вышла и за ее пределы. Заказы сыпались один за другим. Так прошло несколько лет.

Однажды, я получила необыкновенный заказ для храма самой Афины. Мне предстояло одеть мраморную статую богини. Жрец храма специально приехал в Лидию, чтобы посмотреть на "чудесного ребенка", как меня тогда называли, и лично проследить за работой. Это был пожилой человек, почти совершенно лысый и болтливый. От него мы узнали обо всех слухах, которые бродили среди народа. Многие утверждали, что мои ткани исторгают прекрасную тихую музыку, а мой талант является даром не Афины, а Аполлона. Кое-кто даже утверждал, что я полубогиня – дочь самой Афины от смертного человека, моего отца. Но эту глупость моя мать опровергла сразу же, призывая в свидетели саму Илифию. Она прекрасно знала, чьей дочерью я являюсь. Слушая все эти сплетни, я ни на минуту не останавливалась, создавая пеплос для статуи Афины. И когда он был готов, я поняла, что это лучшее из того, что до сих пор было выткано моей рукой. Я изобразила по полотну сценки из жизни богини, а край украсила традиционным рисунком, отдавая дань уважения умению моей матери. Тончайшее полотно сверкало золотом и пурпуром, достойное украсить плечи не только статуи, но и самой Афины.

Всей семьей в сопровождении жреца, мы отправились в храм. Это было долгое путешествие, переполненное впечатлениями, от которого у меня осталось лишь ощущения пестроты и шума. Хотя один момент я помню совершенно ясно даже и теперь. Мы вернулись в храм, чтобы перед отъездом в последний раз полюбоваться статуей Афины, укутанной в мою ткань. Статуя была изваяна из белого мрамора, а ее лицо – раскрашено. Особенно поражали глаза, художник хорошо потрудился, пытаясь придать им живой блеск. И теперь богиня смотрела на всех пронзительным взглядом светло-карих глаз которые, казалось, следовали за тобой, в какой части храма ты бы не находился. Я смотрела на нее и переполнялась чувством гордости, впервые в жизни осознавая, что и вправду являюсь непревзойденной мастерицей. И тогда мне вдруг показалось, что статуя шевельнулась. Она качнула головой и уставилась на меня с непередаваемым выражением неприязни и недовольства. Она нахмурилась, и вертикальная складка прорезала гладкий мраморный лоб. Я была склонна отнести это к играм чересчур развитого воображения, хотя почувствовала легкую обиду.

– Ну и пусть, – пробормотала я. – Пусть я тебе не нравлюсь, но стоишь ты здесь на всеобщее обозрение в моих одеждах.

Богиня вновь зашевелилась, с трудом задвигались руки. Статуя повела плечами и драгоценный пеплос скатился с нее к подножию. Я увидела, что мраморная нога в сандалии приподнялась и опустилась на край ткани.

– Плохо закрепили, – пробормотал жрец. – Никогда не сделают как надо. Эй, вы! – закричал он громко. – Поправьте, что там у вас?

Двое рабов подбежали к статуе. Один подхватил ткань и потянул:

– Она застряла! Не могу вытащить.

Край одежды был придавлен мраморной пятой, но, как видно, никто кроме меня не понял, что же произошло на самом деле. Раб дернул сильнее, раздался треск, и драгоценная ткань разорвалась пополам.

– Плохая примета, – пробормотал отец.

А мать лишь всхлипнула, низко наклонив голову.

Печальным было наше возвращение домой. Богиня отказалась принять мой дар. К тому же, матушка в пути занемогла и на второй день испустила дух. Лихорадка унесла ее прежде, чем мы отряхнули дорожную пыль у порога своего дома.

Выждав положенное количество дней, я вновь принялась за работу. Мой дар не иссяк, и ткани получались одна прекраснее другой. Но теперь я не старалась угодить богам, а изображала их такими же, как и людей. Со всеми страстями и недостатками. Изображенные мною боги предавали, завидовали, ненавидели. Они обжирались на своем Олимпе мясом и фруктами, до полусмерти упивались вином и лежали потом подобно свиньям в собственной блевотине. Афину же я вообще вычеркнула из своей жизни, не пела больше ей гимнов и не ткала ее изображений. В своей работе я поднималась над всеми этими бессмертными и мстила, являя людям истинное лицо их богов. Выплакав все слезы, я не могла забыть завистливое и жестокое лицо Афины. Напрасно увещевала меня Уарда, умоляя выпросить прощение за свою гордыню и строптивость. Я оставалась глуха ко всем доводам рабыни, отмахиваясь от нее, как от назойливой мухи. Я отправляла ее к другим богам, богам родного Египта, и просила не вмешиваться. Она бормотала какие-то длинные фразы на не понятном мне языке, но как видно, ее боги были такими же, как и наши глухими и беспощадными.

Шли годы. Мой отец настолько одряхлел, что уже не мог ходить в торговые ряды, и целыми днями не покидал ложа. Впрочем, ходить куда-то необходимости не было – заказчики сами приходили в наш дом, и работы меньше не становилось. Чуть позже я поняла, что Афина не удовлетворилась тем, что забрала мою мать. Исподволь, она продолжала бороться со мной, лишив мое лицо привлекательности. В детстве я обещала стать красавицей, с правильными, почти божественными чертами лица. Мои белокурые волосы вились крупными локонами, а голубые глаза сияли внутренним светом. Теперь же, мое лицо изменилось настолько, что я не узнавала себя в зеркале. Черты заострились, а кожа потемнела как у рабыни. Ввалились глаза, став мертвыми и безжизненными. А роскошные волосы поредели и повисли прямыми тусклыми прядями. Мне уже было двадцать лет, но ни один мужчина не пожелал взять меня в жены. Они заказывали ткани для своих невест и возлюбленных, обращаясь со мной так, словно я была всего лишь мужчиной и ремесленником. Даже к Уарде я относилась человечней, чем все эти молодые люди ко мне, к свободной гречанке. И, испытывая разочарование, я вновь набрасывалась на работу, чтобы забыться и показать ненавидящей меня, что моя ненависть сильнее.

Однажды я сидела у стены пристройки, давая отдых онемевшим рукам, и в этот момент Уарда ввела в наш дворик древнюю старуху. Думая, что это новая заказчица, я встала со скамьи и поклонилась ей. Старуха выглядела неопрятной, все ее одежда пропиталась пылью, пыль въелась в морщины, отчего ее лицо казалось татуированным наподобие лиц варваров. И было понятно, что у нищей старухи нет, и не может быть, денег на оплату моей работы. Хотя она могла быть чьей-то служанкой. Я молчала, выжидающе глядя ей в глаза, но старуха, вместо того, чтобы рассказать, зачем явилась, проковыляла на середину двора, бухнулась на колени и принялась обеими руками рвать свои жидкие седые космы, выражая, таким образом, крайнюю степень горя. Уарда участливо протянула руки, чтобы помочь ей подняться, но из беззубого рта вдруг понеслись неистовые крики, заставившие мою рабыню отступить.

– Арахна! – завопила старуха, заставив меня вздрогнуть. – Послушайся моего совета – перестань мстить богам! Упади в пыль и моли Афину о прощении. Прилюдно откажись от своего дара, сожги прялку и станок, покайся! И она простит тебя!

В возмущении я выпрямилась во весь свой рост, мне предлагали отказаться от последнего, что еще оставалось. От самого ценного, что было дано от рождения.

– В чем я виновата перед Афиной-Палладой? – спросила я старуху. – Может быть в том, что уже много лет являюсь источником ее зависти? Но разве это моя вина? Не я ли возносила хвалы ей во времена детства? Не я ли ей посвящала каждый кусок ткани, созданный вот этими руками? Не я ли одела ее изображение в храме? Так пусть же Афина сама явится сюда и победит или проиграет в честном состязании.

Не успела я это проговорить, как все вокруг задрожало и заходило ходуном, прогремел гром, и молния ударила о землю. Старуха рассыпалась как пыль и вместо нее я увидела прекрасную величественную женщину в белых одеждах. Ее золотые сандалии почти не касались каменных плит дворика, она словно парила, излучая немеркнущее сияние. Но лицо ее было мрачно, а рот кривился в злобной гримасе.

– Я здесь, Арахна, – воскликнула Афина. – Я принимаю твой вызов.

– Откажись, – прошептала за моей спиной Уарда. – Ты погубишь себя.

Но что ценного было в моей жизни, чего бы я боялась потерять? Не раз смертные выступали против несправедливости богов Эллады, и хотя всегда это кончалось плачевно, но есть в жизни человека что-то более ценное, чем смиренные гимны во славу Олимпа. Я поклонилась богине и направилась в пристройку, чтобы сейчас же начать состязание. Когда через пару минут я выглянула наружу, двор был пуст, Афина удалилась, возмущенная моей новой дерзостью, к богам нельзя поворачиваться спиной.

Ровно через месяц, день в день мое покрывало было готово. Никогда я еще не работала с таким тщанием. Тончайшее, почти прозрачное полотно, сверкало золотыми и серебряными звездочками, по краю вились гирлянды из цветов нежнейших оттенков, а в центре я изобразила множество сцен из жизни богов. Мои боги были такими же, как и люди, слабыми и одержимыми страстями. Минута в минуту появилась Афина-Паллада, держа в руках покрывало собственной работы. Оно было далеко не таким красивым, как мое. Посередине красовался Акрополь и сама Афина, спорящая с Посейдоном за власть над Аттикой. Как раз тот самый момент, когда богиня в шлеме и доспехах, вонзила копье в землю, из которой поднялась священная олива. Ее покрывало воспевало силу богов, в то время как мое утверждало, что боги слабы.

Афина подняла руку, и высоко в небесах я увидела золотой трон, в котором восседал сам Зевс, вызвавшийся судить наше состязание. И двенадцать светлых богов Олимпа располагались вкруг него. Все-все желали в этот день присутствовать при споре, точно так же, как было изображено на покрывале богини.

– Смотри, отец, – воскликнула Афина, – эта смертная оскорбила нас всех. Она не уважает богов.

Зевс поднялся во весь рост, выбирая победителя, и оливковая ветвь опустилась прямо в руку Афины. Она победила. Засмеявшись, обернулась ко мне и больно ударила по плечу челноком, который держала в другой руке. Состязание было окончено, боги вновь показали себя несправедливыми, падкими на лесть, тиранами. В мгновение ока потемнело небо, и золотой трон скрыли тучи, лишь Афина, потрясая пальмовой ветвью, смеялась надо мной громким смехом.

Не выдержав позора, заливаясь слезами я поторопилась скрыться в пристройке, оттолкнув по пути Уарду, кинувшуюся со словами утешения. Внутри все оставалось на своих местах, но потускнели сверкающие мотки ниток, а начатое полотно на станке, превратилось в кусок грубой неровной ткани. Мой дар был безжалостно отнят.

Тогда я свила из нитей крепкую веревку, сделала петлю, и привязала ее к балке на потолке. Меня больше ничто не связывало с жизнью. Я просунула голову в петлю и оттолкнулась от скамьи. Сладостный мрак уже окутывал все мое существо, но в эту минуту раздался скрип двери. Я почувствовала, как что-то коснулось моего, почти уже безжизненного тела и услышала такой знакомый и такой ненавистный голос:

– Живи непокорная. Ты будешь жить вечно и вечно тянуть свою нить. С утра и до вечера ты будешь ткать из нее полотно только для того, чтобы прокормиться, и все твои потомки будут нести на себе твое проклятие.

Я вновь увидела свет, и исчезающее в воздухе лицо богини. Тело мое сжалось, и с обоих боков его вытянулись восемь черных суставчатых ног, каждая из которых заканчивалась отвратительным крючком. Шея исчезла, и я не могла повернуть голову, чтобы осмотреться, пока цеплялась за край петли. Потом неуклюже упала со стуком на пол, и изо всех сил побежала в самый темный угол комнаты. Афина превратила меня в самое отвратительное и самое гонимое существо на земле – в паука.

С тех пор прошли тысячи лет. Канули в Лету боги Олимпа вместе с моим народом. Появились новые грозные боги, которые теперь безжалостно расправлялись со своими последователями. А я как ткала паутину, так и тку ее до сих пор, не в силах сбросить с себя проклятие, замешанное на самой страшной силе – на зависти. Я смотрю на вас из темного угла и очень хочу крикнуть:

– Люди, не создавайте богов! Ведь за их первоначальным очарованием грядут муки и смерть. Так было и так будет!

Но уста мои скованы печатью молчания, и история противостояний вновь и вновь разворачивается перед моими глазами, а помешать этому я не в силах.

Геннадий Лагутин

Анакреонт

О, Зевс Великий и могучий! Зевс – громовержец! О, Боги, всемогущие и всевластные! Почему вы стерли в памяти эллинов и их потомков сказание о победителе варваров, славном воине Анакреонте? В чем провинился перед Вами человек, дела которого заставляли трепетать от восторга и восхищали всю Элладу, который был героем эллинов, таким героем, что каждый юноша мечтал повторить его подвиги? Неужто так велика вина его, что, уничтожив Анакреонта, в прах превративши, вы боитесь памяти о нем? Одумайтесь, великие Боги!

Закутанный в шерстяной плащ, всадник приближался к узкому входу в Касталийское ущелье. Измученный дальней дорогой, серый конь уже с трудом передвигал ноги, время от времени ржал жалобно, словно напоминая хозяину, что необходим отдых. Однако всадник безмолвствовал. Его одолевали тяжелые думы, и ничто сейчас не в состоянии было отвлечь от них. День клонился к вечеру, становилось сумеречно, а это означало, что поутру он, великий воин Анакреонт, вступит в сражение с охраняющими ущелье от гостей непрошеных и, может случиться, погибнет в схватке. Но смерть не страшила его. Страшило его, что, погибнув в схватке с Ужасом ущелья, он так и останется в неведении, и там, по ту сторону черной реки Стикс, уже никогда не получит ответа на свой вопрос. Наконец всадник остановился и слез с коня, который даже вздохнул облегченно. Хозяин освободил его от седла, навьюченных мешков, и показал на, бьющий из-под камня, родник.

– Ступай, Филеб, попей! Вода там!

Сам же, развязав тесемки плаща, распахнул его, но не сбросил с плеч, было прохладно. Из одной сумы он достал лепешку, присел у камня и стал утолять голод, запивая хлеб вином из тыквенного сосуда. Напившийся воды конь звучно хрупал, поедая густую траву, покрывавшую землю.

Огромная горная страна расстилалась вокруг. Еле видимые в темноте нагромождения скал, горные гряды. Холод и тишина. Крупные мигающие звезды, казалось, приблизились к поверхности, и до них можно было дотянуться рукой.

Незаметно для себя Анакреонт уснул – сморила усталость. От места последнего ночлега они двигались, останавливаясь только за тем, чтобы перевести дыхание и напиться в каком-либо ручейке, множество которых прорезало эту землю.

Пробудился он рано, еще до восхода солнца. Пора было продолжить путь к цели, ради которой он оказался здесь. Анакреонт умылся в ручье, позавтракал остатками вчерашней лепешки и глотком вина.

Из мешков он стал доставать снаряжение и надевать на себя, постепенно превращаясь в тяжеловооруженного воина гоплита. Помимо обычного вооружения, Анакреон прицепил еще один меч, лук и колчан, набитый стрелами. Он взял в руки длинное копье с широким лезвием, но, вспомнив что-то, отставил его в сторону.

Свой шерстяной плащ он погрузил в ручей и долго держал в воде, пока тот не набух от влаги. Затем накинул его на плечи. Если верить преданиям, это могло ему помочь, хотя очень стесняло движение. Снова взяв в руки копье, он подозвал свистом коня, который бродил недалеко, выщипывая траву.

– Прощай, мой верный Филеб! – сказал Анакреонт и на минуту прижался лицом к морде коня. – Теперь ты свободен. За мной не ходи! Если до вечера я не вернусь, уходи совсем! Спасибо тебе, мой боевой друг!

Конь печально заржал.

– Я сказал – за мной не ходи. Ты будешь мне мешать. Прощай! – и шагнул в сторону ущелья.

 Впереди ждала его неизвестность. Конечно, перед таким важным делом надо было бы вознести хвалу Богам, просить о даровании успеха, принести им жертву, однако как было это сделать, если то, на что он сейчас шел, Богам неугодно и можно было даже ожидать их возмездия.

 «О Боги, Боги! Замыслы и дела Ваши непонятны простым смертным!» – подумал Анакреонт, остановившись у входа в ущелье.

Лишь один день в году, седьмого бисия, (середина февраля – середина марта. Прим. автора) Боги разрешали вход сюда. И люди спокойно проходили через ущелье, выходили к Оракулу, где внимали прорицаниям пифии и надеялись получить ответы на свои вопросы.

 Во всё остальное время вход в ущелье был под запретом Богов, но находились смельчаки, которые запрет нарушали и шли, пытаясь пробиться к трону пифии, чтобы задать вопросы… Однако никто из их назад не возвращался, и что с ними происходило после того, как они входили в ущелье, было неизвестно. Об этом говорили только шепотом, дабы не разгневать Богов. Так складывались легенды об Ужасе ущелья.

Теперь с этим Ужасом предстояло встретиться ему, воину Анакреонту. Да, аэды не лгали, вот она, неприметная тропинка, уходящая вглубь ущелья, освещенная сумрачным светом, словно стекающим с серых и черных скал.

Анакреонт быстро, насколько позволяло тяжелое вооружение, но осторожно, шел вперед. И вот увидел кучки белых человеческих костей и скалящих зубы черепов, отполированных ветром и дождями, разбросанных здесь и там дальше, насколько можно было видеть. Черепа ухмылялись, словно злорадствуя над тем, кто стоит здесь еще живой, но уже и жизни неподвластный. Когда-то все они были живы, полны надежд и сил…

Кого привела сюда жажда славы, кого гордыня, кого алчность. Но всех уравняла эта неприметная тропа, здесь заглохли дыхания и остановились сердца, разметав мечты по скудной траве. Здесь погибали один за другим. Но, бросая вызов запретам Богов, снова и снова, сюда приходили новые, чтобы в свою очередь остаться здесь навсегда.

Исчезали их останки только перед разрешенным для прохода днем, но после дня разрешенного, до такого же дня через год, наполнялось снова ущелье веселыми черепами и белыми костями, чтобы задумался очередной смельчак – безумец, стоит ли продолжать путь дальше.

Интуиция воина не подвела его. Услышав странный свистящий шелест сверху, Анакреонт отпрыгнул в сторону. Огненный цветок расцвел на том месте, где он только что стоял. Сверху падали вниз черные большие птицы, плевали огнем, пытаясь попасть в Анакреонта. И начался этот смертельный танец его на старой тропе. Анакреонт уворачивался от огненных сгустков, что, падая на землю, продолжали гореть, воспламеняя траву и сухой мелкий кустарник по обочинам. Два или три раза Анакреонт чувствовал, что в него попадали огненные плевки, попадали в спину, защищенную мокрой шерстью. Однако спину слегка поджаривало, чувствовалось даже через доспехи, видимо шерсть тлела!

Он отбросил щит и копье, сбросил плащ, успев заметить, что в трех местах шерсть уже горит.

Прыгая из стороны в сторону, задыхаясь от дыма, Анакреон и не осознал, как в его руках оказался лук и стрела.

И дернулась в полете первая птица, пронзенная стрелой, расцвела огненным факелом в воздухе, за ней вторая, третья…Они падали с неба комками огня, пронзенные стрелами Анакреонта. Был он отличным стрелком – лучником, промахов не допускал.

И птицы вдруг исчезли.

Анакреонт выскочил из задымленного места, успев захватить и щит и копье. Брать плащ не имело смысла, он уже пылал.

Тяжело опадая грудью, Анакреонт никак не мог отдышаться и откашляться от дыма. Нестерпимо хотелось пить, но воды не было. Он отыскал плоский камешек и, сунув в рот, начал его рассасывать. Стало немного легче. Первый Ужас ущелья Анакреонт прошел, только что ждало его дальше? В голове мелькнула мысль, а не вернуться ли? Но Анакреонт прогнал эту трусливую мысль и, отдышавшись, двинулся дальше, сжимая копье в руке.

И, о, чудо! Из расщелины скалы текла вода. Анакреонт вдоволь напился, смочил водой обожженные места, которые жгли немилосердно, капли птичьих плевков все же попали в него. Налив воды в шлем, он вылил ее под доспехи, спереди и сзади. Вода была холодная, и это взбодрило его. Только сейчас он заметил следы, которыми была истоптана влажная земля вокруг ручейка, что образовался от текущей из скал воды.

Следы были большими, но на вид человечьими. Кто утолял тут жажду? Какие хранители ущелья?

Со скалы напротив посыпались мелкие камешки. Земля ощутимо дрожала. Анакреонт приготовился. И вот….

Из-за скалы показался…

– О, Великие Боги! – прошептал Анакреонт. – Это же Минотавр, сын потаскухи Пасифаи и быка. Вот какую встречу мне приготовили!

Минотавр мчался на него очень быстро. Анакреонт уже видел его налитые кровью глаза на бычьей морде, когда тот метнул в него огненный диск и повернул назад. Анакреонт отразил диск щитом и взглянул, сколько у него осталось стрел. Не так много. Снова лук появился в руках Анакреонта. И вовремя, потому что из-за скалы вывернулось несколько десятков чудовищ, подобных Минотавру. Они разом метнули огненные диски, но Анакреонт присел и диски врезались в скалу. Сзади посыпались камни. Оглядываться было некогда. Тетива натянута и вот уже первое чудище крутилось на земле, стараясь руками вырвать стрелу из груди. Минотавры накатывались на Анакреонта и метали диски. Уворачиваться было нелегко: то припадать к земле, то подпрыгивать вверх, когда огненные лепешки летели на него понизу, и не всегда это удавалось. Несколько раз огонь от пролетающих дисков опалял ноги. Но стрелы летели в минотавров одна за одной и много чудищ уже валялось на земле сраженными. И наступил момент, когда Анакреонт не нащупал очередной стрелы. Минотавры атаковали его издалека, не приближались, а теперь Анакреонт мог принять бой только вплотную, иначе его поразят огненными дисками. Он снова схватил щит и копье и тут же получил сильнейший удар в центр щита, отчего не удержался на ногах и упал. Минотавры радостно взревели. Анакреонт силился подняться, поскольку в падении тяжело ударился головой о камень, и теперь земля качалась под его ногами.

Минотавры больше не метали диски, а всей скученной массой рванулись вперед на Анакреонта, который стоял, опираясь на копье и щит, не в силах придти в себя.

И только случайно, краем глаза, он увидел серую тень, промелькнувшую справа от него и врезавшуюся в толпу минотавров.

– Филеб! – прошептал Анакреон, – зачем же ты?

И отбросив щит-гоплон, рванулся вперед, на выручку своего друга. Там творилось что-то невообразимое. Минотавры окружили Филеба, который отбивался от них копытами, кололи его рогами, но конь бился, словно воин на поле битвы, хотя весь уже был забрызган кровью своей и вражьей, покрыт ранами.

Увлеченные битвой, минотавры не заметили, что Анакреонт рядом и поплатились за это. Двоих он сразу заколол копьем, а потом пустил в ход свой меч-ксифос. Разъяренные минотавры не успевали заметить, как слетали их бычьи головы с человечьих плеч – так увлечены они были расправой с Филебом. Меч сломался, и Анакреонт выхватил другой. Наконец, все было кончено. Гора коричневых тел минотавров погребла под собой верного друга Анакреонта.

Он разбрасывал эти мерзкие туши, проклиная потаскуху Пасифаю и ее соитие с быком, и, как видно, не с одним… Весь окровавленный, лежал Филеб, и когда хозяин положил его голову на колени, слабо и жалобно заржал.

– Ну, зачем же ты? Я же сказал – не ходи за мной! Что же ты наделал?

Конь снова заржал, затем по телу его прошла предсмертная дрожь, и он затих с открытыми глазами. Анакреонт не помнил, когда он плакал в последний раз, наверное, только в детстве, но сейчас слезы струились по лицу, забрызганному кровью. Анакреонт плакал и кричал, подняв голову к небу: – О, Великий Зевс! Будь милостив! Перенеси душу моего друга туда, где вечная весна и много зеленой травы! Он не виноват в моем поступке, будь милостив! Прошу тебя!

Эх, что же ты наделал Анакреонт?! После такого безумного крика Отец Богов Зевс обратил свой суровый взор на землю и стал думать, как покарать тебя, Анакреонта, пошедшего против воли богов!

По тропинке шел человек, весь забрызганный кровью и грязью, ожоги вздулись на его руках и ногах. Анакреонт еле передвигался, силы оставляли его, но он не достиг еще цели своего опасного путешествия. Шел с трудом, опираясь на копье и щит.

Страшный рев потряс воздух, эхом повторился в ущелье.